Клятва рода Журавля

      Солнечные зайчики так и норовят заглянуть в глаза сквозь густую крону вяза. Все лицо в кружевных тенях от листьев. Я жмурюсь, делаю вид, что сержусь, но мне нравится игра в прятки со светом. На Земле лето, а дома самый разгар зимы, если мой давно потерявший связь браслет не врет. Я рада, что чувствую тепло кожей, что могу вдыхать запахи знойного дня, что несмотря ни на что все-таки живу. Я живу…       Раньше я не умела ценить этот дар. Существование представлялось чем-то обыденным, тем, что никто у меня не отнимет. Я думала, смерть не скоро навестит меня и время есть. Его хватит на все. На мои прихоти, глупости, обиды и сожаления, на любовь, друзей, близких и детей. На все. Но тонкая струйка песка времени давно иссякла, и я живу в долг, который предстоит вернуть. Ах, если бы я только знала, сколь малый срок уготовила мне судьба и что торг с костлявой старухой будет слишком неравный! Я до сих пор не представляю, сколько душ она забрала в обмен на мою. Сколько дорогих мне людей и тех, кого я никогда не знала? Сколько мама положила «монет» на другую чашу весов, чтобы жила я? Но полно, от этих мыслей можно сойти с ума. А сумасшествие не входит в планы на будущее.       У меня в руках книга в синем потертом бархатном переплете. На обложке облезлые золотые буквы: «Джордж Гордон Байрон. Стихотворения. Поэмы». Пожелтевшие страницы пахнут временем и типографским шрифтом. Мне кажется это магией, будто передо мной не сборник стихов, а манускрипт с заклинаниями, и если я прочту хоть строчку, то заколдую саму себя. Впрочем, я действительно околдована вязью слов, сплетенных в рифму на манер скандинавских узлов. Что-то есть в поэзии такое, что заставляет меня вспоминать давно забытое. То, о чем спустя годы помнить уже не хочется. О маме, о брате, об отце и о самой себе. О всех, кого забрало у меня время. И как бы я не хотела, они остались в моей памяти. Навсегда. Это наказание, потому что забвение милосердно. Это аномалия, потому что я не в состоянии ничего отпустить. Может пройти сто лет, а для меня все будет будто бы вчера.       Я долгие годы несу бремя жизни одна, боясь потерь и разочарований, боясь причинить боль другим. Я будто срослась со своим девизом «ни к кому не привязываться». Почему? Потому, что я боюсь никогда не забыть дорогого человека. Потому, что мне так легче. Или я себя в этом убедила. Временами легче. Но волны памяти накатывают на сознание, и я тону в этой пучине. Сегодня годовщина гибели Кайдена, и мысленно я снова там, рядом с его телом.       Строчки книги сливаются перед глазами, и уже не летнее солнце бьет в лицо, а слепят искрящиеся снежные вершины. Я снова неопытная девочка с громким титулом принцесса Талеона, и я в отчаянии, которое принимаю за иллюзию силы.       Образ прошлого такой яркий, что кажется, я могу дотянуться до кузины пальцами и сжать ей горло. Сейчас мне этого хочется. Я ее не простила и не прощу никогда.       Морщась от недовольства, смотрю на Ашу. А вернее ей за спину, на брата. Кайден делает вид, что занят беседой, но то и дело оборачивается, и мы встречаемся взглядом. Смущение в его глазах объясняет, почему Аша, а не он, разговаривает со мной. Кузина не слишком обременена моральными принципами и без сомнения способна поговорить со мной о куда более откровенных вещах.       Мне не нравится просьба Аши. Я волнуюсь. Быть пособницей в сомнительной задумке я не желаю. Может показаться нелепым, но тогда мир Александры Тораэль состоял из незыблемого монолита правил, который треснул вместе со смертью Кайдена. Мы стоим в стороне от остальных, и я слушаю, в сомнениях покусывая губу.       — Саша, ты должна понять, — заговорщически убеждает кузина. — Мы хотим вернуться в таллет, чтобы побыть наедине. Такой возможности больше не будет. Я не знаю, когда вернусь в Эридан. Может быть, через год, а может быть, еще позже. Пожалуйста, Саша, отпусти нас.       Я должна понять, но не понимаю. Это противоречит моим представлениям о семье и репутации дома Тораэль. Так нельзя. Во что все может вылиться? В скандал с Доррейнами? В общественное порицание? В проблемы с императрицей уж точно. И не чьи-нибудь, а мои проблемы. Конечно, можно подумать, что я тоже поступила беспечно, закрутив роман с Эриком Кольбе всего через пару месяцев после смерти Кая. Но я была гораздо старше брата, а мои отношения свелись к весьма ограниченным встречам сексуального характера. Крайне непубличными и крайне эгоистичным. Это был мой эксперимент и спектакль лишь для одного человека, о котором, впрочем, узнала вся семья. Но Кайден — другое дело. Ему всего шестнадцать, и Аша Доррейн — не наивный мальчик Эрик Кольбе. Она наша родственница.       — Я тебя не подведу, Саша, поверь. До корабля недалеко. Мы дождемся всех там. И если ты прикажешь охране не идти за нами, то никто ничего не узнает. Мы будем осторожны, правда. Клянусь.       Клянусь… Глаза Аши умоляюще искренни. Клянусь… Она клялась, понимая, что лжет. Лжет не кому-нибудь, а наследной принцессе. Человеку, которому априори нельзя врать. Возможно именно это заблуждение — причина того, что я поверила. А может быть, моя проницательность не стоит ломаного гроша.       Я не люблю кузину. Всем сердцем. Она кажется мне слишком льстивой и недалекой. Порой я даже думаю, что Боги забыли наделить Ашу мозгами и совестью. Она Доррейн со всеми вытекающими. Наглая и неприятная. Ее слова и манера общения почти всегда отталкивают меня, как и пренебрежение, скользящее в каждом слове и жесте. Потому мы почти не общаемся. Но как ни парадоксально, она нравится Кайдену. Возможно, дело в легкодоступности Аши и юности моего брата. Никто из старших об этом не догадывается. А я потворствую его желаниям, потому что дорожу доверием, и… разрешаю…       Я почти сминаю страницы книги. Прости, великий поэт, что так обращаюсь с твоим наследием. Но будто вместе с листами я хочу вырвать из головы и воспоминание. Оно приносит с собой жгучее чувство стыда.       Я вздрагиваю, потому что по телу кто-то ползет. Божья коровка решила забраться за шиворот. Аккуратно сажаю ее на палец и прошу улететь на небо со всеми вытекающими пожеланиями. Жалко, забрать меня домой она не может. Пытаюсь вернуться к книге, но руки дрожат.

Судьба! возьми назад щедроты

‎И титул, что в веках звучит!

Жить меж рабов — мне нет охоты,

‎Их руки пожимать — мне стыд!

      Будто про меня. Девушка, от титула которой осталось одно название. Девушка из семьи надсмотрщиков за рабами. Я снова закрываю глаза и вспоминаю…       Меня трясет. От холода, боли, а может быть, ярости. Причины не разобрать. Это сейчас я научилась раскладывать все чувства на составляющие, как парфюмер, который различает в аромате духов тонкие нотки жасмина, бергамота, лимона и ириса. А тогда охватившую меня панику я проигнорировала, проглотила эмоции и перевела их в грубое нелицеприятное действие. Пожалуй, это несомненно яркая, но позорная часть моей биографии. О том, как я разбила лицо кузине, я точно не расскажу детям, если они у меня будут. Но поверьте, Аша это заслужила.       Холодно, мне точно холодно. Иначе откуда такая дрожь в коленях. Да и руки ходят ходуном, будто я замерзла. А может быть, это отравление, потому что кишечник сводит спазмом, к горлу подкатывает тошнота и во рту разливается противная горечь. С дыханием тоже не ладно. Воздух будто застрял в легких. Такое ощущение, что кулаком врезали под дых, и я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. В таком состоянии я и принимаю самое неразумное решение, которое только могла принять.       Я бью с размаха, так сильно, как только могу. Вкладываю в удар всю боль, которую испытываю. По щекам текут слезы, но я не обращаю внимание на такие мелочи. Передо мной только она, человек, по чьей вине погиб мой брат. Чувствую, как костяшки пальцев бьют по зубам. Мне точно должно быть больно, потому что рука окрасилась кровью, моей или чужой, не знаю, но боли я не чувствую. Зато ощущаю нестерпимый огонь в груди.       А вот Аше вполне себе больно. Она испугана, и лицо ее белее снега. Противный девичий вой режет слух. Я разбила ей губу и сломала зуб. Пусть скажет спасибо, что не шею. Ее подбородок в крови, но меня это лишь раззадоривает, как хищника, почувствовавшего слабость жертвы.       — Саша, это была не моя идея. Я не виновата. Это все Кай. Таллет… мы туда не попали, и он решил…       Договорить я не даю. От следующего удара Аша падает на снег, закрывается руками и начинает умолять меня остановиться. Это бесполезно. Я не хочу ее даже слушать. В этот момент все, что у меня есть, — это ненависть. От пинка ногой Ашу спасает Гидеон. Его сильные руки сжимают меня и тащат в сторону. Больше никто не посмел остановить это безумие. Охрана рядом, но не вмешивается. Если кто-то из них прикоснется к наследной принцессе, рискует поплатиться должностью, которую не так просто получить. Я упираюсь, пытаюсь вырваться, но меня не отпускают.       — Саша, перестань ради всех Богов, — кричит испуганная Кайя.       Моя сестра всегда была слишком доброй. Мамина любимая Лисичка. Справедливая и рассудительная. Я не такая. Кайя загораживает собой Ашу, и я волей-неволей всматриваюсь в веснушчатое лицо. Родное любимое лицо. Чего я жду от сестры? Понимания? Утешения? Кайя обнимает меня, просит успокоиться, гладит по волосам, по мокрым от слез щекам, целует сбитую в кровь руку. И ее действия отрезвляют. Я, наконец, понимаю, что творю и как это выглядит со стороны.       — Тихо, тихо, — продолжает приводить меня в чувство Кайя. Она слишком заботлива. Вряд ли я того заслуживаю. — Не надо, Саша, она не виновата.       Зря сестра это произнесла. Мой гнев вспыхивает с новой силой.       — Лгунья! — выкрикиваю я. — Она нас обманула. Не надо убеждать меня, что Аша невиновна. Это не так! Из-за ее безрассудства Кайден…       Голос срывается. Я ударяю Гидеона ногой по колену, и после очередной неудачной попытки вырваться, обмякаю. При упоминании брата злость иссякает.       Его тело лежит в паре метров от Аши, и снег под ним окрасился кровью. Вокруг наши робкие следы. Кучка испуганных подростков и пятеро моих сверстников растерянно наблюдают и ждут действий наследной принцессы. Несколько минут я хмуро смотрю на эту группу. Со всеми нужно что-то делать. Аша по-прежнему рыдает на снегу. Губа и нос в крови. Кузине нужен врач, а мне не помешала бы частичка магии Хоррен или бутылка крепкого таррийского для храбрости. Но Жрицы здесь нет, как нет и спиртного. Есть только Саша, будущая императрица Талеона.       Сейчас фраза «будущая императрица» вызывает лишь горькую усмешку с примесью стыда. Но тогда… Я ощущала эти слова на каком-то телесном уровне. Они действовали возбуждающе. И спектр чувств был разным. От опасного тщеславия до стимулирующей деятельности, которую я предпочитала называть долгом. Мне нравилась власть. Мне нравится она и сейчас, но в другом смысле. Без разбрасывания титулами направо и налево. Я бы сказала, что это моя профессия, в которой я неплохо ориентируюсь. И, обладая властью, я могу принести немалую пользу.       Я ощущаю горячее дыхание Гидеона на щеке. Он все еще крепко держит меня, обхватив обеими руками. Я почти успокоилась, потому спектр внимания смещается к Аше. Ее пробуют поднять на ноги, но кузина просто бьется в истерике, скуля как побитый щенок. Представляю, как она ненавидела меня в тот момент, да и потом тоже. Возможно, человек со стороны пожалел бы Ашу, но не я и не тогда. И не Кайя. Сестра стоит рядом со мной. Рыжие вихры выбились из-под шапки. Лицо моей пятнадцатилетней сестры выражает усталость и немую просьбу что-то сделать с окружающим кошмаром. Я чувствую ее доверие. Мы вдвоем не из этой стаи. Мы вдвоем отстраненно смотрим на своих подданных. Умение дистанцироваться от общества имеет последствия. Первое — одиночество. Второе — гордыня. Я периодически проживала оба этих чувства. Сестра тоже. Веселой Саши, которая шутила над собой и другими еще каких-то двадцать минут назад, уже нет. Маска снята и надета другая. Ледяным голосом я говорю Гидеону:       — Отпусти меня! Я в порядке.       Он нехотя разжимает руки. Даже не взглянув на Ашу, иду к Кайдену, сажусь на корточки. Слезы вновь туманят глаза. Целую брата в окровавленный лоб, и начинаю делать то, что должна была сделать до того, как начала бить Ашу. Отдавать распоряжения и вызывать помощь. Служба безопасности уже давно суетится вокруг, как тараканы на кухне. Это их задача, с которой они прекрасно справляются. Но мне нужно понять, что сделано и что требуется от меня. А потом приступить к еще одной непростой задаче: сообщить родным о брате.       Мне хочется кричать, умолять кого-нибудь сделать это за меня. Я не хочу быть вестником беды, но переложить ответственность мне не на кого. Увы, это тоже останется в памяти и на моей совести.       Я не знаю, сколько времени прошло. Все события после гибели Кайдена слились в один миг. Мама неслышной тенью появляется рядом. Я молча сижу на ступенях трапа и отстраненно смотрю на снежные вершины, мысленно пытаясь закутать в вату ставшее вдруг колючим и болезным сердце. Мама лишь касается плеча, внимательно вглядывается в мое лицо, кивает и идет к Кайе. Я справлюсь, она это знает. Кайя — нет. Походка императрицы кажется неуверенной, а взгляд потупленным. Это многое означает. Мама молчит, и ее молчание пугает. Я не понимаю, что за ним последует. Я не знаю, как она отреагирует. Кошусь на закутанную в плед Ашу. Та так же, как и я, смотрит на императрицу. Ей, наверняка, страшно, так же, как и мне. Мы обе ждем праведного гнева Ее Величества. Я — за то, что позволила брату уйти без охраны и несдержанность, она — за гибель Кайдена.       Мама так никогда и не спросила, отчего у кузины такой вид и почему она шарахается от меня как от прокаженной. Означало ли отсутствие расспросов молчаливое понимание? А может быть, я ошибаюсь, и матери было просто не до моих истеричных выпадов. Я так и не призналась ей в своей слабости. Кайя тоже предпочла промолчать. Сестра никогда не выдавала моих секретов императрице. Даже самых ужасных.       Жалею ли я о своем поступке? Нет! Я испытываю удовлетворение. Даже спустя годы. Мне не жаль Ашу. Тем более теперь, когда я знаю правду. Мне жаль себя, маму, тетю Ингрид и дядю Торхана. Просила ли я прощения у кузины? Нет! Даже не собиралась. Мне хотелось бы сказать, что иначе никак, но поступить по-другому можно. Вопрос лишь в моем выборе. В выборе обычного человека. Александра Тораэль «Миллион причин любить меня и ненавидеть»