Осенний сборник драбблов по БоЧжаням (по заявкам)

— Серьезно, в батискафе? Рыбка, они совсем больные на голову что ли? Сяо Чжань, сидящий у подножья башни, кивает со смешком. — Ага, причем я не знаю, на что он рассчитывал. По легенде ему надо поцеловать меня, чтобы… Ну кароч, ох, — Сяо Чжань отбрасывает травинку, которую сначала мял, а потом завивал в колечко, — достали они уже. Я не понимаю, почему вообще разрешили не магическим персонажам проникать в наш мир. Ибо сверху хмыкает, опираясь на ладонь одной руки, а вторую безвольно свесив из окошка: — Из-за денег, ясен пень. Сяо Чжань внизу послушно кивает: — Из-за денег. Ибо высовывается из окошка, чтобы посмотреть на макушку друга: — Эй, ты чего, расстроился что ли? Сколько их еще будет, таких борзых. Выше нос. И хвост! Сяо Чжань только вздыхает в ответ, похлопывая ладонью по земле и вытягивая мысочки ног, потягиваясь. — Я пойду, уже пора. Ибо натурально чуть не выпадает из окна, опираясь на руки. Коса тяжело струится по спине и назад, назад, назад, в комнату: — Эх, погоди, ты чего. Рыбка, я что-то не то сказал? Сяо Чжань качает головой, потом встает, отряхивает попу от земли и травинок и смотрит вверх с грустной улыбкой: — Не, что ты, Лучик. Ты бы не мог. Просто, ну, скоро мое двадцать седьмое новолуние. У Ибо глаза округляются, потом он сочувственно сжимает рот и как-то весь оседает в окошке, сжимаясь обратно: — Уже?.. Сяо Чжань грустно угукает в ответ, отводит взгляд, смотрит на садящееся солнце, а потом машет рукой: — Ну, до встречи, Лучик. — До встречи, Рыбка. Ибо улыбается ему вслед, но уголки губ сами опускаются, как только Рыбка пропадает из вида. Его лучший и единственный друг детства. Парень-русалочка. Русалк. Русальдо. Ибо придумывал ему много прозвищ, но самым честным и любимым было Рыбка. Обмениваться именами им было запрещено — их имели право знать только твои половинки. Те самые, которые помогли бы тебе выйти из заколдованного мира сказки дальше, в долгожданное «долго и счастливо». Ибо недовольно дернул косой и она послушно свилась у его ног красивой золотой линией. Теперь он знает не только свою сказку, но и сказку Сяо Чжаня. У него самого план действий возник лет с шести, когда он стал понимать, что к чему. И что «ты сможешь использовать косу, как лестницу, только тогда, когда она достигнет своей длиной земли» и «тогда ты обретешь силу магическую, ранее невиданную, но никак не раньше». У Ибо есть тетрадка с математическими подсчетами — ему осталось дожидаться свободы месяца два-три, не дольше. А еще прикол в том, и Ибо от этого хочется немного выть, что если он обрежет косу, повяжет ее прям как на специально под окном расположенный поручень-зажим, то не видать ему магических сил, как своих ушей. И застрянет он тогда в этой башне до конца своих дней. Он испробовал все мыслимые и немыслимые трюки, чтобы сбежать раньше. Ему плевать на половинку, на долго и счастливо. Он просто хочет сбежать. И ему *нужны* его силы, потому что только они помогут преодолеть магический защитный барьер. Тот самый, который не позволяет ему свить длинную веревку из постельного белья и который не дает многочисленным ухажерам подняться на башню при помощи механизмов, веревок и даже артефактов. План у Ибо простой и надежный: дождаться два-три месяца, получить магическую силу, отрезать косу, спуститься по ней вниз — а дальше, да уже не важно. Дальше, наконец-то, наступит его жизнь. Он не может обхитрить систему. Не может ускорить процесс. Но может дождаться предсказания и сделать хотя бы что-то, да по-своему. Ибо знает от проходящих иногда мимо героев «историй», которые за пределами их мира зовут «сказками», что никто еще не смог переделать собственную судьбу, собственное предначертание. Ибо и не собирается — он просто немножечко его подогнет под себя. Он готов быть из тех «потерявшихся», которые выполнили нужную часть сказки, но потом пошли не по сценарию. Они живут скромно, перебиваются временными работами, не гнушаются мелкими поручениями. И, вот как Ибо кажется, они иногда выглядят более счастливыми и свободными, чем принцессы под руку с принцами, которые изредка шествуют мимо в богатых и помпезных процессиях. Ибо недовольно накручивает конец косы на кулак. В отличие от него, у Рыбки предсказание вполне себе конкретное и не оставляющее особо надежды — если он до двадцатисемилетия не найдет свою любовь, то ноги его навсегда окажутся скованными рыбьим хвостом, а дышать обычным воздухом он не сможет. Рыбка ему об этом рассказал давно, еще когда Ибо исполнилось шестнадцать и он впервые забился в угол, прячась там от настойчивого ухажера, который хотя и не мог пробиться через барьер, все орал и орал, что добьется Златовласого принца, что вернется, заполучит такую диковинную красоту. Он ушел только днем, когда солнце стало напекать его лысину, а Ибо смог отнять ладони от ушей. Раньше к нему никто не мог подойти даже близко, а в шестнадцать «сказка» определила, что можно, что пора, и ухажеры из абстрактных вдруг стали вполне себе конкретными — шумными, пошлыми, наглыми. И главное, что этот, что все последующие, делали это ради славы, денег, магической силы Ибо, но никак не ради него самого. Они потом всегда фыркали, осыпали его проклятьями, пытались закидать тем, что попадется под руку. Первые разы Ибо дергался, а потом, когда понял, что барьер его защитит, просто стоял, сложив руки на груди, и ждал, пока очередной «возлюбленный» уйдет восвояси. Тем вечером Рыбка просто сел неподалеку, разложил перед собой ракушки и жемчужины, которые часто приносил, чтобы по просьбе Ибо строить из них причудливые фигуры, и рассказал, какая у него самого «сказка». И что потом станет легче. Что от настойчивых фанатиков можно прятаться. Что постепенно слухи о том, что ты не ждешь исполнения «сказки» дойдут даже до самых упертых и настойчивых. И что Лучик сможет выработать свою схему отшивания наглецов. Ибо тогда сначала слушал, а потом подтащил стульчик к окну, забрался на него, высунулся и стал задавать кучу вопросов — и про Рыбку, и про его знакомых. И уже когда тот самый настойчивый ухажер вернулся на следующий день, Ибо слегка дрожащим, но резким голосом сказал: — Я тебя отвергаю. Сейчас и навсегда. Уходи. И, видимо, что-то там случилось в магической связи, в сети, что больше слова того человека больше не доносились вверх. Тот и сам это понял, постоял еще немного, сплюнул и ушел. А Ибо через три дня, когда Рыбка вернулся, рассказывал ему об этом с такой широченной улыбкой, что тот даже пошутил, что нельзя так улыбаться, иначе можно ослепить стоящих внизу. Ибо погрозил ему кулаком, Рыбка рассмеялся. И Ибо тогда подумал, что Рыбка смеется так, как будто рассыпает вокруг самые яркие, самые звонкие из своих жемчужин. Но говорить он такое не стал, фу, какая лирика. Он сам-то на дух не переносил пафосные сравнения, уже успел их наслушаться за последние дни. Ибо на пробу опускает косу через окошко вниз, свешивается, но чувствует, что барьер вибрирует вокруг, что рано, что не вовремя. А потом, когда проходят семь лун, когда Ибо уже извелся, ожидая весточки от Рыбки — тот не мог его обмануть, не мог не прийти и не попрощаться, слышит внизу какой-то шорох. Время вечернее, все залито серебристым светом. И Ибо слышит, как бежит, топает Рыбка — он его шаги узнает везде. Ибо высовывается так далеко, как позволяет барьер, не дающий ему выпасть из башни, и ждет. Рыбка, запыхавшийся, с щеками настолько красными, что видно даже при лунном свете, добегает до башни и шепчет громко, как будто его может услышать кто-то, кроме Ибо: — Лучик, я раздобыл! Раздобыл! Он держит в руках странный предмет, сверху не разглядеть. Наверное, камень. Ибо высовывается так сильно, что барьер ударяет его по макушке и с силой отбрасывает внутрь. Ибо оказывается у окошка спустя секунду: — Ты сможешь ходить на своих двоих даже после двадцатисемилетия?! Рыбка замирает с алым камнем в руках, потом неловко трет шею, и смотрит виновато: — Ну, не совсем. Но почти. Все лучше, чем предсказание. Ибо смотрит на Рыбку, на то, как тот отводит глаза. Внутри зарождается ужасное, пугающее чувство: — Погоди, ты достал проклятую слезу?.. У Ибо голос под конец аж садится, он еле может выдавить эти слова, потому что понимает, что они означают. Этот могущественный артефакт позволяет избежать своей судьбы, оно забирает все силы, а вместе с ними воспоминания об этой судьбе, и дает простую жизнь второстепенного героя, который будет всегда жить отшельником, потому что аура артефакта сделает его почти невидимым, бледной копией человека. Ибо фырчит, ударяет рукой по камню, когда получает от Рыбки осторожный кивок головы. Ибо пытается вспомнить, что он знает про артефакт, как его можно нейтрализовать. Почему он об этом не говорил с Рыбкой? Почему они не обсуждали хоть какие-то лазейки? Ибо знает, что потому, что их просто нет, и любые разговоры только делали бы больнее, только усиливали ощущение неизбежности. Ибо и сам не знает, если бы у него не было его собственного плана, согласился бы он воспользоваться проклятой слезой? Ибо слышит «эй, ты еще там?», как будто он мог куда-то уйти. И это, конечно же, одна из общих шуток его и Рыбки. Просто сегодня она звучит как-то особенно трагично. Ибо осматривает комнату — фолианты с заклинаниями, которыми он сможет воспользоваться только когда обретет силу; магические ножницы, которые смогут перерезать его косу, когда придет время; портрет его магической тетушки, которая заставляла его повторять его собственное предсказание так часто, что он выучил его лучше собственного имени. Ибо выглядывает в окошко, видит робко улыбающегося ему Рыбку, как будто он сам понимает, что виноват перед Ибо, что забудет его, не сможет больше приходить и рассказывать о подводном мире, о разборках между принцем креветок и принцем китов, не сможет рисовать на земле палочкой схемы плетения кос, которые он узнал от соседских девушек-русалок, не будет рассказывать о похотливых дельфинах и добрых акулах, которые отчаялись стать главными героями сказки. Ибо смотрит на свои записи на столе, на цифры и схемы. А потом думает, как я смогу превращать камни в золото, если мне некому будет это показать? Зачем мне учиться левитировать, если я не смогу при этом обнять Рыбку и заставить его визжать от страха и восторга? Зачем мне сила боя, если я уже сейчас проиграю самое главное сражение в жизни? Ибо берет ножницы без трепета или страха. Он всю жизнь смотрел на них как на что-то, что поменяет его жизнь. А в итоге он меняет ее сам, переписывает так, что буквально слышит, как кто-то наверху с сожалением вырывает его страничку из книги судеб. Коса режется легко, слишком быстро, Ибо даже не успевает что-то почувствовать по этому поводу. Поэтому он просто цепляет ее за крепление, ровно так, как мысленно репетировал бессчетное количество раз до этого, потом берет ее, понимает, что впервые чувствует себя легко и правильно, что нет «хвоста», который постоянно тянет назад, управляет, направляет, подчиняет — и скидывает косу вниз. — Лови! Рыбка внизу сначала не сразу понимает, что это не обман зрения, не демонстрация Лучиком того, что происходит с самодельной веревкой, если попытаться ее скинуть вниз. Что ткань не исчезает, не растворяется. Что коса держится, светится в лунном сиянии так ярко, что кажется окруженной тысячей светлячков. Рыбка кладет камень в карман брюк, а потом, не переспрашивая, не уточняя, не смотря наверх, просто хватается за косу и, убедившись, что барьер ему это позволяет, четко поднимается вверх, одно подтягивание за другим. Ибо наблюдает за этим сверху, затаив дыхание. Он никогда не позволял себе помечтать, что кто-то когда-то поднимется к нему в башню. Во всех его фантазиях он красиво, эффектно, с ощущением магии в пальцах, отрезал косу и потом прытко, изящно спускался вниз, на свежую, прохладную, ароматную траву. Ибо понимает, что надо бы помочь Рыбке пролезть в окно, но его как будто сковало путами нерешительности. Он стоит и смотрит на то, как Рыбка вдруг оказывается перед ним на расстоянии вытянутой руки. За все эти годы Ибо привык воспринимать его как образ. Конечно же, это был самый родной и близкий ему человек, но все же образ. Кто-то, кого он никогда не сможет обнять, взять за руку, усадить на кровать. Ибо хватает Рыбку за руку — та у него горячая, на ней сохранились крупицы песка со стены, но Ибо все равно. Он ведет его к постели, плюхается рядом с ним на ее край. Рыбка дышит тяжело, смотрит широко распахнутыми глазами. Вблизи Ибо замечает родинку под губой, и еще, и еще. Видит каждую ресничку. А потом, раз уж Ибо все делает по-своему, он говорит то, что привяжет остатки его магической судьбы ко второму человеку — что нельзя делать заранее, нельзя делать на пометках, на полях сказки, когда страница вырвана и смята, но Ибо нечего терять. Вернее, он потерял уже почти все, его сейчас башня даже не сможет выпустить на улицу, он больше не магическое существо, ему не спуститься даже по собственной косе. Но хотя бы это он обязан сделать. И Ибо садится ровнее, берет вторую руку Рыбки в свою и говорит тихо, но четко: — Ван Ибо. Рыбка следит за его глазами, потом ненадолго переносит взгляд на губы, когда Ибо называет свое имя, а потом вскидывает взгляд, облизывает сухие губы и отвечает: — Сяо Чжань. Ибо улыбается облегченно. Он не ждал имени в ответ, но понимает в эту секунду, что надеялся его услышать. Что если им обоим нечего терять, то вдруг они смогут обрести друг друга. Ибо сильнее сжимает теплые ладошки в своих, немного трясет их, нервничая. Сяо Чжань — Ибо мысленно повторяет это имя, крутит на языке, — подыгрывает движению его рук, тоже водит ими вверх и вниз, как при игре. А потом вдруг счастливо смеется. Ибо понимает, что так, вблизи, этот смех сражает его напрямую, в самое сердце. Что линия улыбки у Сяо Чжаня — самая красивая, что он когда-либо видел. Что морщинки, появляющиеся при смехе у его глаз — самые идеальные, что можно придумать. Ибо улыбается в ответ — слегка, как будто не до конца веря, что можно. А потом вдруг думает, что есть же еще важное, и спрашивает сипло, смущенно: — Можно? И Сяо Чжань просто сжимает его руки в своих, тянет их на себя, кладет себе на талию, Ибо послушно передвигается чуть вперед, дышит рядом с лицом Сяо Чжаня, пытаясь рассмотреть его еще разок, еще чуть-чуть, и целует. Ибо слышал много, слишком много рассказов пьяных ухажеров у башни про то, что и как они бы сделали с Ибо. Не всегда срабатывала блокировка — особенно если человек и не планировал действительно просить руки Ибо, а просто пьяно приходил поглазеть на главного красавца этого леса. Ибо знает, что можно целоваться по-разному, можно даже заниматься любовью или трахаться по-разному. А еще он знает, что это нежное, волшебное, пленительное касание губ — это высшая магия, лучше и важнее которой просто не может быть. Ибо чувствует, как Сяо Чжань улыбается в поцелуй, потом отстраняется едва-заметно и утыкается своим лбом в лоб Ибо, просто замирает так, пытаясь успокоить дыхание. Его ладони лежат на коленях Ибо, такие теплые, живые, дивные. Ибо вообще думает, что его Рыбка, что Сяо Чжань — самое восхитительное и дивное существо на всей планете и в соседних вселенных. Тот, видимо, почувствовав что-то, нежно смеется, а потом осторожно касается губ Ибо мимолетно, и заключает его в такие крепкие объятья, что Ибо аж ойкает. — Фигасе, ты сильный! Ибо слышит себя со стороны, чертыхается, что, наверное, не об этом надо говорить, впервые оказавшись с кем-то в башне, но Сяо Чжань только смеется, отстраняется и тыкает Ибо в плечо: — Кто бы говорил, мистер «я с утра делаю по сто отжиманий». И Ибо немножечко накрывает, потому что он понимает, что нахождение Сяо Чжаня тут ничего не меняет — вернее, меняет все, но в то же время, он просто получает свою Рыбку вот тут. Это не сложно, это не непонятно. Это так, как и должно было быть. Ибо хватает Сяо Чжаня за плечи, говорит «подожди минуточку», а потом вскакивает с кровати и идет к фолианту на книжной полке. Он мог бы его и не открывать, за эти годы он каждую строчку там выучил наизусть, но тут важен ритуал, последовательность действий. Ибо бросает взгляд на Сяо Чжаня, который со спокойным любопытством, как будто и не удивившись вовсе поведению Ибо, наверное, оно похоже на привычную его порывистость при их общении до этого, наблюдает, что тот собирается делать. Ибо распахивает пыльный том, открывает нужную страницу, а потом, взяв воздуха для смелости, бегло и четко зачитывает заклинание. Он почему-то верит, что оно сработает. Что магия почему-то не ушла. Ибо дошептывает «ди люмос» и комната наполняется маленькими блестящими цветами, которые кружат, как будто забыв о гравитации, освещая помещение почти как днем, только нежнее. Ибо смотрит на Сяо Чжаня, окруженного мягким светом, на то, как красиво распахиваются его удивленные глаза, как он осторожно ловит один из цветков в свою ладонь. У Ибо что-то ломается внутри, что-то трескается, чтобы срастись по-новому, уже правильно, уже так, как было предначертано. Он внезапно понимает, что если сейчас высунется в окно, то увидит, что «коса, как лестница, достигнет своей длиной земли» и что только тогда, именно вот сейчас, он «обретет силу магическую, ранее невиданную, но никак не раньше». И если волшебство — проклятое, чертово, неуклонное, жестокое, но свершившееся волшебство — сработало, это означает, что Сяо Чжань его половинка. И что не нужна проклятая слеза. Что Сяо Чжань так и останется человеком, который сможет превращаться в русалку только тогда, когда захочет. Ибо открывает рот, но не знает, что сказать. Сяо Чжань, видя его растерянность, мягко отпускает цветок лететь дальше, встает плавно, подходит в два шага, комната маленькая, Ибо тут с ума сходил, берет лицо Ибо в свои руки и опять нежно касается губами губ. А потом скользит ими чуть в сторону — в уголок губ, в щеку, там, где он еще держит лицо Ибо руками, потом в закрытые глаза, сцеловывает влагу с ресниц, и нет, Ибо не плачет, просто он много чувствует. Он наконец может много чувствовать и не бояться, что его это убьет. Сяо Чжань целует мягко, долго, ему не надоедает. Ибо тянется к этим поцелуям, расслабляется плавно в чужих руках, пересобирается заново, в новую, более счастливую версию себя. Он прижимается к Сяо Чжаню крепко-крепко, держит его в своих объятьях, позволяя чужим прядкам щекотать нос и скулу. Сяо Чжань поглаживает его спину, трется щекой о щеку Ибо, и сжимает крепко в ответ. А потом Ибо, шумно выдохнув, говорит — немного гнусаво, потому что нос заложен, и нет, он не плакал, это аллергия на цветы-лампочки: — Давай сбежим отсюда? И голос у него звучит немного маниакально, нервно. Потому что ему до сих пор не верится, что это не случайный сбой в системе, а взаправду. Что это теперь его счастье и его судьба. Сяо Чжань улыбается подбадривающе, хотя сам кажется, что немного пошатывается, и говорит: — Давай. Сяо Чжань спускается вниз первым, спрыгивает на землю уверенно и ждет. Ибо напоследок оглядывает комнату, опускает портрет тетушки лицом вниз, она сделала, что могла, и щелкнув пальцами, чтобы отпустить сияющие цветы в магическое небытие, берется за холодный камень окна, потом выбирается наружу, а дальше скользит вниз, вниз по шелковой косе, которая уже перестала быть частью его — и только наутро порадует проходящих мимо искателей приключений. Ибо ощущает под ногами непривычную мягкость земли, податливость травы, ароматы леса, которые, оказывается, тоже приглушались магическим барьером. Сяо Чжань стоит рядом, протягивая ему руку. Ибо пару раз прыгает на месте, потом с облегчением хохочет, хватает чужую руку и, сначала неуверенно, а потом все с большим азартом начинает бежать вперед, слыша высокий, переливающийся смех Рыбки рядом. Ибо знает, что они точно теперь напишут свою собственную сказку, но она будет скрыта от чужих глаз окончательным и бесповоротным «долго и счастливо».