Панацея

— Ю… ты в порядке?.. Парень медленно открыл глаза, смотря на не на шутку взволнованное лицо перед собой. Его разглядывал его лучший друг — Ханамура Ёске, и от тревоги в его глазах становилось не по себе. Такой взгляд он видел последний раз тогда, когда… — Ч-что с Нанако?! — прохрипел Наруками, пытаясь встать. Тело ломило, перемешивая боль с частичным онемением, и с каждым новым осознанием и ощущением становилось лишь тревожнее. Нанако Доджима, его двоюродная сестра, вместе с его дядей и своим отцом сейчас лежали в больнице. И оба страдали по его вине. Из-за того, что Ю не смог их защитить и предотвратить как похищение сестры, так и… — Всё хорошо, — вяло улыбнулся Ханамура, подавая другу стакан с водой, — только вот ты… Знаешь ли, Ю, ты пролежал вот так вот, без сознания, целую неделю. И всю эту неделю меня…как и всех нас волновал больше вопрос: что с тобой? Ю… — Неделю?.. — парень перебил неуверенный поток мыслей рыжеволосого, всё так же пытаясь найти силы привстать. Парень рядом робко кивнул, и было видно то, как он совершенно не знает, что именно говорить. Вот так вроде, старался ухаживать за другом всю эту неделю, и успел пережить целый штурм как эмоций, так и мыслей, а сказать по сути было нечего. Иногда его сменяли — то Тедди, который заменял его сегодня на работе, то Чие, которая ещё и приносила покупную еду. Наото всё настаивала на том, чтобы обратиться к врачам или хотя бы предупредить об этом Доджиму старшего, но беспокоить и так убитого беспокойством и переломами мужчину не хотелось. В конце концов, юноша размеренно дышал, а иногда даже приходил в сознание, открывал на несколько минут глаза и снова погружался в сон. Юкико предположила, что у их лидера случилась просто напросто защитная реакция на такой сильный стресс. Что ему просто нужно хорошенько отдохнуть, столько дней, сколько ему понадобится, чтобы восстановиться как следует и продолжать быть их чудесным лидером. С этой её теорией соглашалось большинство, кроме самого Ёске. В первые, когда он только пришёл к лучшему другу в гости, он решил по шутке, в своей привычной для него манере, заглянуть к другу под футон. Его мысли в этот момент были достаточно примитивно построенными: каждый парень его возраста хранил всё самое извращённое и сокровенное под своей кроватью. Так делал и сам Ёске, а узнать специфичные интересы такого идеального лидера — его партнёра — было вдвойне любопытно. Правда он пожалел об этом сразу же, как только обнаружил то самое «сокровенное» под матрасом друга. То были вовсе не вызывающего содержания манга, ни фотоснимки нравившейся ему в тайне девушки, ни личный дневник, что было бы как раз под стать Наруками Ю. То были две маленькие баночки, одна из которых уже опустела, а другая всё ещё хранила в себе с десяток маленьких, белых таблеток. Что за лекарство подросток может прятать у себя под футоном с такой же секретностью, с которой Ханамура прятал у себя порно-журналы? Тогда — признаваться в находке было страшно. Сейчас же, когда все жители резиденции Доджима лежали в больнице, а его лучший друг оставался здесь один на один со своими мыслями, скорее всего, обвиняя себя во всём случившемся… Могло стать даже поздно. В резиденции всё было чисто. Убрано. А в воздухе в каждой комнате чувствовался аромат прошедших уютных дней. Он успел подметить много деталей быта семьи Ю: к примеру, на кухонном столе осталось стоять две кружки: в одной на дне осталось совсем чуть-чуть крепкого кофе, и он был уверен, что он был именно крепким — множество баночек с кофейными зёрнами определённого сорта так же бросались в глаза. На этой кружке, красками, неумело, был нарисован хозяин кружки — Рётаро Доджима. Он выглядел хмурым, однако вокруг него было нарисовано несколько расцветающих цветочков, а над ним светило жёлтое, аккуратное, идеальной круглой формы, солнце. «Улыбнись!» было выведено на другой стороне кружки, с некоторой неопрятностью, но с большой любовью. Но что поразило Ханамуру больше всего — на кружке рядом, поменьше, твёрдо нарисованными иероглифами было сказано: «и ты улыбайся как можно чаще». Без рисунков, однако представлять себе смущённо вырисовывающего тушью по кружке Рётаро такие милые слова — было трогательно. И крайне неожиданно. А на столе перед телевизором, на котором, должно быть, частенько засиживался Доджима старший, среди кучи документов и газет затерялись рисунки: с милыми животными или с неумело переданными пейзажами Инабы. Этот дом был полон любви, пусть даже она проявлялась в таких вот бытовых деталях. На столе девочки валялись рассыпанные бисеринки разного цвета, а рядом же лежали черновики, на которых слишком часто значилось искреннее и благодарное: «братик!». Так или иначе, Ханамуру Ёске настораживала одна лишь вещь, что хранилась под футоном его лучшего друга, племянника такого строгого, но доброго Рётаро и старшего двоюродного брата такой милой и искренней Нанако. Прошлой ночью он всё смотрел на содержимое баночек, не желая верить своим же догадкам. Ведь если они окажутся правдой, то это будет значить лишь то, что его лучшему другу всё это время…было невероятно тяжело. Ведь к наркотикам от скуки не приходят. — Ю… ты когда-нибудь… ам… — Ёске смутился, доставая из кармана одну из баночек, — это…не для здоровья, да? Лежащий, только пришедший в сознание парень лишь открыл рот, теряясь в попытках и раздумьях о том, что именно сказать. Он не помнил того, что происходило последние… точнее, за последние дни до того, как он впал в недельную кому. Было просто плохо. И он не мог перестать часами смотреть в окно, ожидая увидеть знакомые силуэты. Правда, он так и не смог никого увидеть, а стука в дверь так и не раздалось. Ему было казалось, что он снова вернулся домой: в резиденции было пусто, безмолвно, серо. И ещё страшнее ему было осознавать, что совсем недавно в этом месте царило столько радости и семейного уюта. Не щадящая его тень одинокого неудачника Наруками Ю снова начала смотреть на него в зеркало, а опиум больше не помогал. Он взял с собой его на целый год вперёд, чтобы уж точно усвоиться в новом коллективе, и даже если бы он не стал и здесь своим, то ему было бы хотя бы не так грустно. А в Инабе он оказался своим. И сейчас рядом с ним, на коленях, с обеспокоенным взглядом сидел его лучший друг… И за него волновались все из их отряда по расследованию, как никак, он стал здесь любим. И стал любим в семье Доджима, правда так и не смог найти в себе силы сходить к ним в больницу, его постоянно окутывал страх. Страх обезличенный и бесформенный, но даже без лица ему удалось лишить подростка каких либо движений и даже эмоций. Так он и сидел за котецу, который так хотел подарить своей двоюродной, любимой младшей сестре, да не успел. — Четыре… — показал на пальцах Ю, — я принял…их четыре… — Что это…— Ёске уронил таблетки на пол, — э-эй, не засыпай больше, хватит! Нельзя больше засыпать!.. Ю, чёрт, да что за… Наруками прикрыл глаза, вяло качнув головой. Правильные слова никак не приходили в голову, а глаза, высушенные то ли от сухого воздуха в комнате, то ли от нехватки воды в организме, болезненно слипались обратно. Не самое лучшее время, чтобы рассказывать что-то такое серьёзное. Да и скорее всего, каждый из его друзей не будет относиться к нему так же, как раньше, как только они узнают о такой его вредной зависимости. Это была именно зависимость, подкрепляемая безостановочными навязчивыми мыслями: вдруг, его станут любить меньше, как только действие наркотика закончится? Ведь настоящий Наруками Ю был никому не нужным, закрытым в себе, «мутным пареньком». А что являлось действием перманентно поддерживающего его наркотика, а что являлось настоящим Наруками Ю он уже, пожалуй, и не мог различать. Как и перестать начинать каждые два-три дня с белой таблетки. — Прости, — прошептал белобрысый парень, робко вглядываясь другу в глаза, — не рассказывай…им… Ханамура вздохнул, вздохнул так, будто у него кончается воздух, и этот самый вздох спасёт его от удушенья. Что и как говорят в таких ситуациях, парень не знал, а уж тем более сказать правильные вещи, будучи уже измотанным, сидящим тут ежедневно по несколько часов, видя, в каком ужасном состоянии находится его лучший друг, и после того, как Ёске узнал точную причину, по которой именно он прибывал в таком состоянии… — Как ты себе это представляешь?.. Ю, ты чуть не умер, ты это понимаешь?.. Ю скривился, ощущая в груди острую боль, то ли очередной аффект от опиума, то ли резкие слова друга. Но спорить с этим у него не было сил, да и это было правдой, как бы противно не было признавать. Но он пытался признаться в этом кому-нибудь, сразу после того, как признался в этом самому себе. Он хотел сообщить об этом сначала Наото, так как та была наиболее умной и рациональной, она точно бы знала, что именно ему делать… Или отвернулась бы от него, разочарованная до глубины души. Хотел сказать Рисэ, тогда, когда она так искренне делилась с ним всеми своими «настоящими» мыслями, «настоящая» Рисэ, с которой он смог бы поделиться настоящим «Наруками Ю». Хотел было сказать Чие, однако… — И что…приятнее тебе стало жить, зная…что твой «партнёр» перед школой, и каждой миссией, не зубы чистит и с мыслями собирается, а опиаты принимает?.. Чтобы… точно отпустило… — Опиа…отчего бы отпустило, Ю?.. — Ёске провёл ладонью по горячему лбу друга. В эту самую секунду, лидер почувствовал так же и ледяные, идущие ручьём, слёзы. Их было так много, что казалось, что сам парень стал водопадом, что его прорвало, и больше он никогда не сможет остановить стремительный поток. От слёз было дискомфортно и даже больно, от слёз не хватало воздуха, от слёз нахлынивала тревога, и одно простое осознание: Он не достоин Инабы и её людей. Ёске прилёг рядом, обнимая беловолосого парня. — Я точно не знаю, как, но мы тебе поможем…справиться с этим, хорошо? — — На следующее утро первое, что увидел перед собой Ю — так это сидящего за кухонным столом Ханамуру, который с некоторой бережностью рассматривал кружки. В голове пронеслась быстрая мысль о том, как был бы растроган рыжеволосый, получи он такой подарок от Нанако. Как никак, каждый подарок девочки оставлял каждому особое чувство благодарности и лёгкого счастья. И Нанако… Парень схватился за голову, которая разрывалась от режущих пополам его мозг мигреней. Он также вспомнил о страшной жажде, разглядывая стоящие около него сразу несколько стаканов. И он сразу же понял, почему на лице друга стояла такое разочарованное выражение лица. И почему всего его самого будто рвало на куски. У него случилась передозировка, и сейчас он точно помнил, как четыре белых капсулы вываливалось к нему на ладонь, пока он наблюдал за их плавным падением, не давая никакого отчёта своим же действиям. Не имея в мыслях ничего, ведь в тот момент перед ним плыла будто каждая серая стена помещения, в котором он находился точно вечность. Они упали ему на язык с такой же тишиной, которая стояла здесь последние несколько дней. А потом он растворился в белом шуме, поглощающим его разум и тело целиком. Ёске был прав — он чуть не умер. И теперь ему предстоит объясняться перед лучшим другом, признавая, насколько их лидер на самом деле… — Как ты?.. — тихо спросил рыжеволосый, подходя к пытающемся подняться Ю, — ты точно сможешь стоять?.. — Стоять — нет, — ухмыльнулся лидер, пытаясь привести себя в порядок, — скажи… — Нет, я не ненавижу тебя, Ю… — Ханамура улыбнулся, помогая подняться, — и прости меня…что ты через всё это сам… Наруками легонько мотнул головой, пытаясь найти правильные слова. Как он мог винить в этом кого-то, кроме себя самого? И почему в этом винит себя человек, который заботился о нём все эти дни, прекрасно зная, из-за чего именно Наруками находился в таком состоянии? И почему в этом себя обвиняет Ёске, который смог…принять что-то такое с такой верой в лидера? Потому что в себя самого Наруками давно не верил. А особенно сложно было поверить в себя сейчас, когда он чуть сам себя и не загубил. Потому что он слабый. И никчёмный лидер… — Мы должны вызвать врача, — аккуратно начал парень, усаживая старшеклассника за стол, — потому что я совершенно не знаю, как помочь тебе после…такого? И я почему-то надеюсь, что ты точно так же не знаешь. Потому что у тебя это в первый раз. И что ты вообще меня разыгрываешь. Улыбнёшься сейчас, своей странной ухмылкой, и прокричишь: ну и доверчивый же ты дурак, партнёр! И я бы рассмеялся. И испугался бы того, что тебе поверил. А я поверил, знаешь почему— — Ёске… — А… — рыжеволосый сдавленно вдохнул, отворачиваясь от сидящего напротив. В резиденции повисло тяжёлое молчание. Оно напоминало именно то молчание, которое стояло в гостиной во время того, как работал непосредственно хозяин резиденции. Когда тот перелистывал одну и ту же газету, выпуска прошлых лет, когда тот смотрел новости, тяжело вглядываясь в экран. Это молчание про себя юноша называл «застывшим». Когда долго-долго пересматриваешь один и тот же эпизод, не в способности вникнуть в его продолжение. И всегда хотелось перемотать. Назад. Назад. Назад. И никогда… — Я… не так много принимал…в принципе, — запинаясь на каждом слове, начал рушить «застывший» момент Ю, — раз в три дня…и когда было очень… — Ю-ю… — в растерянности перебил Ёске, — а как давно… — Не очень. Месяцев восемь… — В-восемь?! — Ёске снова замолчал, сжимая в руках кружку со всей силы, — чёрт, прости, я просто… Я не злюсь на тебя, хорошо?.. Наруками кивнул, в смятении замечая, что его лучший друг слишком хорошо умеет подбирать слова в такой необычной ситуации. И уже в свою очередь Ю начинал надеяться, что это всё исключительно из-за высоких коммуникативных навыков парня и опыта работы с людьми, а вовсе не из-за опыта. —Я злюсь на себя, Ёске, — просто ответил парень, чувствуя подступающую к горлу тошноту, — потому что… я это начал… н… у меня теперь всё это есть… И я знаю, что вы цените меня, и я благодарен Инабе за многое, и я благодарен своему дяде за то, что я смог почувствовать себя важным, и Нанако, и Нанако, и Нанако… Сидящий напротив протянул очередную кружку с водой, отдавая и жёлтый, совсем новый платок. По всей видимости, по щекам Наруками начинали течь слёзы, однако он уже не мог их чувствовать оттого, насколько ему было некомфортно находиться сейчас в своём теле. И слышать свои мысли. Всё жглось и обделяло холодом одновременно, всё врезалось в него выразительными образами и расплывалось водянистыми призраками. Всего в нём сейчас было намешано, и остановиться на одной лишь эмоции казалось непосильным трудом. Очередным состоянием, справиться с которым Ю было невозможно. — Я не буду заставлять тебя оправдываться передо мной, — сочувственным голосом прошептал Ханамура, — я просто хочу…я очень хочу помочь тебе, Ю. И когда тебе точно станет лучше, и когда… — Я…всегда мечтал… о друзьях, и услышать что-нибудь…подобное, — восстанавливая дыхание и придавая своему голосу более собранный вид, начал Наруками, — и у меня всё это теперь есть, вы у меня есть, Ёске, и всё точно не так, как тогда, и я теперь даже умею улыбаться, и зеркало… — парень снова сделал глубокий вдох, замечая, как быстро начал тараторить вновь. — Инаба дала мне всё, о чём я только мечтал. А избавиться… от настолько глупо полученной зависимости… — Глупо?.. — Уже не могу, — выдохнул беловолосый парень, закрывая руками глаза, — даже когда у меня такие потрясающие друзья и дядя с Нанако… Внимательно слущающий Ханамура подошёл к месту лидера, укутывая того в объятьях. — Потому что я очень жалкий… — прошептал парень, чувствуя тепло обнявшего, — как тогда, так и… — Ты не жалкий, — с лёгкой обидой начал отрицать Ёске, — ты наш потрясающий лидер. Который привлекает к себе десятки кошек… Готовит самые поразительные блюда… Получает по несколько любовных писем на дню… — Не получаю, — с усталой игривостью в глазах пробубнил Ю. — Является самым лучшим братом на свете… И самым дорогим другом недотёпы консультанта из местного супермаркета… — Ты не… — Да и вообще… — Ханамура взял за плечи парня, смотря тому прямо в глаза, мысленно отмечая про себя, насколько же неважно и на редкость непривлекательно тот сейчас выглядел, — один-один. — Ты про что?.. — Ты видел меня в самом худшем моём свете, — кивнул рыжеволосый, — теперь моя очередь быть тебе поддержкой и помочь выбраться из чего-то настолько… — Ёске, — серьёзно посмотрел юноша на друга, — пожалуйста, сходи со мной к Нанако. И к дяде… Вдох. Кроткий кивок и лёгкая улыбка — значит, его партнёр понял его без слов, как всегда. Это будет очень трудным разговором — признаваться в наркотической зависимости кому-то из родственников. А уж тем более, если этот родственник так искреннее тебя уважал и являлся первым взрослым в жизни Наруками Ю, который о нём заботился. И работал следователем. А не прикроет ли он собственного племянника на статью?.. И если его выгонят из единственного места, к которому он по-настоящему был привязан, из семьи, в которой он в первые чувствовал себя важным и значимым, из города, который подарил ему все самые щедрые дары, окутывая несчастного парня с ног до головы своей любовью — он не сможет этого пережить. Почему-то такое простое осознание даже не вызывало сомнений. Он точно не сможет принять сложившуюся ситуацию, возвращаясь обратно «домой», смотря на ночные пейзажи за запотевшим от холода окном в пустом, безлюдном вагоне. Думать о том, что эта информация так или иначе доберётся и до «родителей», думать было вдвойне пугающе. В то же время, смотря на такую уверенную улыбку Ханамуры напротив, замечая привычную его готовность к действию, вера в то, что принять его сможет и дядя… чуть преобладала над подступающей паникой. Он чуть не умер. Обратившись к опиуму как к привычному «обезболивающему» от тяжёлых состояний, (и навязчивых мыслей), он неосознанно захотел избавиться от них навсегда. Как и избавиться от себя самого. Даже если его сознание в тот роковой момент было словно в тумане, он не стал бы отрицать наличие подобного желания. Побега в царство грез навеки, где его ждала бы вечно цветущая Инаба, а дома встречала обрадованная его приходу Нанако, и конечно бы он увидел улыбающиеся глаза сидящего на своём любимом, кожаном диване, дяди. По крайней мере, его райский сад выглядел бы подобным образом. Справившись с тошнотой, (под потерянный взгляд лучшего друга, Ю всё же показал ему свою личную «аптечку», что хранилась рядом с общими лекарствами проживающих здесь, в которой находились таблетки почти от каждого симптома в случае особенно болезненных аффектов), друзья направились к местной больнице. Что и как именно говорить — собранный обычно лидер так и не смог придумать. Предугадать реакцию мужчины было полностью невозможно даже во время обсуждений новостей, что уж говорить о реакции на факт того, что твой племянник сидит на весьма специфичных «лекарствах». Но первым делом ему хотелось бы увидеть сестру. Что тоже было достаточно страшно, ведь он до сих пор чувствовал себя виноватым за случившееся с ней. Однако она не виделась с ним вот уже больше недели, и за это он чувствовал даже больше вины. И признаваться чему-то настолько светлому в своей жизни в том, насколько сильно он был слабым… Девочка, однако, как только увидела знакомый силуэт, радостно захлопала в ладоши. Насколько то было возможно с капельницами. Она выглядела всё живее и живее, точно отличалась от той слабой Нанако, которую он нёс на руках, прочь от Наматамэ, прочь от райского сада. Он мог заметить лёгкий румянец, а рядом же стояли плюшевые игрушки, и целая корзина сладостей и записок… Приглядевшись к содержимому записок, Наруками почувствовал лёгкий укол в сердце, на каждой из них значились имена его друзей. И повторяющиеся по кругу добрые слова, с пожеланиями к скорейшему выздоровлению. И игрушки, получается, так же… — У тебя самые замечательные друзья на свете, братик! Вот этого зайчика, например, мне Татсуми-кун принёс! Он сам… — девочка легонько закашляла, — он сам её связал! — Не напрягайся сильно, — с осторожностью произнёс юноша, садясь рядом с больничной койкой. — А сладости все купили под руководством Рисэ, — более спокойно продолжила девочка, понимая, что не может так сильно напрягать голосовые связки, — правда, вкусные?.. Мне очень нравится Рисэ… — А… Тэдди? — робко спросил Ю, чувствуя неописуемое облегчение, замечая в глазах сестры так много радости и счастья. У него и вправду самые лучшие друзья на свете, раз они смогли даже её заставить так ярко сверкать. — Тэдди рассказывает мне про всё, что происходит снаружи, — легонько кивнула девочка, всматриваясь в лицо брата, — он говорил, что тебе очень-очень плохо… что случилось?.. Парень испугано посмотрел на сестру. Больше всех он хотел беспокоить и волновать Нанако, а особенно показаться ей вовсе не сильным, старшим братом, который во всëм будет ей помогать, а слабым, запутанным мальчиком, который теперь был не в состоянии себе помочь. Он поклялся защищать сестру, и дать ей всë, чего не было у него. И что же он мог дать теперь, когда… — Можешь не говорить, — пробубнила девочка, пытаясь улыбнуться, — всë равно ведь, ты пришëл… и теперь тоже сможешь рассказать мне много историй… Ю рассеяно улыбнулся, чувствуя, в каком ментальном ступоре он снова оказался, но сейчас главной его задачей было показать, что он рядом, и что на него всë ещë можно положиться. А историй он, как-никак, знал не мало, и если что, ему на помощь приходила целая стопка книг, лежащая на полке в правом шкафу. Кто их принëс — его друзья или мед. сотрудники, его не волновало, а внутри разлилось тепло от очередного доказательства того, что за его сестрой заботились всë это время. Нанако заснула после первых страниц, сладко улыбаясь, от чего у Наруками создавалось двоякое ощущение: это очень сложно, лежать здесь одной целыми днями, и постоянно спать из-за усыпающей тебя слабости и вечной усталости, но сейчас… Нанако была счастлива. Потому что еë дорогой брат пришëл и навестил еë, волновался о ней и смотрел всë таким же заботливым, как обычно смотрел, взглядом. Он был дорог людям Инабы. И дорог своей… Семье, двоюродной сестре и дяде. И теперь… Выйдя из палаты Нанако, Ю вяло посмотрел на лучшего друга, выглядевшего обеспокоенным. А теперь нужно было признаться брату своей матери в том, что он чуть не умер от передоза опиумом. —Знаешь, Доджима-сан постоянно так напрягается, когда речь заходит о тебе или о Нанако, — начал Ханамура, сопровождая лидера по коридору больницы, — ты же помнишь, как он вскочил, когда узнал, что Наматаме… Наруками повернулся, было видно, насколько он выглядит измученным сразу по нескольким причинам: сомнение, страх, тревога, дискомфорт после недельного бездействия по всему телу и усиливающаяся от всего этого вкупе тошнота. Ëске скривился, протирая глаза, будто пытаясь избавиться от сильной мигрени или жуткой сонливости. —Да, сначала тебя на это уговариваю, а потом, когда мы уже здесь стоим, пытаюсь переубедить тебя идти на такой шаг в таком состоянии… —А по мне так забавно, — выдохнул Ю, продолжая шаг, — идеальный для такого момент. Знаешь, да, я бы вообще не решился, готовься бы я признаться ему, когда он пришëл весь уставший после работы и выпивает вторую кружку кофе, за чтением любимой своей книги… не только детективы читает, кстати… —Ю, — Ëске потрепал по плечу друга, смотря на нужную палату, — если что, я прямо за дверью. И готов… —Спасибо, партнëр… Открывая дверь, лидер в последний раз улыбнулся лучшему другу, ощущая нарастающий в ушах звон. Рëтаро встретил племянника с заметным облегчением во взгляде, сразу же откладывая одну из книг, которую парень постоянно видел в руках мужчины. А кто мог заботиться о нëм всë это время — идей абсолютно не было. Однако… —Решил-таки навестить старика? — с ухмылкой спросил Доджима старший. Такая, насколько это было возможно для мужчины, игривая эмоция была не знакома юноше. Видимо, мед. сëстры оградили его от стресса полностью, и сколько для этого потребовалось убеждений и разговоров представить было трудно. Трудоголик смог найти покой только на больничной койке. Со сломанной ногой и многочисленными ушибами. Ю улыбнулся, чувствуя, как звон в ушах постепенно прекращается. Но тревога никуда не исчезала. Даже при виде такого расслабленного детектива. —Я… —Да ладно, мне рассказали, — махнул легонько рукой Рëтаро, — признаться честно, я сам… только второй день расслаблен, только когда меня уверили в том, что состояние Нанако стабилизируется. И ты вот стоишь, улыбаешься, как дурак. Ю попятился, не смея даже пройти к койке, сесть на стоящий рядом стул и наконец-то высказать всë, что должно было быть высказано, на одном вдохе. А потом сидеть и слушать, слушать, слушать бесконечные оскорбления и лекции, и слова о том, как он разочаровал дядю. И вынужден отправляться обратно, к семье… —Понятно, конечно, что ты не о погоде поболтать пришëл, — лицо мужчины слегка ожесточилось, и всë же, сбежать от интуиции детектива было невозможно. —Мне нужна. Помощь, — сжато, механическим голосом, произнëс Наруками. —Знаешь, за это время, пока я тут лежал, я очень много думал о Нанако. И о Чисато… — детектив отвëл взгляд к ближайшему окну. — о детстве дочки и о наших с женой. счастливых деньках. Очень любили ходить в зоопарк по выходным, а ещë Чисато… любила смотреть очень глупые комедии по телевизору… Наруками с удивлением посмотрел на дядю, понимая, что он слышит об его ушедшей жене впервые в жизни. И то, что Рëтаро рассказывает что-то о ней после еë смерти было для него самого в первые, так же слышалось в его интонациях — голос будто пропадал на каждом упоминании Чисато Доджимы. — В общем, это было… я очень был счастлив. И… Нанако постоянно рисовала нашу семью, повторяя о том, что очень хочет завести… кошечку. Мы даже думали… но не успели, сам понимаешь… Ю, прислушиваясь к каждому слову, внимательно кивнул, чувствуя, как говорить дяде было всë труднее и труднее. —И когда я спросил у Широгане, как у тебя дела… Ты сейчас не пугайся, но Широгане предположила, что у тебя случился передоз, — мужчина сделал паузу, — не пугайся потому, что твоя подруга успела переубедить меня от гнева, прежде чем он успел вырваться. А ещё я не договорил… — Дядя… —Я впервые также задумался о том, а как жизнь до Инабы выглядела для тебя? Знаешь, я понял, что твоя мать ничего конкретного никогда про тебя не рассказывала. Мы когда тебя ждали у вокзала, я только и ждал, что приедет «послушный, примерный мальчик», некий маминкин сынок. Мне говорилось: будет выдающимся хирургом, амбициозен, лучший ученик на всю школу, талантлив, умëн. Будто товар рекламируют. Слушай, ты подожди… Юноша замер, чувствуя, как сильно от этих слов заколотилось сердце в груди. И стало крайне тяжело дышать, потому что он в первые напрямую узнал о том, что его родители и вправду хвалились так перед своими знакомыми им. Как своим самым тяжело заработанным трофеем, золотой медалью, своим достижением. Идеальный мальчик. Идеальный… —Но я когда понаблюдал за тобой хотя бы первый месяц, — мужчина внезапно засмеялся, — я увидел перед собой самого робкого паренька, который мне однажды ведро, полное рыбы принëс, и который в тайне от всех экспериментирует там что-то с готовкой, да, я иногда видел тебя у плиты, когда всë было совсем близко к возгоранию, но я тебе почему-то доверял. И коты эти, коты — везде! И как и ты, тоже, любишь смотреть тупые комедии по телевизору, с таким странным выражением лица: будто не до конца всë понятно! И я понял почему, через некоторое время, на фестивале, когда ты со своими друзьями стоял, ты тогда пошутил как-то. По-глупому, и один засмеялся. Ю покраснел, не зная, что делать и думать в подобной ситуации. Вроде как, дядя не ругал его ни за одну из перечисленных вещей, и даже смеялся, но это всë последнее, что он ожидал услышать от своего строгого дяди детектива. —Я не увидел перед собой ни выдающегося хирурга, потому как в руках у тебя ни разу не было даже близко книжки по этой теме, ты чаще читаешь мангу с очень слащавой рисовкой, я такую обычно покупаю твоей сестре, — мужчина снова улыбнулся, — ни идеального и амбициозного паренька, ни даже маминкиного сынка, потому как те не умеют так строго и настойчивого перечить своим дядям, умоляя их поиграть с дочерью… потому что дяди слишком заработались и потерялись в делах. Ю… —К чему Вы… —Правду Широгане сказала? —Да. Мужчина с лëгкой тревогой посмотрел на племянника. Даже если он догадывался о том, что сын его помешанной на успехе сестры должен был хоть как-то справляться со стрессом, и уж точно это не было чтением книг в тишине или же кормление многочисленных кошек около дома… но он рассчитывал на курение, как максимум. Конечно, это даже близко не объясняло некоторые странности в поведении племянника, будь то, к примеру, нередкая тошнота. Из-за работы… как всегда, только из-за работы, Рëтаро не обращал внимания ни на свою дочь, ни на своего племянника, и узнать, что что-то такое происходило прямо перед его носом было не очень приятно. Но очень даже логично, и для этого не нужна была логика детектива. —Не хочу… домой… — раздавлено произнëс юноша, отворачиваясь от дяди, — они же убьют меня вообще… — Я не отправлю тебя к ним, — твëрдо произнëс Доджима старший, невольно напрягаясь всем телом, — понимаю, что заживо съедят. —Вы… Что? —А что, думал, что я отправлю обратно на хладнокровное растерзание своей сестре парня, который мне семью, можно сказать, вернул в строй? Нет, ты уж прости, я бы Нанако такое объяснить не смог. Матери твоей, если честно, тоже не смогу, но что-нибудь придумаю. И специалиста тоже знаю одного… только ты будешь обязан мне рассказать: откуда, как давно, почему… —А… Ю прибывал в полной растерянности, ощущая, как время внезапно быстро быстро заскакало вокруг него, в то же время, остановилось в одном лишь моменте: «обратно ты не отправишься». А видеть перед собой нагружëнное и задумчивое лицо мужчины, вместо того, которое он успел нарисовать себе в воображении, пока шëл сюда, прокручивая возможные варианты разговора, было ещё более странным. Как Ëске, так и Доджима старший, не повышали на него голос и не осуждали его после первых же двух слов. Он должен от всего сердца поблагодарить Наото. Смог бы он с таким же спокойствием и пониманием принять знание о том, что близкий ему человек употребляет что-то, что способно его убить? А если бы это была Нанако, что бы лично он мог тогда сделать? Стало страшно и противно: снова от самого себя. Как бы не пытались скрывать своë разочарование близкие ему люди, он всë равно знал, что беспокоит их и что своими поступками обрушает на них липкий страх, который испытывает он при одной мысли о том, что на его месте могла быть Нанако. —Ю, дыши, — с натянутой улыбкой произнëс мужчина, снова напрягая загипсованную ногу, намереваясь встать и приобнять племянника, — всë хорошо. —А если честно?.. —Если честно, то неприятно. Оттого, что я пропустил это мимо своего взгляда, как детектива, который привык ставить под вопрос вообще всë, что происходит вокруг. А особенно этот год. И особенно после смерти Чисато… —Спасибо… Рëтаро кивнул, решая, что погладить по голове парня будет его максимумом, что он и сделал, после откинувшись обратно на койку. Наруками же вновь прокручивал в голове лишь одну мысль: «Я не заслуживаю людей Инабы», вновь готовый разрыдаться от неожиданного тепла и принятия, которыми одаривали его на протяжении как этого года, так и, в особенности, этого дня. И пора было рассказать остальным своим друзьям, однако на ум сейчас приходил лишь один человек, его первый, как он до сих пор верил, друг, что первый позаботился о нëм, первый пришëл к нему в гости и первый, кто позволил ему напрочь забыть о родителях и серой квартире, о медицинских книжках на полках и бессмысленном, идеальном порядке, поддерживаемым во всей комнате. Его первый сенпай.