Мировой пожар в моей душе

– Разрешаю! Входите. — Мэтью услышал голос Красного лидера. Слышал он и быстрый, неравномерный стук каблуков по полу. Мэтт молча вошёл в кабинет и увидел перед собой Торда... Как поразительно страшно изменился он за одну ночь! Щёки ввалились, глаза запали, лицо было настолько бледным, что синяки под ними казались почти чёрными. Но всё это был не траур, а какой-то оттенок особой мрачной радости. Даже глаза его не теряли блеск, только он теперь казался замутнённым, точно раскалённая бронза. И было ясно, что этот блеск только снаружи – внутри Торда шла страшная работа, он ни на минуту не мог остановиться, его губы шевелились в беззвучном бреду – на них адъютант мог прочитать только три слова: " Punctum", " Signum" и "Liberum"... – Вы много пили..? — Осторожно спросил Мэтью. Расслышав вопрос, Торд Ларссон застыл на месте, точно восковая статуя... Но тут же опомнился и зло сверкнул глазами. – Вы плохо выглядите... — снова заговорил Мэтт. Он едва узнал свой голос, он вдруг стал каким-то бесцветным и мягким. – Я не спал. — Отозвался Ларссон. — Эти чёртовы французы требовали переговоров, но я не собираюсь терять время на всякую дрянь. Они говорят, что если мы не покинем Ла-Манш, если мы не дадим их флоту войти в гавань, они высадят десант. Ну, это мы ещё посмотрим. Я сейчас соберу совет... (Торд подошёл к столу и взял свой кайзеровский шлем). А эти галлы... — Тут он с отвращением плюнул на пол. — Меня обзывают трусом. Дураки! Мэтью слушал не перебивая. Слова Торда его почему-то встревожили, и адъютант почувствовал, что дело неладно. Но Торд, вероятно, понял — обернулся и спросил: — Мэтт! Что ты стоишь без дела? Бери портфель, иди и подготовь совещание. Я буду через несколько минут. Ступай. Ты понял, что тебя ждёт, если ты не придёшь? Убью! Торд надел шлем на голову, потом взял сигару в зубы и, усевшись за столом, тут же непрерывно закурил. Мэтт бросил пристальный взгляд на Красного лидера, и на мгновение тяжёлое, дымное чувство овладело им: "Как же всё неправильно... — Думал адъютант. — И Торд, и жизнь... Нет, неверно, не то. Дурацкое слово — правильный...". – Понял. – Ответил адъютант и вышел в коридор. Совещание прошло не без проблем. Обсуждали самое главное – ответные действия врага и последствия этих действий. Как ни странно, Торд, пришедший в шлеме и с сигарой во рту, слушал командиров всех родов войск без участия, скучая и дымя сигарой. Звон голосов казался ему доисторическим шумом, который никто не слышит и не понимает – то ли от сигары, то ли от усталости. Когда же нескладный концерт наконец стих, Торд странно оживился. Потом он повернулся к одному из командиров и назидательно воздел вверх указательный палец: — Все ваши предложения я расслышал. Мысли, конечно, верные, но мне на них, — Рука Красного лидера с неожиданной силой опустилась на стол, — наплевать и растереть, вот так! Сейчас то, что нам действительно необходимо в борьбе с французской буржуазной властью – это сосредоточенный и сильный удар в эту точку! Он указал на карте точку на востоке. Потом быстро махнул сигарой, обводя синеватым дымом все находящиеся под властью Франции земли. И снова рявкнул: — Именно! Вложите всю силу огня в это направление. Мы разметём их штабы и мануфактуры пушек! Уничтожим капиталистов и их прихвостней! Смело и решительно уничтожим! Зал восторженно ухнул. Красные командиры гневно жестикулировали ладонями, предлагая самые решительные и смелые шаги, и Мэтту начинало казаться, что здесь, в этом душном и пыльном штабе уже идёт какая-то своя, понятная только собравшимся в штаб за рюмкой матэ заговорщицкая драка. Как бы то ни было, он счёл себя вправе спросить: — Каковы наши союзники? Какие силы мы можем привлечь на свою сторону? В ответ Торд улыбнулся своей медленной и тонкой улыбкой. Он выждал несколько мгновений и произнёс: ― Не слишком удивитесь, если узнаете, что у нас союзников нет. – Но не имея поддержки, мы... — начал было Мэтт. Но Торд перебил: — Мы не можем тратить силы на игру в политику. После разгрома Франции мы пойдём дальше – возьмём Рим, Константинополь и Мекку, — и объявим освобождение мира! По залу прокатилась бурная, пенная, нарастающая волна аплодисментов, победно взвихрившихся к потолку. Они смешались с сигарным дымом, при котором огни масляных ламп казались россыпью холодных звёзд, — и Мэтт уже ничего не понимал. Спустя сутки он проснулся от знакомого пульсирующего шума, похожего на шум корабельного двигателя. Адъютант с титаническим усилием поднялся на кровати, сел и поморгал, отгоняя морок. Часы показывали половину четвёртого. Корабль? Или что это? Не почудилось ли? Дрожащий свет камина и чуткий сон под шум волн делали эту идею почти реальной. Мэтта переполняло любопытство, и он встал с кровати, распахнул занавески... Что же он увидел! По ещё тёмной, свинцовой воде шли медленно и статно, от мала до велика, – грузные тела боевых судов. Это были прославленные «Кавалькады смерти», с виду неторопливые, грозные и прекрасные в своей неизменной мощи. "Великая сила природы, дух моря, извечная надёжность и уверенность - эти думы навеки должны пленить сердце любого человека" — подумал Мэтт и сам удивился глубине своего чувства. Уже взяв с тумбочки фуражку и портупею, он бросил ещё один взгляд на море – и увидел волну, и в призраке морской пучины почувствовал вдруг холод прошлой ночи... Той ночью он снова навестил госпиталь. Томас лежал в той же палате, с перевязанной рукой и шрамом, из которого медленно сочилась кровь. Теперь он выглядел гораздо лучше и чувствовал себя намного лучше – только был немного бледен. Тогда, он схватил товарища за рукав и, точно как при битве за Ла-Манш, сказал: – Слушай меня, Мэтт, слушай, как мать родную! Я вернусь на фронт , найду Красного лидера, и тогда... Тогда..! – Тише! — шикнул тот, отрывая свой рукав. – Нет, нет, послушай... — Том понизил голос и вдруг, совсем как юный гунн, что-то отрывисто зашептал. – Я хочу… Я знаю, смогу! Мэтт наклонился, чтобы расслышать слова, и замер в леденящем ужасе. "Я убью его, убью своими собственными руками. За тебя. За Эдда." – вот что шептал Том, глядя в глаза лучшего друга. Безумство охватило Томаса, настолько безрассудное, горячечное и страшное, насколько могло быть после нервного напряжения. – Тебе ещё рано выписываться, — тихо и как-то совсем по-английски сказал он. – Бред, – ответил воинственно настроенный товарищ. — Не перечь мне, дружище. С рукой – чёрт, не будет работать – поставлю другую, делов-то. – Как же ты… – начал Мэтт, но тут его оторвал резкий голос докторов: – Господа! Заканчивайте, пожалуйста, беседу! Следующее! Товарищ Эндрю – восьмой кабинет! Да… И, как и в прошлый раз, распрощавшись с другом, адъютант покинул госпиталь... В четверг четвёртого числа французский десант высадился на северном берегу и сразу же захватил форт Рэд Батлер. В четыре часа утра французы, затопившие его стены, готовились к новому штурму: пламя освещало кромку берега, на который ложились волны, точно зверь лизал алую рану. Тщетно напрягала свой слух засада в волнорезе — за стеной не было никого. Только плач чаек сливался в тревожный хор с гулом прибоя, да чуть-чуть погромыхивало там, где ждали французы. На борту флагмана, стоявшего напротив форта, царила торжественная тишина, нарушаемая только позвякиванием медалей на груди генерала де Вардана. Он не отрываясь глядел на далёкую, но необыкновенно яркую звезду, отсветы зарева заиграли на его утомлённом лице. Но вдруг глаза генерала изумлённо расширились, а рот раскрылся, словно он хотел крикнуть, но не успел – в следующий миг палуба с оглушительным грохотом ушла у него из-под ног, объятая золотым огнём, – и он полетел в адскую тьму, даже не успев ужаснуться. Матросы, работавшие на палубе, повалились друг на друга, и крик ужаса вырвался из тысячи глоток – и был поглощён взрывом. Сначала раздался глухой хлопок, а потом по небу метнулась ослепительно белая линия, треск разнёсся над морем, подул резкий ветер – и французский флагман в одно мгновение превратился в исполинскую горящую гору. В стенах форта забурлило волнение: не такого результата ждали комендоры и мичманы, выводившие орудия по приказу де Вардана! "Откуда атака?", " Где двенадцатый калибр?" – спрашивали друг друга артиллеристы, в недоумении поглядывая на командира. Его пронзило страшное осознание – звезда, сиявшая на небе, исчезла! – Это не звезда вовсе... — бормотал он, чувствуя, что сходит с ума... — Это же... В клубах чёрного дыма взмахнул крыльями и показался сияющий грифон! Всадник на его спине вскинул руку и отдал кому-то в дыму далёкий и прекрасный звонкий сигнал. Тут же над фортом пронеслись английские бомбардировщики, сбросили смертоносный груз на палубу, на орудийные пристройки и погреб... Артиллеристы принялись за дело, но стоило их орудиям показаться над стенами, из-за волнореза выскочили канонерки Красной армии и открыли огонь по форту, поддерживая свою авиацию. – Теперь они поняли, что попали в ловушку, — Молвил всадник. — Не забудьте сказать им, что подмоги ждать не от куда. И если они не сдадутся – мы сожжём их всех, без всякой жалости. Таков приказ Красного лидера. – Есть, командир! — гаркнул один из артиллеристов. – И... Спасибо, Влад..! Влад молча кивнул и развернул крылатое чудовище. С орлиным клёкотом оно поднялось в воздух и полетело на юг – к берегу Франции. Стремительно и легко грифон скользил в ледяном воздухе, унося на своей спине седока. Всего в нескольких метрах под ним проносилось неспокойное море, тёмное, почти чёрное, пока на горизонте бледнел и трепетал рассвет, словно боясь грядущего дня. Влад же был спокоен и равнодушен. Было ещё очень рано, но холодное море уже начинало отсвечивать сталью, а берег чужой земли быстро приближался. Слышны становились залпы канонады. "Знак, — думал русский офицер. — Красная армия уже там". На мгновение его лицо переменилось – стало страдальчески-прекрасным, глаза заблестели, он словно задумался о чём-то другом, далёком, дорогом, забытом навсегда – о любви… Но вот Влад взглянул вниз, вздрогнул и побледнел. Под ним уже развернулось французское поле, состоявшее из бескрайних равнин, похожих на человеческие лица, залитых ещё невидимым солнцем. Холодно и строго глядели они вдаль. И совсем близко, в каких-то ста метрах, бурлил и разбрызгивался землёй и пламенем неприятельский фронт. Грифон приподнял крылья, снизился и стал падать прямо на место сражения. Ветер просвистел у него в ушах, на несколько секунд он ослеп – ослепли и все французские воины — пока сказочное создание не спикировало на врага… Влад выхватил из-за пояса пистолет и пустил одну за другой три свинцовые пули в толпу растерянных солдат, в другой руке сжал саблю и с размаху рубанул по французскому знаменосцу. Две тысячи штыков одновременно грянули в его грудь – и тут же волна золотого света накрыла всадника – он словно упал в огненное море и за одно мгновение, прокатившись по сырой земле, поднялся на ноги. На его глазах грифон с отчаянным криком поднялся в небо, разрезал его крыльями и умчался в облака. Солдаты противника окружили русского офицера, но он стоял в молчании – его лицо было мрачным, пристальный взгляд – беспощадным. Когда французы уже были готовы открыть по нему огонь, Влад вдруг выхватил сабли из ножен и с невероятной скоростью закружил перед ними, совершая стремительные и убийственные выпады. Кто-то прицелился в него, грохнул выстрел, но Влад прыгнул ввысь – и очутился на спине своего грифона. Раненый зверь бился и рвал когтями воздух, оглушительно хлопали крылья и несли всадника к своим. К Красной армии... Торд Ларссон, подобно Наполеону, рассчитывал наперед всю тактику боя. Именно это умение и помогало ему наносить удары в самые неожиданные и неподходящие моменты. Перед его глазами мелькали проносившиеся мимо войска, и он чувствовал себя словно в аду. "Вот он какой, ад. Ну и зрелище!" — вспоминал он старые слова и невольно улыбался. Он только что скомандовал двум танковым батальонам выстроиться и перейти в наступление и в упоении наблюдал, как грохочущие исполины мчатся вперед, стреляя из пушек и пулеметов, как французские войска под разрывами снарядов спешат назад, в свои окопы, а на другом фланге уже идет отчаянная рукопашная схватка, и в гуще людского месива — мелькает фигура истрепанной шинели и слепо машет рукой, отбиваясь от врага. Его адъютант за соседним столом сочинял на клочке бумаги очередной ордер на поставку, который вот-вот должен был отправиться к адресатам. Мэтт, уже привыкший к треску очередей и вою танков, к хору батареи, в полном спокойствии водил ручкой по листу. Рядом с ним стояли пилоты и что-то объясняли – но он едва мог расслышать. – Что? – спросил он. – Неправильно пишешь! — ответил один из летчиков. – Не-пра-виль-но! – Да чёрт с тобой, — огрызнулся Мэттью и склонился над столом, выводя буквы иностранной фамилии. – И на конце, на конце "cz" должно быть! – продолжал Патрик. – Вот так, правильно! – Наконец-то... Мэтт выдохнул и передал свежий ордер пилоту, чтобы тот расписался. Адъютант встал и зашагал к Красному лидеру, как вдруг почти у его ног разорвался снаряд, выпущенный из зенитной пушки. Но Мэтью вовремя догадался пригнуться. Снаряд с воем ушел в сторону, прогудел в нескольких дюймах над его головой и со свистом умчался в чистое поле, оставив за собой яму, полную комьев земли и дыма. – Боже, когда они перестанут... — бормотал он, отряхиваясь. – В нас целятся, — Слышался расслабленный голос Торда. — Французские недоразумения сидят по штабам, а мы как на ладони. – Может, нам тоже бы лучше... в штаб? – Исключено. Только тут, на фронте. В тылу мы – как собака, которая лает на черную кошку... Красный лидер хотел договорить, но сзади опять рвануло, осыпав всех пылью, над головами просвистело несколько осколков и два или три с противным звоном врезались в поверхность. Мэтью достал платок и попытался привести в порядок свой мундир. Проходили минуты, небосвод вздрагивал, вспыхивал, и, разбуженное пушечным огнем, приходило в движение огромное и страшное колесо войны – это солнце своей невероятной яркостью заливало рану на горизонте, уже пятнистую красным, лиловым и фиолетовым. Как море, двигалась Красная армия; как море, она вздымала и рассыпала волны огня, а французские силы, натыкаясь друг на друга и отстреливаясь, отступали к Парижу, качаясь, как поплавки в половодье. Утро рассыпало самоцветные каменья в сверкающей короне неба, рядилось в чёрный дым и вихри из земли и железа, а армии – шаг за шагом, плацдарм за плацдармом, окоп за окопом, — гнали одна другую на юг. Когда командир шестой дивизии Великой Армии месье Вермон де Ла Ривьер вел свою дивизию на приступ высот на берегу Сен-Мишель, перед его глазами прошла вся многовековая история – великие короли, воинственные маги, косматые варвары, Цезарь и Август, слава галльского оружия... И неужели всё это поглотит короткая битва за Париж? «Победа или смерть!» — как клятва, прозвучало в разгоряченном мозгу французского офицера. – Победа или смерть! — раздалось в рядах сил коммунистической Британии. – Возьмём Париж! – разнеслось по рядам красных. — Да здравствует Революция! Да здравствуют Советы!