Марта

| Спустя месяц | Тридцать дней, которые растянулись для семьи Афтонов в медленную, кропотливую работу по возвращению к жизни. Это не было гладким восхождением — скорее походом по осыпающемуся склону, где каждый шаг вперёд мог обернуться двумя шагами назад. Но они шли. Вместе, как обещали это друг другу всегда. Марта начала с малого. Первые выходы на улицу были только с братом, только в сумерках, когда тени скрадывают лица и взгляды. Потом — короткие прогулки днём, в парк, где она подолгу сидела на скамейке, наблюдая за белками и птицами, будто заново училась присутствовать в этом мире. Её аппетит возвращался урывками, но Майкл замечал, как она иногда сама тянется к еде, не дожидаясь его уговоров. Самым большим прорывом стала Чарли. Лучшая подруга детства была самым дорогим лекарством, не считая брата. Чарли могла часаии просто сидеть рядом с Мартой на диване, перебирать её светлые волосы и рассказывала истории про поступление университет, пока та не начала смеяться — сначала робко, потом всё свободнее. Марта, кстати говоря, также подала документы и обе девочки уже ждали того самого заветного письма на электронную почту. А вот с Эрлом было всё сложнее. После того, что случилось, Марта не смогла ему всего рассказать. Она встретилась с ним в парке, когда впервые решилась выйти одна, и светловласый юноша смотрел на неё своими тёплыми карими глазами, полными тревоги, ожидая ответов на многочисленные вопросы. Но Марта лишь сцепила зубы и сказала, что Тайлер совершил много грязных дел и что они с Майклом наказали его по заслугам, и теперь всё закончено. Эрл не поверил до конца — она видела это по его лицу, но не стал настаивать. Эрл просто взял девушку за руку, и они долго сидели на скамейке, глядя на закатное небо, пока его тепло медленно, капля за каплей, отогревало её закоченевшую душу. Но этому исцелению не суждено было продлиться. Эрлу пришлось уехать — его мать получила срочную работу за границей, и они должны были провести несколько месяцев в другой стране, навещая заодно и других родственников. Прощание вышло коротким и скомканным. Эрл стоял на пороге её дома, сжимая в руках билет, и вдруг сказал: — Я обязательно вернусь. И как только вернусь, сразу на тебе женюсь. Марта тогда рассмеялась — первый раз за долгое время искренне, легко, как раньше. Она хотела сказать, что он дурак, что так не делают, что они ещё слишком молоды… Но слова застряли в горле, потому что в его глазах была такая серьёзность, такая чистая, незыблемая вера в их будущее, что она просто кивнула и прошептала: — Хорошо. Жду. — Ого-о! — Чарли приподняла бровь и в её голосе заиграла привычная лукавая нотка. — Неужто тот самый Эрл, который всё школьные собрания сидел на задней парте, рисуя твои портреты в тетрадке? Марта смутилась, потянулась за телефоном, но Чарли ловко перехватила её руку. — Не прячь. Я серьёзно. Он тебе пишет? — она заглянула Марте в лицо с неподдельным любопытством. — Или вы уже…? Погоди-ка. Я чего то не знаю? Стой! Ты серьёзно выйдешь за него, если он предложит? Марта опустила глаза, и на её бледных щеках проступил едва заметный румянец — первый за долгое время. — Глупости всё это… — пробормотала она, но голос предательски дрогнул. — Ой, не надо! — Чарли подобрала под себя ноги и повернулась к подруге всем корпусом, явно намереваясь копать глубже. — Понимаешь… — начала Афтон тихо, подбирая слова. — Когда всё это случилось… Вернее когда я думала, что жизнь кончена… Он писал мне каждый день. Не спрашивал подробностей, не лез с расспросами. Просто присылал фотографии цветов, которые видел по дороге, или цитаты из книг, или глупые мемы про животных. Я не отвечала неделями, а он всё равно писал. И я поняла… Марта запнулась и сглотнула. — Я поняла, что есть люди, которые говорят правильные слова, но ничего не делают. А есть Эрл, который просто берёт и остаётся. Даже когда ты не намеренно отталкиваешь, даже когда не отвечаешь. Он просто… есть. И после всего, через что я прошла, это оказалось важнее любых «типов» и «симпатий». — Но ты бы вышла за него? — Чарли взяла её за руку, сжала. — Если бы он вернулся и действительно попросил? Вопрос повис в воздухе. Марта подняла свои разноцветные, усталые глаза, но в них вдруг затеплилось что-то, напоминающее прежнюю, ту самую Марту, которая мечтала о будущем, не боясь его. — Знаешь, я никогда об этом не думала раньше. А теперь… — она отвела взгляд к окну, за которым медленно угасал день. — Теперь мне кажется, что выйти замуж за человека, который видел тебя в самом тёмном месте и всё равно сказал «я вернусь» — это, наверное, самое правильное, что может случиться. Чарли моргнула, и вдруг её глаза заблестели. — Вот чёрт! — выдохнула она, шмыгнув носом. — Ты меня сейчас расстрогать хочешь? Я приехала тебя утешать, а ты меня тут до слёз доводишь своим идеальным романом! Девушки весело рассмеялись, уступая место теплым надеждам в своих сердцах. Сам Майкл тоже начал понемногу отпускать контроль. Он вернулся к полному рабочему дню, хотя внутри всё ещё сидела глухая тревога, когда телефон молчал дольше обычного. Он стал реже вздрагивать от ночных звуков, хотя всё ещё просыпался проверить, дышит ли Марта в своей комнате. Правда музыка покинула ненадолго обладательницу разных глаз. После того, что случилось, Марта даже смотреть не могла в сторону своей гитары. Та стояла, покрытая тонким слоем пыль, как символ всего, что девушка всё же потеряла часть себя. И вот одним вечером Майкл вдруг услышал, как пальцы сестры начали перебирать струны. Она не играла мелодию, просто брала аккорды, один за другим, и каждый следующий звучал чуть увереннее предыдущего. В этом не было музыки в привычном смысле, было что-то другое. Пульс. Дыхание. Возвращение к истокам. Желая полюбоваться, черновласый юноша осторожно заглянул в комнату. Марта сидела на кровати в позе лягушки, и держа глаза прикрыти, медленно играла. Младшая Афтон не заметила брата. Или сделала вид. Но когда в следующий раз её пальцы легли на струны и из-под них полилась простая, незатейливая мелодия, Майкл почувствовал, как к горлу подкатывает предательский комок. Он помнил эту мелодию… Марта всегда играла ему ее, когда тот чувствовал себя плохо: или на работе день не задался, или заболел. Афтон бесшумно отступил, оставив девушку наедине с музыкой. На кухне он долго стоял у окна, сжимая кружку с остывшим чаем, и слушал игру сестры. Жизнь. Она возвращалась. Медленно, мучительно, но возвращалась. С того вечера гитара перекочевала из угла к кровати Марты. Она играла каждый день — по часу, по два, иногда до глубокой ночи, пока пальцы не начинали ныть, а подушечки не покрывались знакомыми мозолями. Репертуар менялся: сначала были грустные баллады, полные минорных аккордов и затяжных пауз. Потом добавились песни, которые они когда-то пели вместе с Чарли или Майком, лёжа на полу и хохоча над фальшивыми нотами. А однажды вечером Майкл услышал, как сестренка тихонько подпевает себе вполголоса — неразборчиво, но с каким-то новым, незнакомым ему доселе светом в голосе. В эти минуты они оба понимали без слов: музыка становилась тем мостом, который медленно, по камешку, соединял прежнюю жизнь Марты с той, что только начиналась. Тайлер Рид ждал суда в СИЗО. Дело было сшито белыми нитками и даже его адвокат, тот ещё опытный стервятник, лишь разводил руками, изучая неопровержимые улики. Жизнь медленно, но неуклонно обретала очертания нормальности. Им, как и их друзьям казалось, что самое страшное позади. В один из дней Майкл ушёл на работу пораньше, оставив на столе завтрак — яичницу, тосты, свежевыжатый сок, который Марта полюбила пить по утрам. Младшая Афон одна. Это уже не пугало её — она научилась заполнять тишину музыкой, чтением, редкими видеозвонками с Чарли. Но сегодня что-то было не так. Она проснулась с тянущей, ноющей болью внизу живота. Сначала списала на скорые менструальные дни — цикл после всего пережитого сбился, организм никак не мог прийти в норму. Но когда она пересчитала дни и поняла, что предполагаемая дата давно прошла, внутри шевельнулось холодное, липкое беспокойство. Такие боли были уже пару дней подряд… Выйдя на кухню, девушка сделала всего один глоток сока, как к горлу подступила тошнота — резкая, невыносимая, вынудившая её тут же броситься в ванную и склониться над унитазом. Когда спазм отпустил, она сидела на холодном кафельном полу, тяжело дыша и в её голове медленно разворачивалась страшная мысль. Тошнота. Головокружения. Боли, не похожие на обычные. Страх навалился мгновенно. Марта вспомнила ту ночь. Врач заверил, что всё будет в порядке, что шанс минимален. Но врач говорил о вероятностях. А вероятность — это не гарантия. Разноглазик не пошла в аптеку сразу. Весь день она металась по квартире, то убеждая себя, что всё это совпадение, то проваливаясь в ледяную бездну паники. Она звонила Чарли, но не смогла выдавить ни слова, только слушала весёлый голос подруги и отстранённо улыбалась. Она пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. К четырём часам дня страх пересилил. Афтон оделась, вышла на улицу и зашла в аптеку на соседней улице. Купив всё необходимое, девушка быстро вернулась домой. До прихода Майкла оставалось совсем немного времени… Марта заперлась в ванной, села на край ванны и долго смотрела на коробку, на которой была нарисована улыбающаяся женщина с идеально гладким животом. Рекламный образ счастья, который сейчас казался насмешкой. Пальцы дрожали, когда она вскрыла первый тест. Афтон сделала всё по инструкции, механически, словно робот, и положила полоску на край раковины. Взяла второй. Сделала то же самое. А затем и третий, чтобы наверняка. И вскоре все три теста показали результат… Первый показала две линии. Марта зажмурилась, открыла глаза — две. Второй — тоже две. Третий — опять две. Вмиг исчезли звуки улицы за окном, исчезло эхо собственного дыхания, исчезла даже боль, которая мучила её всё утро. Остался только этот белый пластик с розовыми полосками, кричащими младшей Афтон правду, которую она не желала знать. Положительно. Положительно. Положительно. Марта не заметила, как из её горла вырвался звук — нечто среднее между криком и плачем, который разорвал тишину квартиры. Она зажала рот ладонью, но было поздно. — Марта? Марта! — встревоженный голос Майкла вдруг раздался из прихожей. Шаги загрохотали по коридору, дверь в ванную была заперта, и он забарабанил по ней кулаком. — Разноглазик, открой! Что у тебя случилось?! Но Марта не могла пошевелиться. Её руки тряслись, глаза были прикованы к трем тестам, а полоски на них вдруг показались ей слишком ярко-красными, будто реальная кровь. — Марта, если ты не откроешь, я выломаю дверь! — в голосе брата за дверью была паника. Девушка наконец дернула щеколду, и дверь распахнулась. Майкл влетел в ванную, готовый к чему угодно — к порезу, к приступу, к чужому в окне. Но он замер, наткнувшись взглядом на её лицо — белое, как мел, с расширенными зрачками, на которых выступили непрошеные слёзы. А потом его взгляд упал на раковину. Три теста. По две полоски на каждом. Юноша не сразу понял. Мозг отказывался складывать картинку в осмысленное целое. Но когда осознание ударило в солнечное сплетение тяжёлым, удушающим молотом, Майк почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Нет… — прошептал он. — Нет, этого не может быть!... Марта стояла перед ним, сжимая край ванны напротив раковины так, что побелели костяшки, и смотрела на брата глазами, в которых умирала вся та хрупкая надежда, которую они так долго собирали по кусочкам. — Майки… — её голос был едва слышен и надорван. — Что мне теперь делать?... Вопрос повис в воздухе, не имеющий ответа. Майкл шагнул к сестренке, обхватил её лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. Его собственные глаза горели: в них смешались ярость, боль, отчаяние, но в тоже время и нежность — такая огромная, что она, казалось, могла заполнить собой всю эту маленькую ванную комнату. — Мы что-нибудь придумаем… — ответил старший Афтон. — Слышишь меня? Мы что-нибудь придумаем. Я с тобой. Я всегда с тобой, моя Звёздочка... Марта мигом рухнула в объятия старшего брата, её тело сотрясали беззвучные рыдания. А он стоял, держал её, чувствуя, как дрожит её хрупкая спина, и нежно поглаживал сестру по спине. Проблемы решили рухнуть на семью Афтонов с новой силой, будто чистое проклятие. Но Майк верил, что они справятся. Обязательно справятся...