Но все же ты скотина...

      — Рейх, ты здесь?! Блять, Веник! — Союз всерьез начал беспокоиться за пленника. Он уже десять минут сидит, уставившись в одну точку. В какой-то момент по щекам побежали слезы, но и на них нацист не обратил внимания. Зрачки немца заволок туман воспоминаний и эти воспоминания явно были не самыми лучшими, так как вид у арийца был не то, чтобы несчастный, а прям измученный. Будто его долго пытали. Тут губы фрица задвигались, почти беззвучно что-то напевая. Советский подошел к сидящему, приземлился рядом и обвил плечи свастики своей огромной лапой. Вдруг тот «ожил», уронил голову на колени и тихо всхлипнул, словно ему воздуха не хватало.       — Рейх, ты в порядке?.. — Рей дернулся, будто через него ток пустили, и шепотом ответил:       — Ja, Union, es ist in Ordnung… Ich… Ich bin einfach müde…       — У тебя точно все нормально? Ты плохо выглядишь…       — Можешь мне не верить, но правда все в порядке…       — Как ты себя чувствуешь? — не успокоился коммуняка. В висках нациста застучало со скоростью пулемета и шум в голове мешал парню нормально воспринимать окружающие раздражители. Он уже не слышал вопроса русского. У Дитриха появилось ощущение, что его придавило чем-то очень тяжелым. Ариец крепче сжал колени и совсем перестал реагировать на матерящегося Совка; Наци с такой силой вцепился в ткань, что у него аж побелели все фаланги. Совет даже подумал: «Как бы он себе пальцы не сломал…». Тут русский вспомнил, что похожий приступ у него был когда-то в подростковом возрасте. Тогда социалист, резко встав и решительно удаляясь в другой конец комнаты, быстрым движением открыл шкаф, сдернул с тремпеля свою старую дубленку, которую непонятно зачем хранил, и вернулся к сидящему в тихой истерике немцу. Тот наклонил голову очень низко, зажав виски между колен, и что-то совсем несвязно бормотал, слегка раскачиваясь взад-вперед. СССР укрыл беднягу одеждой и, плюхнувшись возле, стал поглаживать национал-социалиста по голове, трепля тому волосы и пытаясь привести парня в нормальное состояние. Когда же революционер понял, что у него ничего не выходит, он сгреб Рея и умостил его на своих ногах и груди максимально удобно, после чего начал низким прокуренным голосом мычать мотивы русских колыбельных без слов. Германец всегда их любил, в любом возрасте. Но Нерушимый об этом не знал, а действовал как по наитию. Что надо делать ему подсказывало сердце. Похоже, Союз в душе знал своего нацистика лучше, чем на первый взгляд. Лучше, чем думал сам коммунист. Наконец-то, спустя минут семнадцать, тугой комок нервов на руках многодетного отца расслабился и, прильнув к теплой мужской груди щекой, едва слышно засопел, очень по-детски поджав к себе руки и ноги. У Совка на мгновенье даже сложилось впечатление, что у него на коленях дремлет котенок — настолько хрупким казался ему Рейх. Будто еще мгновенье, и он замурчит, вибрируя под гладящей его голову богатырской ладонью. Так они оба и заснули: Наци прижавшись к русскому и мило сопя тому в китель, а Союз монотонно гладя волосы свастики и так же все тише и тише напевая мотивчики. Даже будучи в таком беспомощном состоянии, Советский успокаивал фрица, пока сам не провалился к Морфею окончательно. Рейх был сторонним бестелесным наблюдателем.

— Сон Рейха —

      Тяжелые шаги гулко раскатываются по каменному коридору. Мальчик в рваной рубахе и подранных штанах испуганно вздрагивает и, отвернувшись к стенке, пытается сделать вид, что уснул. Получается не очень хорошо, но дрожь страха и холода бьет электрическими разрядами изнутри, заставляя мальчугана ёжится и шипеть от боли, когда пальцы касались еще не заживших рубцов и ран на худых конечностях и боках. Дверь с тугим воющим скрипом открывается, снова раздаются шаги и Веймару огромного усилия воли стоило не поворачиваться к вошедшему лицом; он знал, что это пришел отец, что он сейчас поднимет измученного старшего сына за плечо и начнет орать на него, дыша жутким перегаром в детское лицо, говоря какое он ничтожество. Ребенок уже приготовился к этому, да только ничего не произошло. «Неужели пронесло?» — подумал старший близнец, но вдруг тишину камеры разрезал свистящий плач плети, бьющей об пол, и грозный пьяный голос Германской Империи:       — Вставай, — Вейм не пошевелился. — Вставай, тварина! Иначе я тебя вообще отсюда не выпущу! — республика, тихо охнув от боли, зашевелился и, опершись рукой о стенку, встал на дрожащих ножках. Когда же мальчик поднял слегка мутный взгляд на отца, то увидел хищную усмешку на лице, что совсем недавно улыбалось ему. Маленький немец хотел было просить прощенья за все то, чего он не делал, но помутнение в голове заставило мальчика облокотиться о камень обнаженной спинкой и беззвучно упал, неловко подвернув под себя руку. Он потерял сознание от голода и ежедневных истязательств… Темнота заволокла обзор. И сквозь эту непроглядную тьму был слышен свист летящей девятихвостки…

— Конец сна Рейха —

      — Нет… Веймар… — Рейх, лежа на груди Союза, начал ворочаться и глухо что-то бормотать. СССР проснулся же от того, что Наци боднул его головой под дых. Не сильно, но ощутимо. Коммунист тихо закашлял, чтобы не разбудить немца. Когда этот кашель закончился, русский посмотрел на фрица и умиленно хмыкнул, заметив накуксившийся носик и сжатые кулачки. Мужчина погладил прохладный лоб, заведя пальцем волосы за ухо, и зарылся носом в растрепанную макушку немца, с наслаждением вдыхая едва заметный аромат сирени. Для Совка было странно, что ариец пахнет именно мятой и сиренью, а не порохом и немецким одеколоном...