Марта

Спустя ещё 3 месяца Четвёртый месяц начался не с календарного числа, а с тихого утра, когда Марта проснулась и поняла, что больше не чувствует тошноты. Она лежала, прислушиваясь к себе, и впервые за долгое время её тело не бунтовало. Первый триместр с его бесконечной усталостью, слезами и тошнотой, остался позади. Живот рос не по дням, а по часам. Врач предупреждала: при двойне это нормально, организм работает за двоих, матка растёт быстрее. Но когда Марта смотрела на себя по утрам, ей казалось, что каждую ночь кто-то невидимый приходит и чуть-чуть надувает её изнутри, как воздушный шар. Сначала это пугало. Потом стало просто странным. А теперь, на четвёртом месяце, когда живот уже невозможно было скрыть под свободными футболками, она ловила себя на том, что рассматривает себя с каким-то новым, незнакомым интересом. Беременность действительно красила девушек и Марта отныне понимала эти слова очень хорошо, испытав их и на себе. Она не ожидала этого. Думала, будет смотреть на своё отражение с ужасом и отвращением, видеть в нём напоминание о той ночи. Но вместо этого её лицо изменилось: исчезла та страшная бледность, появился румянец, волосы стали гуще и ярче, глаза стали более осмысленными. Второй триместр также добавил странные вкусовые причуды — например, на прошлой неделе младшей Афтон безумно захотелось селёдки с шоколадом и она всерьёз рыдала, когда Майкл, посмеиваясь, отказался покупать эту гастрономическую катастрофу. Марта просыпалась голодной буквально каждый день. Не просто с лёгким чувством, что неплохо бы позавтракать, а с животным, почти звериным урчанием в желудке, которое требовало немедленного утоления. Она ела завтрак — и через час снова была голодна. Она ела обед — и через два часа рылась в холодильнике в поисках чего-нибудь ещё. Она ела полдник, ужин, второй ужин и перед сном обязательно что-нибудь жевала, лёжа в кровати с книгой. — Ты точно уверена, что у тебя там двое? — спросил Майкл однажды, когда она уничтожала третью порцию макарон с сыром, сидя за кухонным столом в его старой растянутой футболке. — Может там трое? Или маленькое стадо? — Врач сказала двое. — пробормотала Марта с набитым ртом, не отрываясь от тарелки. — Но я могу переспросить. Майкл смотрел на неё с выражением, в котором смешивались ужас и умиление одновременно. За последние две недели холодильник опустел с такой скоростью, что он делал продуктовые закупки чуть ли не каждый день. Дункан, узнав об этом, прислал коробку с надписью «Срочная помощь для беременной» — внутри оказались консервы, печенье, сгущёнка и записка: «Если что, я ещё могу привезти мешок картошки. Келли готова почистить». — Ты ешь за троих. — констатировал Майкл, наблюдая, как Марта накладывает себе добавку. — За четверых! — поправила она, сверкнув разноцветными глазами. — Я, они двое и ты, потому что ты от моей еды всё равно отщипываешь, хоть и делаешь вид, что не хочешь. Майкл виновато убрал руку от тарелки с сырниками, которые Марта уже успела достать. Смешнее всего было то, что после каждой обильной трапезы живот Марты становился ещё больше — настолько, что она шутливо охлопывала его и объявляла: — Всё, теперь я официально не пролезу в дверь! — Дальше ты вообще с кровати не встанешь. — мрачно, но с улыбкой предсказывал Майк. — Придётся кормить тебя через соломинку и возить на инвалидной коляске. — Нет, тогда ты будешь носить меня на руках. — парировала сестра. — Как принцессу. — Ты весишь как небольшой грузовик. — фыркнул брат. — Это твои племянники, между прочим! — Это всё твой аппетит, между прочим! Они часто препирались и в этих глупых, обыденных перепалках Марта чувствовала себя почти нормальной. Почти той, кем была раньше. Ей было тяжеловато ходить, особенно после сытного обеда, когда живот казался туго набитым мячом, но главное, что она и малыши были сыты. Она чувствовала это кожей, каждой клеткой: организм больше не бунтовал, не требовал, не выворачивался наизнанку от тошноты. Внутри неё царило странное, непривычное спокойствие. Проблема с одеждой тоже возникла неожиданно. Ещё месяц назад джинсы сходились на талии, хоть и с трудом. А теперь они просто не налезали — пуговица не застёгивалась, молния не поднималась, и Марта, порывшись в шкафу с растущей паникой, обнаружила, что большая часть её гардероба превратилась в бесполезную ткань. — Майк! — позвала девушка из своей комнаты. Ее голос звучал отчаянно, но сам Майкл уже научился распознавать этот голос как «катастрофа, но не смертельная». Он заглянул к ней, опёршись плечом о косяк и увидел сестру, стоящую посреди разгрома из одежды, в джинсах, которые не застёгивались на животе, и растерянное лицо. — На меня ничего не налезает… — сообщила Разноглазик, состроив расстроенное лицо. Майк осмотрел поле боя, потом перевёл взгляд на сестру. И вдруг его лицо расплылось в искренней улыбке. — Держи. — он сходил в свою комнату и вернулся с охапкой футболок и толстовок. — Выбирай. Марта посмотрела на старшего брата с сомнением. — Они же на тебя великоваты. — Тем лучше. — он протянул ей чёрную толстовку с капюшоном, которую сам носил довольно часто. — Примерь. Марта натянула толстовку и та мешком осела на её плечах, закрывая живот и бёдра почти до колен. Рукава пришлось закатать в три оборота. Марта посмотрела на себя в зеркало и прыснула со смеху. — Я похожа на пугало! — сквозь смех выдавила она. — Ты похожа на девушку, которая носит мою одежду. — поправил Майкл, а в его голосе зазвучала гордость. — А это автоматически делает тебя самой крутой беременяшкой в округе. С тех пор футболки и толстовки брата стали повседневной униформой Марты. Она носила их с какой-то особой, небрежной грацией, подворачивая рукава и подпоясывая ремнём, когда выходила на улицу. Майкл делал вид, что возмущается, когда очередная любимая футболка исчезала в его личном гардеробе, но на самом деле ему нравилось видеть сестренку в своих вещах — так, будто она была под его защитой, укутанной в его запах, в его тепло. Учёба стала для Марты спасением. Майк сдержал слово: он связался с деканатом, Дункан подключил свою тётю и в итоге Марту перевели на заочное отделение с индивидуальным графиком. Она успешно сдала вступительные экзамены — дистанционно, под пристальным наблюдением Майкла, который каждые пять минут приносил ей то чай, то печенье, то просто заглядывал в комнату, чтобы убедиться, что она не переволновалась. Самым большим подарком судьбы стало то, что Афтон попала в одну группу с Чарли. Когда пришло уведомление о зачислении, Чарли визжала в трубку так, что Майкл на кухне вздрогнул и пролил кофе. — Мы будем учиться вместе!!! — кричала Чарли. — Я буду тебе всё приносить: все конспекты, все лекции, все методички! Ты даже не почувствуешь, что ты на заочке! И она сдержала слово. Каждую неделю Чарли приезжала с огромной сумкой, набитой тетрадями, распечатками и книгами и они часами сидели за кухонным столом, разбирая лекции. Чарли объясняла, Марта слушала, иногда спорила, иногда задавала вопросы, которые ставили подругу в тупик. — Ты что, уже эту тему выучила? — возмущалась Чарли, когда Марта цитировала учебник почти дословно. — Я только принесла! — Скучно было. — пожимала плечами Марта с улыбкой на лице. — Не сидеть же мне целыми днями и глядеть в потолок. Чарли качала головой, но в её глазах светилась гордость. Она безумно любила свою «беременяшку» — так она называла Марту с того самого дня, как та призналась ей о своём решении сохранить детей. Чарли трогала её живот при каждой встрече, разговаривала с малышами, придумывала им имена и даже купила две одинаковые погремушки — одну с розовым бантом, другую с синим, «на всякий случай». — Ну когда они уже начнут пинаться? — капризно спрашивала Чарли, прикладывая ухо к животу подруги. — Я хочу быть первой, кто их почувствует! Кроме тебя, конечно. — Врач сказала, что первые толчки обычно чувствуют между шестнадцатой и двадцатой неделями. — терпеливо объясняла Марта. — Так что ещё рано. — Рано-поздно… — ворчала Чарли, не отрываясь от живота. — Давайте, малыши, шевелитесь! Ваша крёстная ждёт! Марта смеялась, глядя на подругу и в эти моменты ей казалось, что всё не так страшно. Что может быть, она действительно справится. Что, может быть эти двое, которые пока ещё только тихо сидят внутри, не будут для неё вечным напоминанием о боли, а станут чем-то другим — её будущим, её второй попыткой на счастье. Но были вопросы, от которых Марта пряталась, как от острой боли. Однажды вечером, когда девочки разобрали очередную партию конспектов и пили чай с печеньем, Чарли вдруг посерьёзнела. Она отставила кружку, помолчала, собираясь с мыслями, а потом спросила прямо: — Марта, а как же Эрл? Ты ему скажешь? Ложка в руке Марты замерла на полпути ко рту. Она положила её на блюдце и фарфор тихо звякнул о стекло — этот звук показался ей оглушительным в наступившей тишине. — Я… — начала разноглазая и запнулась Чарли ждала. Её глаза были серьёзными, без обычной игривости. — Я не знаю… — наконец выдохнула Марта. — Я боюсь. — Чего? — мягко спросила Чарли. Марта обхватила живот руками, словно она пыталась защитить тех, кто внутри, от собственных мыслей. — Всего. — сказала она тихо. — Что он отвернётся. Что он посмотрит на меня и увидит не меня, а… То, что со мной сделали. Что он подумает, что я грязная, испорченная. Что он не сможет смотреть на меня и на этих малышей, зная, от кого они. Чарли, я даже не знаю, как ему это сказать. «Привет, я беременна двойней от парня, который меня изнасиловал, но я всё ещё люблю тебя, и, может, ты всё ещё хочешь на мне жениться?» В голосе Марты зазвучали истеричные нотки. Чарли перегнулась через стол, взяла её за руки. — Слушай меня, подруга. — сказала кареглазая твёрдо. — Эрл – это тебе не Тайлер. Эрл – это парень, который заслонял тебя собой, когда этот ублюдок к тебе приставал. Который писал тебе каждый день, даже когда ты не отвечала. Который сказал, что женится на тебе, даже не зная всей правды. Ты думаешь, скрытая правда что-то изменит? — Я не знаю… — прошептала Марта в ответ. — А если изменит? Если он посмотрит на меня и увидит только это? — Тогда он не достоин тебя. — отрезала Чарли. — Но я знаю Эрла. Он не такой. Он будет рядом. Я в этом уверена. Марта молчала. Ей хотелось верить, так сильно хотелось, что это желание почти физически ощущалось где-то в ггруди.но страх был сильнее. — Он возвращается через пару дней… — вновь заговорила Марта. — Пишет каждый день, спрашивает, когда сможет приехать. Я не знаю, как посмотрю ему в глаза… — Ты посмотришь. — Чарли сжала её руки. — Ты же Марта. Ты пережила такое, что другим и не снилось. Ты носишь под сердцем двоих детей и при этом учишься на одни пятёрки. Ты справишься с одним серьёзным разговором уж точно. Они ещё долго говорили в тот вечер, но Марта так и не нашла в себе сил сказать «я расскажу ему». Внутри всё сжималось при одной мысли об этом. На следующий день к разговору подключился Майкл. Брат с сестрой сидели на кухне, и Марта, натянув его старую футболку, задумчиво водила пальцем по краю кружки. Майк мыл посуду, но она чувствовала, что он то и дело поглядывает на неё, что-то обдумывая. — Ты должна ему рассказать. — сказал наконец он, не оборачиваясь. Марта вздрогнула. — Чарли тебе наговорила? — Чарли здесь ни при чём. — старший Афтон выключил воду, повернулся, опираясь спиной о раковину. — Я сам вижу. Ты ходишь как на иголках. Каждый раз, когда звонит телефон и ты видишь его имя, ты сначала улыбаешься, а потом лицо становится каменным. Это неправильно. — Майки… — Он должен знать правду. Не потому что я считаю, что он имеет на это право. А потому, что ты не должна носить это в себе. Ты и так слишком много носишь. Марта опустила голову и её светлые волосы упали вперёд, скрывая лицо. — А если он… — Он не отвернётся. — перебил Майкл. Юноша подошёл, сел напротив разноглазой и взял её за руку. — Марта, посмотри на меня. Сестра подняла глаза — разноцветные и влажные от подступающих слёз. — Я знаю, что такое страх. — сказал Майкл. — Я каждый день боюсь, что ты сломаешься. Что с детьми что-то случится. Боюсь, что не смогу защитить. Но я не могу позволить этому страху управлять моей жизнью. И ты не позволяй. — Это другое… — прошептала Марта. — Нет, это не другое. Это то же самое. — брат сжал пальцы девушки. — Ты боишься, что он тебя не примет. Но если он тебя не примет — значит, он не тот, за кого ты его принимаешь. А если он тот самый — он останется. Он любит тебя, Марта. По-настоящему. Такие парни, как Эрл, не бросают тех, кого любят из-за того, что случилось не по их вине. Марта молчала и Майк видел, как в её глазах мечется страх и надежда, как она борется сама с собой. — Я не знаю, как сказать ему… — наконец выдохнула она. — Я даже не могу подобрать слов. — А ты не подбирай. — Майк отпустил её руку и откинулся на стуле. — Просто скажи как есть. Он приедет — сядь и расскажи. Всё. Как есть. Без прикрас. И пусть он сам решает. Но ты не должна лишать его этого выбора. И себя тоже. Марта кивнула, но внутри всё сжималось от одной мысли о предстоящем разговоре. Ночью младшая Афтон лежала без сна, глядя в потолок, и прокручивала в голове возможные варианты. Она представляла, как Эрл входит в дверь, как она пытается выговорить эти слова, как смотрит на его лицо, ожидая реакции. И каждый раз в её воображении его лицо становилось каменным, глаза отворачивались, он вставал и уходил, оставляя её одну с её страхом и её детками. Живот сжался от напряжения — легкая, ноющая боль, которая приходила всякий раз, когда она слишком сильно нервничала. Марта прижала ладони к животу, пытаясь успокоиться. — Не надо… — прошептала разноглазая, обращаясь то ли к себе, то ли к ним. — Не надо, не сейчас. Всё будет хорошо. Я справлюсь. Она глубоко дышала, как учила её врач на приёме: медленный вдох, задержка, медленный выдох. Боль постепенно отпускала, оставляя после себя тупое, тянущее чувство. Врач предупреждала: нервничать нельзя. Стресс вреден для малышей, может спровоцировать преждевременные схватки или гипертонус матки. Но как не нервничать, когда весь мир, который ты только начала отстраивать заново, грозит рассыпаться от одного разговора? Девушка перевернулась на бок, подтянув колени к животу и обняла подушку. В коридоре за дверью послышались шаги — Майкл, наверное, тоже не спал, прислушивался, не позовёт ли она. Она не позвала. Брат был прав. Эрл должен знать. И она должна найти в себе силы сказать. Ради себя. Ради них. Ради того хрупкого будущего, которое она начала строить из обломков своего прошлого. Но страх не уходил. Он сидел в ней, свёрнутый клубком и каждую ночь разворачивался, оплетая её своими щупальцами, заставляя снова и снова прокручивать в голове тот самый разговор, который она так боялась произнести. А Эрл тем временем должен был вернуться уже через пять дней. Чарли приехала на следующий день с новыми конспектами и свежими сплетнями из университета, но увидев лицо Марты, сразу посерьёзнела. — Ты не спала. — констатировала кареглазая, усаживаясь рядом. — Опять думала о нём? Марта кивнула, не в силах говорить. Живот снова дал о себе знать — лёгкое напряжение, будто кто-то сжал мышцы изнутри. — Марта. — Чарли взяла подругу за руку. — Ты себя изводишь. Это не полезно ни тебе, ни малышам. — Я знаю… — голос Марты был тихим. — Но я не могу перестать. Я представляю, как он войдёт, как я скажу и… — Стоп. — Чарли мягко, но настойчиво перебила. — Ты опять себя накручиваешь. Давай так: ты не обязана говорить ему всё сразу. Ты можешь сначала просто встретиться, поговорить, понять, в каком он настроении. Можешь сказать, что тебе нужно ему кое-что рассказать, но тебе страшно. Он поймёт. Он всегда понимал тебя. Марта посмотрела на подругу с надеждой. — Ты думаешь? — Я знаю. — твёрдо сказала Чарли. — И потом, помнишь, что я тебе говорила? Если он тот самый, то он останется. А если нет, то… — она запнулась, подбирая слова. — То ты справишься и без него. У тебя есть я, есть Майкл, есть Дункан, есть эти двое. Чарли коснулась живота Марты. — Есть они, которые тебя уже любят, даже если ты их пока не чувствуешь. Ты не одна. Никогда. Марта прижала ладони к животу поверх руки Чарли и в этом жесте было что-то молитвенное. Она думала о тех двух крошечных сердцах, которые бились в такт её собственному, о том, что скоро она сможет их почувствовать, что скоро они станут осязаемыми. — Я расскажу ему. — наконец ответила Марта, и в голосе её прозвучала решимость, которой она сама от себя не ожидала. — Не знаю, как, но расскажу. И пусть будет, что будет. — Вот это моя девочка! — Чарли обняла подругу и Марта почувствовала, как напряжение в животе постепенно отпускает, уступая место усталости.