Марта

Больница Харрикейна Июнь Спустя несколько дней после ошеломляющей новости, Майкл и Марта снова сидели в приёмной той самой клиники… Та же выцветшие кушетки, тот же запах антисептика, те же плакаты на стенах с изображением женского тела, разделённого на анатомические схемы. Только сейчас всё было иначе. Майкл держал Марту за руку, её пальцы были ледяными. Она смотрела в одну точку на противоположной стене, её разноцветные глаза сейчас казались стеклянными. За дверью кабинета слышались приглушённые голоса, звон металлических инструментов, шорох бумаги. Каждый звук заставлял девушку вздрагивать. — Марта Афтон? — в дверях показалась та самая врач Роуз с планшетом в руках. —Проходите. Они вошли вдвоём. Миссис Роуз с мягким лицом и внимательными глазами уже просматривала медицинскую карту. Она помнила ту первую ночь, помнила эту девочку, которая не могла говорить, только смотрела в пол, сжимая край своей одежды. Теперь она видела её снова — такую же бледную, но с каким-то новым, жёстким отблеском в глазах. — Здравствуйте, Марта. Присаживайтесь. — доктор жестом пригласила её на кушетку. — Я понимаю, как вам сейчас тяжело. Давайте сделаем всё необходимое, чтобы у нас была полная картина. Майкл остался сидеть за ширмой, возле стола врача и дожидаться обследования. Он чувствовал как каждый мускул в его теле напряжён до предела. УЗИ-аппарат загудел, пока Марта, глядя в белый потолок, только и надеялась услышать, что тесты были ошибочными. Холодный гель скользнул по животу и девушка задержала дыхание. Врач водила датчиком и на экране возникали размытые серо-белые очертания. Марта не смотрела на монитор. Она смотрела в потолок и по её щеке медленно, одна за другой, скатывались слезы. — Марта… — голос врача изменился, стал мягче. — У меня для вас новость. Вы ждёте не одного ребёнка. Тишина в кабинете стала абсолютной. У Майкла расширились глаза от услышанного и он тут же уставился на выглядывающую макушку врача из-за ширмы. — Двойню. — доктор показала пальцем на экран, где можно было различить две крошечные пульсирующие точки. — Два эмбриона. Сейчас очень ранний срок, но сердцебиение прослушивается у обоих. Марта не издала ни звука. Только её пальцы вцепились в край кушетки с такой силой, что побелели костяшки. Двойня. Не один, а два. Два сердца, бьющихся внутри неё. Два существа, которые не просили о том, чтобы их зачали в грязи и боли. Майк подошёл к сестре за ширму и переглянулся с сестрой. — Это… — начала младшая Афтон, и голос её сорвался. — Нет… — Я понимаю Вас… — доктор убрала датчик, протянула салфетку, чтобы вытереть гель. — Это сложная ситуация. И я обязана предоставить Вам всю информацию, чтобы вы могли принять решение. Врач вышла и села за стол. Следом вышли и Марта с Майком. Лицо врача было профессионально спокойным, но в глазах читалось сочувствие. — Срок сейчас около семи недель. По закону и по медицинским показаниям, прерывание беременности возможно до восьми недель. У вас есть… — она заглянула в календарь. — Меньше недели, чтобы принять решение, если Вы выберете этот путь. Марта сжалась, как будто её ударили. Неделя. У неё есть неделя, чтобы решить, убьёт ли она то, что растёт внутри. — Но я должна вас предупредить. — продолжила врач. — Первая беременность, первые роды или первый аборт – это всегда серьёзный стресс для организма. В вашем случае, учитывая, что это двойня, гормональная нагрузка выше. Если вы решитесь на прерывание, то есть очень высокий риск осложнений, которые в будущем могут привести к бесплодию. Я не хочу Вас пугать, но обязана сказать правду. Марта закрыла глаза. Её мир сузился до одной единственной, невыносимой мысли: «Если я убью их, я, возможно, никогда больше не смогу иметь детей… А если оставлю… Как я посмотрю в глаза Эрлу? Как я смогу любить их, зная, от кого они?» Майкл подошел сзади и положил руку на плечо сестры, чувствуя ее растерянность и напряженность. — Спасибо, доктор. — сказал старший Афтон твёрдо. — Мы всё поняли. Ей и мне нужно время подумать. — Конечно. — врач кивнула. — Если решите сохранить, мы сразу начнём необходимое наблюдение. При двойне нужен особый контроль. Если вдруг решитесь на прерывание… Приходите не позже четверга. После восьми недель данная операция будет невозможна. Брат с сестрой вышли из клиники молча. Солнце светило по-летнему ярко, но для Марты оно казалось неестественно белым, выцветшим, как старая фотография. Она шла, глядя себе под ноги, и не чувствовала, как холодный ветер пронизывает её тонкую куртку. Майкл вёл её под руку, как слепую, и чувствовал, как дрожит её тело, но только вовсе не от холода. Затем парень и вовсе приобнял сестру сзади, прижав к своему боку. Вскоре они вместе дошли до машины Майка и сели в нее. Юноша завёл двигатель, но не тронулся с места. Он повернулся к Марте, взял её за обе руки, заставляя посмотреть на себя. — Послушай меня, Разноглазик. Даже не думай об аборте. Слышишь меня? Марта дёрнулась, попыталась вырвать руки, но он держал крепко. Она уже поняла: Майк всё решил. — Майки, ты не понимаешь… Я не могу… Они напоминают мне о нём каждую секунду. Как я буду жить с этим? Как я буду смотреть на них?... — Они – не он. — отрезал Майк. — Они – дети. Дети, которые не виноваты ни в чём. Ты слышишь меня? Ни в чём. То, что случилось – это его вина, его грязь, его преступление. А они – просто маленькие жизни, которые случайно оказались в твоём теле. Они не выбирали этого. И ты не имеешь права наказывать их за то, что сделал их отец. Марта всхлипнула, закрыв лицо руками. — Я не смогу… — прошептала она. — Я не смогу их любить… — Сможешь. — Майкл обнял сестру, прижал к себе, чувствуя, как её плечи сотрясаются от рыданий. — Сможешь. Потому что ты – самая сильная, самая добрая, самая упрямая девочка, которую я знаю. И потому что я буду рядом. Мы справимся. Вместе. Марта ещё долго плакала, уткнувшись в плечо старшего брата и тот молча гладил её по светлым волосам, давая выплеснуть всё, что накопилось. Когда рыдания стихли, девушка отстранилась, вытерла лицо рукавом и спросила срывающимся голосом: — А институт? Я не смогу учиться. Я не смогу ходить на пары с этим животом, я не вынесу всех этих взглядов… Майкл выдохнул, начиная выезжать на дорогу. — Об этом не переживай. Я позднее всё узнаю. В конце концов можно спокойно перевестись на заочное или очно-заочное отделение. Можно договориться об индивидуальном графике. Ты будешь учиться на дому, будешь приезжать только на экзамены. Я могу поговорить с деканом, если надо. У нас есть с тобой связи. — Афтон улыбнулся. — Дункан как то говорил мне, что его тётя работает в твоём университете, она может помочь с документами. В крайнем случае есть ещё дядя Генри. Он тоже никогда нас не бросит, Звездочка. Марта слушала брата и совсем скоро в её глазах, сквозь слёзы, медленно проступало что-то похожее на удивление. — Ты уже всё придумал? — Я всегда всё придумываю. — сказал Майкл. — Главное — не бойся. Не останавливай свою жизнь. Ты справишься с учёбой, и мы справимся с этими двумя малышами, кем бы они ни были. Они уже часть тебя. И мы их не бросим. Марта снова заплакала, но в этих слезах уже не было прежней безнадёжности. Следующие несколько дней превратились в размытую череду молчания, телефонных звонков и тяжёлых разговоров. Майкл взял отпуск за свой счёт, спросив перед этим разрешения. Выступления будут отложены до лучших времен. Сейчас он больше всего на свете был нужен своей сестре. Потому он был рядом с ней каждую минуту — готовил еду, которую Марта едва трогала, сидел с ней на террасе, когда она часами смотрела на облака, слушал её тихие, бессвязные монологи, которые обрывались на полуслове. Сама же Марта не принимала решения. Она металась между «я не могу» и «я не имею права», и в этом метании проходили дни и ночи. Однажды ночью Майкл проснулся от того, что услышал тихий звук гитары. Он подошёл к комнате сестры и замер у приоткрытой двери. Марта сидела на кровати, обняв инструмент, и смотрела в окно на звёзды. Она не играла, просто водила пальцами по струнам. Её губы шевелились, будто она с кем-то говорила. Может быть с теми, кто рос внутри неё, или сама с собой, или может даже с тем, кого сейчас не было рядом. — Эрл обещал, что женится… — прошептала она в пустоту. — А я даже не могу ему сказать. Майкл тихо прикрыл дверь. Он знал, что не может решить за неё. Он мог только быть рядом и помогать подниматься своей восходящей звездочке. На третий день, когда утро встретило жителей Харрингтона серым, моросящим дождём, Марта наконец взяла телефон. Она долго смотрела на экран, где высвечивалось имя Чарли, а потом нажала вызов. — Чарли, привет. — голос разноглазой был тихим, но не таким надломленным, как в предыдущие дни. — Ты можешь приехать? Мне нужно… Нужно тебе кое-что сказать. Важное. Чарли примчалась через час, влетев в квартиру с раскрасневшимися от ветра щеками и обеспокоенными глазами. Она не задавала вопросов в прихожей, только скинула куртку и крепко обняла Марту, чувствуя, как та дрожит в её руках. Они ушли в комнату младшей Афтон, пока Майкл занимался починкой телевизора в гостиной. — Что случилось? — Чарли села на кровать подруги напротив той. — Ты меня напугала. Я думала, всё налаживается, а тут этот звонок… Говори. Марта сидела, обхватив себя руками и поначалу смотрела в пол. Ей казалось, что слова застряли в горле, что она никогда не сможет произнести их вслух. Но она должна была. — Я беременна… — выдохнула она одним словом. Чарли не ответила. Тишина затянулась, и Марта подняла глаза. Её подруга сидела, открыв рот, с лицом, на котором отражалась целая гамма чувств: непонимание, ужас, неверие. — Что?! — переспросила Чарли. — Как… От кого?! Марта не могла произнести имя Тайлера. Оно застряло в горле. Девушка просто покачала головой и этого оказалось достаточно. Чарли всё поняла. Её лицо побелело, а потом мгновенно налилось краской от гнева, от боли и от беспомощности. — Этот гадёныш… — начала она. — Это из-за той ночи, верно?... Марта кивнула, и слёзы, которые она сдерживала всё утро, наконец потекли по щекам. — Я была у врача… — сказала она, почти задыхаясь. — Срок уже почти восемь недель. И это… это двойня, Чарли. Два ребёнка... Чарли вдруг резко вскочила с кровати, заметалась по комнате, не зная, куда деть руки. Она открыла рот, закрыла, потом снова открыла. — Ещё и двойня!... — повторила она, как эхо. — Господи, Марта… — У меня есть время до четверга… — голос Марты стал совсем тихим. — Если я решусь на аборт. Но врач сказала, что после него я, возможно, больше никогда не смогу иметь детей. Первый аборт считается самым опасным… Чарли остановилась, прижала ладони к лицу, глубоко вздохнула. Потом опустила руки, и в её глазах стояли слёзы, но голос прозвучал твёрже, чем когда-либо. — А ты? — спросила она, подходя вплотную. — Ты хочешь этого? Ты хочешь стать матерью? Сейчас, в восемнадцать лет, после всего, что с тобой сделали? Вопрос повис в воздухе. Марта закрыла глаза. Она думала об этом три дня. Думала, когда смотрела в потолок, когда играла на гитаре, когда чувствовала, как внутри неё пока ещё неощутимо, но уже необратимо растёт что-то живое. — Я не знаю… — честно ответила она. — Я не знаю, хочу ли я быть матерью. Я не знаю, смогу ли я их любить. Я не знаю, как посмотрю в глаза Эрлу, когда он вернётся. Но я кажется знаю одно: они не виноваты. Они не выбирали, кем будет их отец. И если я их убью… Я никогда себе этого не прощу. Чарли смотрела на подругу очень долго. А потом вдруг шагнула вперёд и обняла её так крепко, что Марта услышала, как стучит ее сердце. — Тогда не делай этого. — прошептала Чарли в её волосы. — Не делай, если ты сама этого не хочешь. Если ты сомневаешься — значит, внутри тебя уже есть что-то, что говорит «не надо». Слушай это. Слушай себя. — Но как я справлюсь? — всхлипнула Марта. — Двое детей, институт… Что я скажу Эрлу в конце концов? —Чшш… На все вопросы найдутся ответы в нужное время. Ты не одна, поняла? Никогда не была одна. А институт… Ну подумаешь, немного сложнее будет. Зато потом, когда эти двое вырастут, ты будешь самой крутой мамой, которая и диплом получила, и детей подняла, и всем назло выжила! Марта не могла сдержать улыбку сквозь слёзы и дрожь. — Ты думаешь, у меня получится? — Я знаю, что получится. — Чарли взяла подругу за руку и сжала. — Потому что ты — Марта. Девочка, что сделала невозможное и изменила жизни многих людей. И которая сейчас, после всего, что с ней сделали, всё равно говорит: «Они не виноваты». Если это не сила, то я не знаю, что это. Они сидели, обнявшись, на кровати и сквозь закрытую дверь Майкл слышал сначала всхлипы, потом тихий смех, а затем долгое молчание, в котором, казалось, рождалось что-то новое. Постепенно плач Марты стих, сменившись прерывистым, но уже более ровным дыханием. Чарли не отпускала её, чувствуя, как подрагивают плечи подруги, и вдруг, сама не зная почему, она медленно отстранилась. Её взгляд опустился ниже лица Марты — туда, где под простой домашней футболкой скрывалось то, о чём они только что говорили. — Можно? — тихо спросила Чарли. Марта кивнула, не понимая до конца, о каком разрешении идёт речь. Чарли осторожно, будто боялась прикоснуться к чему-то хрупкому и бесценному, положила ладонь на низ живота подруги. Там, под тканью футболки, под кожей ещё неощутимо для внешнего мира, теплились две крошечные жизни. Марта замерла. Она сама ещё не привыкла к этой мысли — что внутри неё кто-то есть. Она избегала прикасаться к себе, словно это могло сделать всё более реальным. Но сейчас, когда рука Чарли легла на её живот, девушка почувствовала нечто странное: не страх, не отвращение, а… тепло. Осторожное, робкое тепло, которое поднималось от ладони подруги, проникало сквозь кожу и расходилось по всему телу. — Привет! — прошептала Чарли, обращаясь не к Марте, а к её животу. — Это я, ваша будущая крёстная. Самая крутая тётя на свете. Я ещё не знаю, кто вы — мальчики или девочки, или один мальчик и одна девочка, но это совсем неважно! Я уже вас люблю. Слышите? Голос Чарли дрогнул, но она продолжила, и с каждым словом ладонь на животе Марты становилась всё теплее. —Ты уже в крёстные наметилась? — задала вопрос Марта и Чарли с улыбкой посмотрела в глаза подруге. — Вы там держитесь, поняли? — продолжила Чарли, вернув взор на живот Марты. —Растите крепкими и здоровыми. А мы тут всё устроим. У вас будет самый лучший дом, самая лучшая мама, самый лучший дядя и самая лучшая тётя! Обещаю! Чарли снова подняла глаза на Марту и в её взгляде не было ни жалости, ни сочувствия, которых так боялась Марта. Там была твёрдая, нерушимая вера. — Знаешь, подруга… — сказала Чарли чуть громче, убирая руку. — Они уже сейчас чувствуют тебя. Всё, что ты чувствуешь: страх, боль, неуверенность — они всё это чувствуют с тобой. Но они чувствуют и то, что ты не сделала того, о чём могла бы пожалеть. Они чувствуют, что ты их выбрала. — Я ещё не… — начала шептать Марта. — Ты выбрала. — твёрдо перебила Чарли. — В тот момент, когда сказала, что они не виноваты. Всё остальное – это просто обстоятельства. А выбор ты уже сделала. По щекам Афтон вновь потекли слезы. Она опустила руку на то место, где только что лежала ладонь Чарли и почувствовала, как её собственные пальцы дрожат. — Я не знаю, смогу ли я их любить… — повторила она свои прежние слова. — Полюбишь. — Чарли снова обняла её, на этот раз бережно, словно оберегая не только подругу, но и тех двоих, что прятались под её сердцем. — Может, не сразу. Может, когда впервые увидишь их на УЗИ, или когда почувствуешь первый толчок, или когда они впервые возьмут твой палец своими крошечными ручками. Но полюбишь. Потому что они — твои. И потому что любовь — это не всегда что-то, что приходит само. Иногда это то, что мы выбираем каждый день. А ты умеешь выбирать, Марта. Ты уже выбрала. На четвёртый день Марта вышла из своей комнаты раньше обычного. Она была бледной, с красными глазами, но в её взгляде не было той пустоты, которая пугала старшего брата в первые дни. — Я не сделаю аборта. — сказала девушка, глядя прямо в глаза Майкла. — Я не смогу. Это не их вина. И я не хочу потом всю жизнь жалеть. Майкл поднялся с дивана в гостиной, подошёл к сестре, тепло улыбнувшись ей и, наконец, обнял её. Так они стояли около десяти минут. В абсолютной тишине и приятным пением птиц за окном. — Ты моя самая сильная сестрёнка. — прошептал Майк. — Самая сильная из всех, кого я знаю. — Я боюсь, братик… — призналась Марта в его плечо. — Я тоже. — честно ответил он. — Но мы справимся. Мы ведь команда, правда? —Правда. В тот день Марта сыграла вновь не грустную балладу, не какой-то траурный аккорд, а что-то светлое, мажорное, с быстрым перебором. Она играла, закрыв глаза, и казалось, что вместе с музыкой в комнату втекает что-то новое, ещё доселе неизвестное. Майкл сидел в гостиной, слушал и порой смотрел на свои руки. Ещё недавно эти руки избивали Тайлера Рида. Теперь они будут собирать детские кроватки, держать маленькие ладошки, защищать две хрупкие жизни, которые не просили появляться на свет.