Но все же ты скотина...

      — Союз…       — Чего? Надумал уже?       — Д-да… Я согласен.       — Аллилуйя, — одноглазый хлопнул в ладоши и, вытащив препарат, кинул баночку Дитриху. — Только много не бери. Мощная хреновина. Сильно передозишь — можно и ласты склеить.       Нац кивнул, мол «Понял», и взял пару таблеток. Мозг вяло отметил, что банка без этикетки. Фюрер заглотил капсулы. Не сразу, но боль отпустила тело нациста, вызвав со стороны мужчины вздох облегчения.       — Сколько взял?       — Пару штук. Спасибо, кстати.       — П… пару? — вдруг ошеломлённо переспросил Сов, поднимая на пленника охреневший взгляд. Из-за пелены зрачка осторожно высунул нос робкий испуг. — Ты дебил?! Я же сказал — много не бери! Ты… ты… — гнев русского мешал ему нормально подбирать слова. Просто Советский со своими габаритами принимал только одну. Это было сильнейшее болеутоляющее во всей стране. Настолько, что его в продажу не пустили. Хотя, по правде говоря, находились люди, продающие незаконные лекарства, и СССР знал парочку таких парней — любителей подзаработать. Взамен на свободу и продолжение торговли они поставляли русскому некоторые таблетки и порошки медицинского назначения.       — Ничего со мной не будет, — уверенно заявил Рейх. — Ты даже не представляешь, сколько я за четыре года разной дряни наглотался. Минимум столько мне и надо, чтобы подействовало что-либо. Будь это хоть мощнейшее обезболивающее во всей стране и из-за этого запрещенное — доза та же…       — Вообще-то… так и есть. Эти таблетки запрещены из-за силы действия, — поднял коммунист одну бровь и уголок рта. Получилась забавная «моська». Рей серьезно зыркнул на Совка, приподняв брови и прищурившись.       — Будешь ругаться, что я такой-сякой долбоеб и все такое?       — Допустим.       — Ругайся сколько душе угодно. Только предупреждаю — мне глубоко похуй, — закрыл глаза немец в ожидании потока матов и ругани. Но вместо этого услышал:       — Бля, ругаться уже как-то расхотелось…       — Паныма-аю, — протянул фашист. Тут он открыл глаза и посмотрел на револлюционера. Тот глянул на него. В итоге, мужчины рассмеялись. Совок встал с кресла и, подойдя к пристегнутому, сел на корты возле Рейха; достал ключ от наручников и открыл оковы.       — Гуляй, пока я добрый. Куришь?       — Да. И сейчас адски хочется… — пробурчал фриц, потирая запястья. Внезапно о себе напомнило жуткое чувство голода, раздаваясь громким и недовольным урчанием.       — От же ж… Сука… — прошипел Рей, складываясь пополам. — Агрх… — с едва слышимым рыком он открыл банку с таблетками, которая все ещё была у него, и вытащил капсулу. Но Союз перехватил руку немца и забрал препарат полностью: и из ладони, и саму баночку.       — Ну нетушки, товарищ Рейх, с вас хватит. Проще говоря, перетопчешься. Мне не улыбается стать прямой причиной твоей смерти.       — Ты, кстати, обещал… — пробурчал Дитрих, размеренно вдыхая и выдыхая.       — Что? Ах, да. Сейчас все будет, — хлопнул себя по лбу коммуняка и вышел. Нацист поднял голову. Никого не увидев, он встал и, чуть пошатнувшись, отправился к столу Совка. Схватившись пальцами за край стола, мужчина обошел рабочее место и стал осматривать его. Гладкая сосновая столешница была покрыта лаком, но все равно источала аромат нагретой на солнце хвои. Нац вспомнил свой кабинет в Рейхстаге — такое же кожаное кресло, только темно-серое, такой же конструкции стол, но березовый. Даже обустроены кабинеты были почти идентично, вплоть до батареи под подоконником. «Вот почему эта обстановка так привычна мне…» — подумал фриц, нагибаясь для того, чтобы посмотреть подстольные ящики. Тут что-то слегка дряпануло взгляд и мужчина потянулся за этим предметом, что призывно блеснул железным уголком обложки. Вытащив толстую книгу-альбом, Тройка не счел любопытство за грех и открыл её на случайной странице. От балды. И увидел там то, что вообще не ждал. Ни сном, ни духом, как говориться. Фотографии… Те самые незначительные, но безумно дорогие сердцу обрывочки воспоминаний, закрутившиеся в вихре всего. «Фотоотчеты» начались с того памятного четырнадцатилетия Союза, когда ему подарили фотоаппарат. Первое фото было сделано в тот же день. Сов попросил РИ снять его с Рейхом на фоне сада. Тогда же они и начали альбом, куда и вклеивали карточки, после чего подписывая их на отдельном листике. Где-то был почерк русского, где-то немца. Вот одна из таких фоток, которые делал Нац. На ней был запечатлен Союз в мундире отца. Как ни странно, но он впору пятнадцатилетнему подростку, хотя изначально был сшит на тридцатилетнего мужчину. А на заднем фоне сам обладатель формы давится со смеху. И подпись острым отрывистым почерком: «Union взял у отца его форму. Еще не знает, что его раскрыли». Взрослый нацист перелистнул несколько страниц вперед и увидел карточку десятилетней давности. На ней Рейх, забавно укутавшись в плед, сидит читает, но в его глазах ещё не отгорел испуг, полученный буквально накануне. Парню на старой фотографии девятнадцать лет и он до сих пор боится грозы. Надпись под фоткой гласила «Рейху уже девятнадцать и он до сих пор боится грома с молнией. Ему страшно, но он все равно послал меня нахер» Даже сейчас, десять лет спустя, фриц вздрагивает от этого грозного дополнения к дождю. Тут уже главную роль сыграла детская психологическая травма. Рей сел на кресло советского и продолжил рассматривать альбом. Мужчину мелко трясло от озноба, пробиравшего до мозга костей. Дитрих настолько погрузился в воспоминания о детстве, что не заметил, как в комнату вошел Союз — настоящий, живой и одноглазый. Так как входить в полузакрытую дверь с тарелками в руках было немного проблематично, то Сов проделал этот путь спиной вперед и не сразу увидел, что делает пленник. А когда заметил, то решил не отвлекать, а зашел за кресло и стал наблюдать, как Тройка исступленно листает страницы. Пробыв в таком положении минут семь, Советский Союз все-таки положил увесистую ладонь на голову фюрера. Этакий отеческий жест. Фриц вздрогнул всем телом и поднял лицо на обладателя гигантской лапы, в итоге ткнувшись в нее носом. Совок прыснул. Нельзя удержаться от смеха при виде такой по-детски милашной картинки       — Убери руку, — пробубнел немец в ладонь коммуниста. Тот не выдержал и засмеялся в голос, но руку не убрал. Тогда Веник решил воспользоваться своими зубками и укусил револлюционера. Смех моментально сменился болевым шипением:       — С-сучок… Веник, ты помнишь, что у тебя зубы как у бензопилы «Дружба»? — Сов плюхнул укушенным местом Рея по лицу, все ещё смотрящему за русским. — И вообще, какого хрена лысого ты лазил в моем столе? Это некрасиво, если ты забыл.       — Любопытство не грех, — спокойно пробухтел нацист, темно-синим глазом посматривая на столба. — На меня ругаться не надо- я вон что нашел.       — То, что я там и спрятал. Короче, потом обсудим. Жрать подано, — указал Совет на ещё дымящие тарелки. Рейх прихлопнул в ладоши:       — Ва-ай, огромное человеческое пасиба-а.       — Огромное человеческое пожалуйста, фашистик, — ответил Союз, наблюдая за тем, как ариец ест. — Приятного аппетита.       — Спасибо, — промычал Нац с набитым ртом. Синие глазки фрица тепло блестели голубыми искорками искренней благодарности. За последние несколько лет немец впервые был кому-то настолько благодарен. А за такие мелочи вообще никогда. Ему стало теплей на сердце. «А нужен ли я ему? — вдруг пришла мысль в голову фашиста, от чего он чуть не подавился супом. — Возьми свои мысли под контроль, Рейх! Нахер ты ему нужен?».

«Ну, а все-таки?..»