Зимние каникулы 2009

писк. звонок оборван из-за внезапно пропавшей связи. наступает тишина.

Все тросы, держащие лифт-домик, который служил для перевозки на нужные этажи своих жителей чувств и их гостей в образе кровяных телец, обрываются. Просто-напросто, вот так легко. Эти тросы берут — и. чпоньк!.. лопаются. Пока кабина стремительно летит, чтобы рухнуть и оставить удручённым беднягу хозяина, эти самые тросы больными словами нестройных мыслей хлещут по её прожённой постоянными вспышками эмоций хлипкой обшивке. — А-адам?!.. С какой скоростью гнетущие черви, посланные злодейками-криками, проедали себе дорогу в центр разума, с той и чувства сменяли друг друга, пока не сбились в кучку и не были придавлены упавшим сердцем. Не беспокойтесь: в живых некоторые эмоции ещё остались, но это были те, что продолжали питаться почти иссякшими запасами надежды, которые хранились в своеобразном убежище с питанием солнечным позитивом, добытым благодаря другу. — Ч-ч.чувак? — голос говорящего обеспокоенно дрожит. Растерянный и, хоть и не до конца, опустевший взор ошалело проходит по окружающей его обстановке, где единственным источником света являлся погасающий экран видавшего виды мобильника. Карие глаза добивают, опять же представляя и указывая обладателю конкретные детали полутьмы. Новогодний дождик, с определенной задумкой горе-дизайнера разложенный на вещах, украшает приведённое в порядок по особенному случаю небольшое убранство багажного отсека фургона; ещё не остывшая, благодаря тому что была предварительно завернута в фольгу, разогретая ранее полуфабрикатичная пицца; смешанные в одну мискунесколько видов специально, на вкус русого, подобранных чипсов; алюминиевые оболочки баночек с лимонадом и пивом, с ещё не смешанным в своеобразный коктейль содержимым; завернутый в бумажно-коричневую упаковку подарок, который выбирался с особой тщательностью. Глаза начинают жечь слёзы горечи и обиды. Они хотят искусать щёчки парня, но не скатываются к подбородку, ведь он сдерживается. Джона вытирает их натянутым рукавом толстовки, похожей на ту фирменную БПС’овскую, что есть у друга. Шмыгнув, он усаживается на пол фургона и снова оглядывает свои напрасные приготовления, свои ненужные, наспрасно ничтожные старания. Сюрприз для Адама готовился с душой, и воздушность предвкушающего зефира радости украшал кусочек маршалльского сердца. Но это образно, пирожные в подарок не входили.

в этот день прошло 2 года со дня, положившего начало их дружбе. для маршалла действительно стоящий внимания праздник

Джоне было невыносимо тяжело. Было больно. Было… ужасно Вообще, все его ощущения сейчас можно было лишь описать, ведь объяснить — труднее во много раз. Сейчас на нём отыгрывались привязанность, которая и без того причиняет много боли, и детская натура, которая постоянно дуется и переживает обо всём на свете. Тихо шмыгнув носом, он начинает чувствовать злость. Затем — снова — свинцовую тучу давившего с огромной силой чувства, схожего с грустью, но будто более тяжёлого. Крашеный юноша безучастно обходит фургон, из багажника которого только что вышел, не до конца прикрыв дверцы. Кажется, два шага — и он зайдёт в злосчастный дом, где происходит что-то, точно не передвещающее чего-либо хорошего. Джона замирает, оставив открытой водительскую дверь. Кажется собирался вот-вот уехать. На кожаную куртку, выглядывающий из-под неё капюшон толстовки и крашенные под пепел волосы, сравнимые теперь с недавно покрывшим землю округа снегом, начинают опускаться снежинки. Парень задирает лицо вверх, закрывая глаза, и дети серого зимнего неба, медленно и плавно кружась, падают теперь на его смуглые щёки да длинные ресницы. Хрупкая, узорчатая снежинка падает на нос, приводя в чувство и вырывая из размышлений. Сердечко с новой силой что-то сжимает в тиски, из-за чего его обладатель действует. У него нет определённого плана, нет направляющего голоса в голове, нет также желания оставаться одному. Что есть — так это определённое нежелание бросать друга, следуя его 'просьбе' так поступить. Скрепя душу и сердце, Маршалл хлопает дверцей, тем самым блокируя машину, и быстрым твёрдым шагом идёт к дому. На подходе к двери становится страшно. С одной стороны неизвестно, но с другой — очевидно, почему: во-первых, с Адамом могло произойти всё что угодно; во-вторых, предстоит разборка по поводу резких высказываний со стороны каждого; в-третьих, ощущение. Нечто гнетущее есть в атмосфере тихого сумрачного дома, через порог которого ступает ботинок, утяжелённый массивной подошвой и нехорошим предчувствием. — АДАМ! — восклицание разрезает настоявшуюся за пару часов тишину. Помимо того, что молчаливость, исходящая даже от стен, невыносимая, она ещё и живая. В ней копошится и трепещется живность, видимая лишь 'одарённому' каштаново-карему глазу. Из темноты углов будто хотят выползти свёрнутые в клубок существа; в отблесках металлических элементов, на которые попадает свет включённого фонарика и боковой взгляд, кажутся цепкие взгляды. На спине вошедшего в пропитанное потусторонним полумраком здание выступает холодный, прошибающий пот. Но замирает и колеблется парень лишь мгновение. Аккуратно, стараясь не вспугнуть ни того, чего на самом деле нет, ни самого себя, он заходит в комнату. На диване, ещё недавно бывшим его гнёздышком, скомканы и спутаны змееподобные провода, прохладные вещи товарища и плед, уже не кажущийся таким уютным. Световой глаз фонаря и карие очи скачут по обстановке, пока уши пытаются расслышать что-то сквозь стук прилившей крови. — Адам! Тихо. Слишком тихо. Нехорошо. — Адам?! Что-то в дрогнувшем голосе уподабливается ноткам, обычно слышимым в капризном возмущении малыша, которому родители запретили смотреть мультики после 9 вечера. Повышенный тон матери обезнадёживает, застваляя топает ножкой со злости и обиды. Не ведая о делении на касты старших и младших, дитятко говорит матушке кучу слов, у половины которых у юного разума нет как понятия, так и значения, которые довольно резки и абсолютно несправедливы по отношению к родительнице. За это несмышленыш точно получит ремнём по заднице и хлеб с водой в качестве ужина. Заслужил. Джона совсем как ребёнок, о чём говорят не только детали его характера, но и люди, построившие эту его личность. Но тот взрослый ребёнок, сидящий внутри него, готов постоять за себя и доказать миру свою независимую от мамы да папы самостоятельность. Как и в давневшем кошмарном сне, поток крови со стуком бьётся в стенки сосудов и отдаётся в голову. Молчаливый марш, своеобразный парад, монотонный стук не то солдатских сапог, не то когтистых волчих лап, заставляет слушать сердце, пренебречь разумом и рассудком, сорваться с места, выкрикивать родное имя из раза в раз и искать. Искать. Надеяться, не терять надежду найти его ещё тёплым, ещё живым. Сеть из трёх коридоров, однотипных дверей, похожих картин, одинаковых окон с видом на начинающую выть метель. В вентиляции пробегает сквозняк, но разбивает и срывает вечно улыбчивые фотографии со стен не он. Вот открытая дверь. Чёртовы врата в ад. За ней лестница вниз. По ступенькам расползлась темнота, заставив мгновенно решившего спуститься по ней безрассудного Маршалла пропустить ступеньку. Оступившись, он грохается на проскрипевшие доски, громко ругается от неожиданности и вскакивает, ища выпавший фонарик. К счастью, или к сожалению, последний не нужен: силуэт, в котором узнаётся друг, уже освещён. Но чем?! Старым, и оттого шершавым от помех изображением уставившейся из телевизора прямо в душу серой кошки. Джона не смотрит на неё; действительно: она отходит на задний план, ведь не нужна вовсе и более не имеет значения. Смуглый падает на колени рядом с бледным другом, положив свою волнующуюся руку на адамово плечо и упёршись туда же лбом. Он тяжело дышит от беготни и срыва.

Что насчёт Мюррея? Точно.

Последнее что мы с вами помним о нём — забавляющая лишь его самого токсичность, холодная насмешка, презрение, агрессия и конец связи. Что было дальше логично предположить по состоянию, в котором мы застали его сейчас.

Ладно бы — спустился в подвал и спустился, чего бубнить-то? Однако, он определённо что-то видел. Ну или слышал. Иначе бы его глаза не были бы сейчас так широко распахнуты, как если бы он был под гипнозом или под веществами.

Не странно ли, что Адам никак не среагировал на скатившегося к нему чуть ли не кубарем напарника. Будто кукольно-стеклянные сейчас, его всегда вызывающие восхищение ледяные глаза уставились в телевизор. Крашеная шевелюра упирается в плечо, покрытые пластырями руки сжимают его сильную и бледную, на толстовке ощущается затруднённое дыхание облегчения. Горячий шёпот смуглого, в котором можно разобрать слова только благодаря интонации, не тревожит его. Тёплые пальцы не вызывают дрожь или какие-либо другие реакции. Ух-ох, ему насрать. Взор постоянно ярких, как солнце бабьего лета, и мягких, как ореховый раф с корицей, карих глаз поднимается на равнодушный профиль сероглазого, обращённый к зомбирущему экрану, который транслирует вопрос «Ты понимаешь?». Воздушность ванильно-радостной пенки портит горький сироп. Хотя, он больше солёный, ведь горечь создают навернувшиеся слёзы обиды. Джона усаживается на коленях, выпрямив спину, и начинает что-то спрашивать. Сначала парень просто взволнован, всё переживает и мнётся, интересуясь насчёт чего-то; потом начинает корить и читать старшему нотации. То, что его слушают, не перебивая, вызывает резкую вспышку злости. Крашенный под пепел сдвигает брови домиком и, в гневной растерянности, повышает тональности голосовых связок на всё ещё игнорирующего вопросы друга. Также резко, как перешёл на высокой голос, Джона вдруг замолкает. Неужели дошло? Чудеса, да и только! Смуглый юноша обеспокоен, с каждой секундой всё больше волнуясь из-за своего незнания что делать в такой ситуации, к которой жизнь его, очевидно, не готовила. Ещё не начал метаться по помещению — уже победа. Он заглядывает в слишком светлые голубые глаза-айсберги Адама, пытаясь выискать ответ в них и преграждая контакт с поглотившим разум экраном. Мюррей проморгался, выбрав теперь в качестве гипнотизирующего предмета карие зёрнышки, блестящие от влаги. Это пугает Джону. По бледной скуле попадает звонкая отрезвляющая пощёчина, которая быстро выводит из состояния равнодушного льда. Адам прикладывает свои снежно холодные пальцы к следу от смуглой ладони на своём веснушчатом лице, пытаясь снова найти исчезнувшие в разводах и искрах глаза Джоны. Пшенично-русый приоткрывает засохшие губы, стремясь произнести полный удивления вопрос, как в грудь приходит ощутимый толчок, опрокинувший его на спину. На него сразу же наваливаются, и, уткнувшись носом в закрытую толстовкой ключицу, начинают хныкать. Ну не получается у взрослого парня разреветься во весь голос, как в детстве, чтож тут поделать. — А.а.Аадам… — толкнувший друга Джона через три минуты всхлипов и вздрагиваний со своей стороны садится на ноги всё ещё лежащего в свете телевизора старшего. Раскисшая булочка одним свои рукавом вытирает слёзы, другим — размазывает сопли, начиная ныть уже по поводу своего уродского положения. — П.Прости меня, чувак. — смуглый делает тщетные попытки встать. Как же хочется провалиться под землю от стыда за плач и оскорбления. — Джона, — осторожно как бы спрашивает голубоглазый, боясь вспугнуть свою серую мышку-друга. — Джона, всё в порядке.- голос старается звучать убедительнее, мягче, — …тебе не за что извиняться, правда. Кулачки замирают у краешков кофейных глаз, а их обладатель продолжает сутуло восседать на ляжках друга. Адам надеется, что не усугубит ситуацию своими действиями; он приподнимается на одном локте, чтобы потянуть Джону на себя другой рукой. С бьющимися от волнения сердцами ребята снова ложатся в описанное выше положение, при котором теперь уже редко шмыгающий носом младший лежит на чёрной толстовке Мюррея. Крепкие бледные руки обнимают и прижимают верхнего к груди, поглаживая спину того в подбадривающем жесте. — Ч.ч.чщ.- так приятно и непривычно слышать подобное со стороны русокучерявой головы. Они остаются так лежать и молчать, забыв на время о ловушке дома, внутри которого находятся. Спокойствие прерывает Джона, возомнивший о себе невесть что, и потому уперевшийся носиком в шею Адама. На губах последнего играет маленькая псевдо-победоносная улыбочка и он, неожиданно для самого себя, чмокает друга в лоб. Мгновение — и лица обоих парней не отличить от спелых алых яблочек. Температура и без того разгорячённого тела лежащего сверху поднялась на градус уж точно, грея вспыхнувшего Адама.

Ох, это было мило, Госпади.

Оба затаили дыхание, синхронизируя его друг с другом. Загорелый юноша дрожит не то от волнения, не то от усталости или холода, что чувствует находящийся под его весом русый вампир. Они не торопятся скрестить шпаги стыдливых и почти что счастливых глаз, а когда это происходит, ошалело впиваются ими в зрачки и души друг друга. — Я.чувак, это не то, о чём ты. — Адам отворачивается, бледнея и краснея одновременно от усталости и создавшейся ситуации. Друг мог принять это близко к сердцу или надумать что-то. — П.прости, да. я встаю, прости. — Джона постоянно извинялся и с поводом, и без, но сейчас как-то особенно грустно произнёс это «прости». Он приподнимается на руках, затем, заваливаясь, встаёт на ноги и отряхивается, спрятав глаза под растрепавшуюся пепельную чёлку. — Боже, да тебе не за что извиняться, идиот. — русый закатывает глаза. — Кто должен просить прощения, если не я? Не надо было идти сюда, — он озирается, — точно. Кареглазый протягивает руку, помогая другу подняться. Лица не видно из-за темноты помещения, телевизор в котором постоянно шумел и мигал, и тени грусти, лёгшей на него из-за поведения друга. Хотелось обнимашек, но надо держать себя — в руках и своё сердце — в грудной клетке из рёбер. Из-за присутствия потустороннего существа, видимо перешедшего в эту реальность было ужасно некомфортно. Если Его слышать или, более того, слушать, то вам будет противно и страшно, вы почувствуете головную боль и недомогание. Но если вы Его видите — вас будет воротить и выворачивать. Ладно, чёрт с ним, с этим альтернативом. Надо выбраться из дома и подумать над сохранением жизни и рассудка. В телевизоре засмеялось чёрно-белое лицо позитивного злоумышленника. — Давай, насчёт три бежим наверх, хватаем вещи и валим отсюда. — это могло бы звучать как вопрос, но утверждение было твердо́, как холодные каменные стены окружавшего их подвала. — Угум.- Маршалл закустл губу. — Мы не могли бы. — Что? — нахмурившись, русый поднял сосредоточенный взгляд, но увидев лишь чёлку и освещаемые шипением телевизора плечи, мягче уточнил. — Чего ты хотел? — Я.Мы можем взяться за руки?! — бойко подняв голову, чуть ли не выкрикнул младший, закончив сбивчивым от смущения уточнением, — ну. это. чтобы не потеряться в темноте. — Окей, неплохая идея. Несмотря на то, что в доме было довольно светло благодаря подходящему к обеду времени суток, Адам согласился на маленькое счастье друга. Они складывают ручки в замочек, причём чувствуется, что пятерня инициатора дрожит. В надежде успокоить его хотя бы немного, голубоглазый улыбается и сжимает тёплую ладошку своей холодненькой. — Всё в порядке, я рядом. Ты готов? В качестве ответа кивок. — Раз, два,. три! Парни выбегают из коттеджика на свет божий. Одному необходима поддержка, другому — ориентир и свободные руки, чтобы нести вещи. Перед тем как покинуть обитель кошки они молча оббежали её, забрав всё что надо. Джона по привычке садится на водительское; Мюррей чуть запоздало, ведь закидывал аппаратуру в багажник со всей возможной скоростью, усаживается на пассажирское кресло. Первый нервно теребит руль, выворачивая его чёрт знает как, и выезжает на дорогу. Вздох облегчения вырывается, когда граница округа остаётся позади. Табличка, попрощавшаяся облупившейся краской текста, провожает гонящихся от чего-то парней, оставшись в одиночестве до нескорого визита очередных полуночных идиотов. Отъехав от злосчастной Манделы на несколько миль, водитель белоснежного фургона останавливает чудо техники на каменистой обочине и упирается лбом в баранку. -Почему мы стоим, чувак? — доносится вопрос от задремавшего вследствие морально-физической усталости пассажира. Молчание. В тишине, которая вмиг попала под своеобразное напряжение, почти не слышно негромкого дыхания. — Ты в порядке?. — к плечу Джоны тянется неуверенная рука. ≫>