Но все же ты скотина...

Как у старого у клёна

Братья золото нашли.

Поделиться не сумели,

И к царю на суд пошли…¹

             В голове тихо мурчала старая колыбельная, которую Пруссия напевал им с братом когда-то давно на ночь. Слишком давно, чтобы Рейх помнил слова, но эти четыре строчки запомнились ему по сей день. И сейчас она звучала в голове голосом любимого дедушки, пока сам немец проваливался в полудрёму. Вообще, во время болезни его постоянно хотелось спать, но чем старше Тройка становился, тем больше это усугублялось       Палата была удобной, даже как-то немного чересчур. Наци не понимал, с чего вдруг такая забота со стороны Советского, да и думать слишком много об этом не хотел. Мозг кипел чуть ли не буквально. Сколько он здесь? Два дня, три? Кажется, три, и за эти три дня это был первый приступ горячки, так что его напоили лекарствами и по просьбе оставили в гордом одиночестве. И без того хреново было, а если б здесь был кто-то ещё, он его задушил бы подушкой. Любого, каждого, кроме, наверно, того, кто его сюда привёз       Белые стены, кровать, окно со светлыми занавесками, несколько книг в тумбочке (даже парочка на немецком) — и всё равно скука. Где Союз откопал Щелкунчика на языке оригинала, можно было только догадываться, вот только это была единственная книга, которую немец вообще смог взять в руки с жалким подобием на любопытство и отсутствием отвращения. Она сейчас лежала открытая страницами на тумбочке, на обложке же лежали лекарства       — «O kostbare Mademoiselle Stahlbaum, meine treue Freundin, wie viel verdanke ich Ihnen! Nein, opfert für mich keine Bilderbücher, kein festliches Kleid — holt mir einen Säbel… einen Säbel! Ich werde mich selbst um den Rest kümmern, selbst wenn er es ist…», — тихо бормотал себе под нос Наци, запахивая плед и поджимая ноги ближе к груди. Большое вязаное полотно ему вчера привёз Советы. Но зачем, почему?.. зачем о нём так заботятся и почему именно тот, кого обманули, кто считает Рейха виноватым? Тройка сжался ещё немного, прислонился виском к прохладному стеклу и задумчиво глянул во двор. На душе было как-то муторно и тошно. Плюс ещё и дождь пошёл. Молодой человек закрыл глаза, ещё касаясь лбом прозрачной поверхности. Шума подъехавшего авто он не слышал, как и шагов пятью минутами позже, и тихого скрипа двери почти через десять. СССР заглянул в палату и чуть приподнял брови       — Рейх, — заметив отсутствие реакции на слова, русский нахмурился и, оказавшись внутри, подошёл к пациенту. Рука оказалась на тонком немного костлявом плече. — Ты живой, м?.. — старший слегка качнул младшего, что сопротивляться действиям не желал и пошевелился, но как тряпичная кукла. Коммунист опустился на свободное место, благо в силу небольших габаритов арийца его хватало. — Всё нормально?       — Я болею, не видишь.? — голос был глухой и немного хриплый, а сам синеокий поправил съехавший с плеча плед и снова запахнулся. — Живой как видишь… — говорить было неохота. Совок убрал руку       — У тебя всё нормально? Из палаты ты почти не выходишь, на медсестёр скалишься, пугаешь их, — Наци раздражённо цокнул языком и немного отвернулся, из-под ресниц глядя на мелкие куски подтаивающего тёмного снега       — Раздражают, а я сейчас не в настроении разговаривать… голова болит…       — Таблетки пил? — вздохнул Союз ССР, сложив руки на груди. Ну и ладно, Матвей Ильич, врач, всё равно рассказывал ему о состоянии немца буквально всё       — Пил, вопросы закончились? — капли стучали по стеклу, оставляя за собой тонкие мокрые линии и холодные маленькие запятые. Немец смотрел на покрывающуюся водой землю и тихо молился, чтобы не было грозы. Грудь сдавило то ли просто неприятным, но довольно ощутимым чувством, то ли настоящим спазмом. До скрипа рёбер, до боли, до слёз в глазах. До сжатых зубов. Рейх и сам не заметил, как стиснул в пальцах плед, да так, что костяшки и фаланги побледнели       — Hündin… — едва слышно пробормотал младший себе под нос, пока щёку прочертила горячая слеза       — Ты чего?       — Nichts, fass mich nicht an… ich kann dich nicht sehen… — голос стал совсем раздражённым и каким-то убитым, а Наци закашлялся, закрыв рот пледом и на секунду гневно блеснув глазами на старшего. Последний же тихо охренел. Оно и понятно — не привык русский, чтобы настроение у человека менялось буквально за доли секунды. Только что ариец был пассивен и едва ли шёл на контакт, а сейчас смотрит так, словно в глотку готов вцепиться. И грубит       — Рейх, объяснись сию же секунду, — слова прозвучали твёрдо и в некоторой степени требовательно, но русский ждал, когда собеседник отойдёт от приступа. — Какого хрена?       — Да отва-… кха-кха-ах… отвали!.. — сквозь кашель просипел младший, опуская голову ниже и снова стараясь прочистить горло, в котором будто застрял колючий пульсирующий ком. Лицо было и бледным, и красным на лбу проступили капли испарины, а синеокий поджал ноги к груди и продолжил кашлять в плед, чувствуя как в груди всё горит, а на глаза снова навернулись слёзы. Русский решил лишний раз не нервировать Тройку, встал и вышел из палаты, напоследок бросив через плечо уже у двери       — У тебя есть около часа, пока я не уехал, чтобы подумать, что с тобой не так. Я ещё загляну на пару минут