Но все же ты скотина...

      Влетев в ноги дедушки, мальчишка уткнулся подбородком в колени и радостно пискнул, обвивая руками чужую поясницу, куда и доставал в силу маленького роста. Пока Веймар шёл по дорожке и закатывал глаза от поведения младшего брата, Пруссия широко улыбнулся, отстранил от себя внука и присел к нему, нежно трепля по макушке и глядя единственным ярко-голубым глазом в горящие тёмно-синие       — Привет привет, малыш, — улыбка стала шире, и Рейх полез к Пруссу обниматься       — Рейх, ты сейчас его свалишь, — уже подал голос старший брат, на что Тройка быстро показал ему язык и вжался в прыснувшего мужчину       — Деда, он опять меня поучать хочет! Скажи ему! — монохромный расхохотался и встал, подхватывая мальца на одну руку       — Веймар, не нужно, всё нормально, — молодой человек вздохнул и тоже подошёл к предку, чтобы обнять его. В конце концов, он тоже соскучился. Пруссия обвил свободной рукой плечи Республики, на что тот тихо выдохнул и поджал губы. Следы от розог ещё не сошли, и розовые полосы, как и едва затянувшиеся раны-рассечки, болели, отдавая щипающим дискомфортом в позвоночник и рёбра. — Пойдёмте в дом. Рей, Э́льзи тебя уже заждалась, скучала очень, — мальчонка что-то звонко проурчал и припал к шее деда, обвивая её маленькими руками и прижимаясь грудью к крепкому плечу…       Не помнит. Не помнит, что было дальше. Только голоса брата и деда где-то за дверью и светловолосую курчавую девушку, которой его вручили. Странно, подумал он, волосы пшеничные, а глаза черные, как смоль. Или чернила… Рейх снова посмотрел на потолок и провёл большим пальцем по книжному переплету. Горло сжимало и разжимало, а ариец продолжал просто лежать. Щелкунчика он так и не дочитал, застопорившись где-то на моменте, когда королева устроила ловушки мышиной братии. Дальше не мог, не хотел. На душе было муторно, а обожжённое тёмное лицо Веймарской Республики и жуткие предсмертные крики снились ему уже третий день, так что Наци старался не засыпать. Союзу он в последнюю их встречу так ничего и не сказал, а он не появлялся потом сколько.? Пять дней или уже все семь? Немец потерял счёт времени; понимал только когда наступало девять утра, три после полудня и девять вечера — к нему в это время приходил врач. Медсестры поголовно все отказались работать с ним самостоятельно и без помощи как минимум одного медбрата. Появлялся кто угодно, но только не тот, кто был так нужен Рейху. Только не СССР.       Нахамил. Виноват. Очень виноват, хочет просто поблагодарить, просто извиниться

***

      Сидя над какой-то книгой, Советы потянулся за чашкой с кофе и тяжело вздохнул. Работы было выше крыши, так что вырваться и проведать Тройку не получалось. Сейчас до следующей встречи оставалось около часа, машина за ним приедет через двадцать минут, так что можно было немного своим позаниматься. В лежавшем рядом блокноте был примерно набросан рисунок — небольшая резная шкатулка с римской цифрой три на крышке, на блокноте же стояла эта шкатулка. Когда русский её вырезал, было загадкой, но тем не менее вышла она грубоватой, но красивой. Особенно ему нравилась роза возле цифры. Мужчина не заметил, как прошло время, и опомнился только когда с улицы послышался пронзительный гудок клаксона и довольно мальчишеский голос       — Товарищ СССР! — зеленоглазый перекинул лямку сумки через плечо, встал и, немного подумав, завернул в платок шкатулку. Он сегодня приедет с визитом, надо же и это контролировать. Пусть даже если будет ночь, и Наци будет спать. Он, Союз, просто посмотрит и убедится, что все хорошо. Что всё в порядке и Рей потихоньку выздоравливает

***

      — Хей, Союз, ты чего застыл? — РСФСР мягко хлопнул младшего брата по спине и заглянул ему в глаза. Мальчишка быстро и густо покраснел и отвёл взгляд. Лучше бы он в окно не выглядывал, пронеслось в голове, пока Республика, будто читая мысли или издеваясь, выглянул на улицу через закрытое стекло. Там у входа стояла карета, кем-то из слуг командовал высокий статный немец, а чуть поодаль от него стояло двое ребят — худощавый юнец лет девятнадцати и совсем какой-то мелкий угловатый мальчишка, кажется, почти одногодка Союза, может чуть помладше       — Ничего! Просто… я не пойду встречать гостей, иди без меня… — смерив зеленоглаза странным взглядом, старший приподнял брови и чуть наклонил голову набок, после чего вздохнул и приобнял брата за плечи, потрепав его по голове       — Что папе сказать?       — Скажи, что я плохо себя чувствую, спать лёг… — янтарноглазый понимающе усмехнулся, фыркнул и отстранился от мальца, давая ему расстегнуть пуговицы на рукавах и пару верхних. Он не понимал, почему младший вдруг так струхнул, но «предавать» их братскую солидарность или спрашивать что-то РСФСР не желал. Хотя некоторые подозрения всё же закрались в подростковую голову, пусть вслух они и не прозвучали. Союз тем же временем уже вешал брюки, рубашку и пиджак на спинку стула и потихоньку собирался действительно ложиться спать. Встрепенувшись и пожав плечами, юнец прошёл к двери       — Спокойной ночи, малой, если что, у меня открыто

***

      Через окно глянув на хмурое небо, Советы тяжело вздохнул и прикрыл глаза, прежде глянув на сумку с бумагами и погладив сквозь тонкую ткань деревянную III. Русский снова узрел, с какой осторожностью им собственноручно вырезался каждый «столбец» цифры и мягкий вензель на верхней «перекладине», и это мысленное зрелище снова напомнило мужчине о Рейхе       — Шура, когда доедем до N, отвези меня в клинику на восточной окраине, — удивлённый взгляд водителя мелькнул в зеркале заднего вида       — Но…       — Не твоего ума дело, выполняй что велят, — тон получился несколько грубым, — Союз ССР не любил слишком любопытных и тех, кто его не слышит, хоть и не глух. Парень снова глянул на начальника, после чего перевёл взор на испещренную выбоинами и мелкими кочками дорогу. В конце концов, работу терять не хотелось, надо же на что-то молодую беременную жену кормить. Машина повернула на широкую и светлую улицу, и коммунист чуть прищурился, а то выглянувшее буквально секунд на десять солнце в глаза лучами ударило. К чёрту Штаты, встречу с ним можно и отложить на день, у Со́ва есть дело поважнее       Душно. Нужен свежий воздух. Встав, Рейх будто в каком-то забытьи на негнущихся ногах подошёл к среднему окну и немного с трудом (ибо рама была тяжелой, а петли немного ржавыми) открыл его нараспашку, после чего сел на подоконник так, чтобы нижние конечности болтались за пределами комнаты. По босым пяткам пробежался холодок, а плечом и виском немец прислонился к стене. Дабы не упасть если что. Пусть даже и второй этаж, но вероятность грохнуться и свернуть себе шею была довольно велика. А он, Тройка, интуицией чувствовал, что если это произойдёт, Совок его из-под земли достанет, как-то оживит и физию набьёт. Ведь логично, что если лечит, значит Наци зачем-то ему нужен; не просто же так ему не дают сдохнуть как последней псине, хотя и натворил он прилично бед. Ну, Гитлер, но все считают отморозком и мразью Рейха. Молодой человек поднял глаза на вновь хмурое небо. Оно напомнило ему альбом Веймара, где тот любил рисовать пейзажи и редкие портреты. В основном натурщиком ему служил младший брат, и именно его младенческое пухлое личико красовалось на последней странице этого самого альбома. Вейм любил рисовать небо и облака и рисовал в основном углём. Говорил, что краски — удел художником, а это так, почеркушки, посему можно сильно не заморачиваться. Ещё он говорил, что если нарисовано с душой, то цвет не нужен, его будет видно и без всяких красок и цветных карандашей. Так что для маленького Рея каждая картина старшего брата оживала в самых ярких и безумных красках       …— Если меня не будет рядом, можешь быть в моей комнате и брать мои вещи. Альбом я спрятал под половицей в изголовье, она на честном слове держится, легко достанешь…       В груди больно ёкнуло, а ариец широко открыл глаза, в которые, по ощущениям, будто мыла налили, так щипали. Ветер снова защекотал тонкие ноги, что виднелись из подкатанных до колен штанин, а от прозвучавшего в голове голоса Республики синеокого затошнило. Опять крыша едет…       — Как он? Идёт на поправку? — Совку немного повезло, и он встретил главврача в холле на первом этаже. — Давно меня не было       — Это да, давненько. А немец твой выздоравливает, но в последнее время будто не в себе. Если раньше он на девочек просто огрызался, то сейчас вообще никого почти к себе не подпускает. Не спит, похоже, есть отказывается. И рисовать пытается что-то. Люба на днях карандаш у него забыла, вернулась и увидела, как сидит он у стены и этим карандашом что-то рисует. Мне кажется, вам стоит поговорить       — Да, я поговорю, — вздохнул СССР, а у самого сердце оборвалось. Да, они в прошлый раз, можно сказать, поругались, да, его неделю не было, но славянину казалось, что это не повод так переживать. Дети? Тоже нет, Рейх отлично знает, что с ними всё в порядке, и они под присмотром, Советы ему говорил. Тогда что? Ноги уже несли русского по лестнице широкими размашистыми шагами, а сам он в голове прикидывал, что сказать       Дверь открылась чуть со скрипом, на который Наци не обернулся. Плевать было абсолютно на всё и всех, но тем не менее послышалось охрипшее       — Кого черти принесли?       — Да вот, жалуются мне на твоё поведение, Веник, — Рей чуть вздрогнул, приоткрыл глаза и обнял себя за плечи, слыша сзади тяжёлую поступь коммуниста и фантомно на несколько секунд ощутив в горле ком. Давно его Веником не называли, он уже и забыл как это звучит. Советы подошёл к младшему и опустился рядом. Это ему жутко напомнило сцену недельной давности, но свои различия были. Например, Наци выглядел как сонный труп. — Ты чего чудишь, что случилось?       — Ты не поймёшь…       — Ну почему же нет? Может очень даже пойму, ты главное расскажи, а там посмотрим, — мужчиной руководило уже не столь любопытство, сколь искреннее желание помочь. Помочь этой мелочи, которая со всей верой в это думает, что справиться со всеми проблемами в одиночку       — Какое тебе вообще дело до моего поведения и моих проблем?.. — зеленоглазый вздохнул и закинул ногу на ногу, сложив руки сверху       — Во-первых, мне есть до этого дело, большое, уж поверь. Во-вторых, я просто хочу тебе помочь, видно же, что ты сам не справляешься. А в-третьих… прости, что не приезжал, работы было много, — немец медленно повернул голову на СССРа, и тот слегка дёрнул плечами, глядя на арийца; глаза у них были примерно на одном уровне за счёт того, что Серп и Молот виновато ссутулился и смотрел почти краем гла́за. Во взгляде Тройки, казалось, не было ничего, кроме боли и горечи, да и вообще нижние ресницы слиплись в стрелки от накатившей влаги. Сев прямо, славянин приподнял брови и чуть наклонил голову набок. Они несколько секунд молча смотрели друг на друга, после чего выпрямился и Наци, опустил ладони на локти и наклонился к Со́ву, тыкаясь лбом ему в плечо и смыкая веки       — Опять крыша едет… спать не могу…