Тебе остаётся только жить

      Спасибо, Хазакура-сенсей, что не меняете время сбора на миссии у Резиденции Хокаге. Можно проснуться, потянуться и належаться в обнимку с одеялом прежде чем подняться и сообразить завтрак, от которого воротит. Рис, омлет, яичница… Надоело, но всяко лучше трёхразового питания дошираком. Отказавшись от привычного хлеба — ужасного дорогого и не такого вкусного, без семечек — и колбасы, второго обязательного продукта для бутербродов, пришлось экстренно искать другие варианты. И мне везло пока что не травиться и обходиться как-то без сальмонеллёза. Салатик, к слову, на обед и ужин резала. Очередная вольная трактовка рецепта «Цезаря» в условиях отсутствия некоторых продуктов или приличных цен на них.       Натуральное шоу «Сдохни или умри» со мной в главной роли. Надоело выживать.       Раз-бу-ди-те ме-ня!       Пожалуйста. Я обещаю быть хорошей, взяться за голову и учиться только на «отлично», лишь бы меня забрали подальше от этого места, где приходится давиться омлетом, совершенно несытным, совершенно нелюбимым, зато простым и дешевым.       Идёт седьмой день. Вопрос денег становится всё более и более острым, пусть и не острее вопроса о том, когда же всё закончится.       Сегодня приснилась трещина. Простая такая трещина, пару сантиметров в длину, появилась в центре экрана телефона, который вовсе не хотел включаться.       Плохой знак вроде бы. Помнится, что-то подобное было, когда погиб Джирайя — Цунаде потянулась за чашкой, а та треснула. Или нет?       Сегодня особенно не хотелось вставать. Едва поднялась. Это не помешало мне приготовить почти-отвратительный омлет, начинённый бананом и политый каким-то сладким сиропом. Не шоколадный, конечно, хотя с ним был бы вполне сносный омлет. Наверно. Не пробовала.       «Дрянь из Страны Бобов» урвать не удалось. Оказалось, кофе тут пьют единицы из-за специфического вкуса и запаха, и завозить его для свободной продажи в магазинах не выгодно. Дело исключительно под заказ. Остаётся только чаёк. Впрочем, неплохая альтернатива. Разнообразная.       Горячий чайничек первым отправляется на поднос. За ним следует тарелка с омлетом и пустая чашка. Блюдце с печеньками. Взяв свой завтрак, иду в «свою» комнату, которой была признана гостиная с её низким столиком. Обезличенная. Без следов принадлежности Ируки или кого-то из её родственников. Моя.       Отделяю палочками кусочек омлета и пробую. Чувствую эту мягкую текстуру, воздушную, с тонкой поджаренной каймой; к горлу подкатывает тошнота. Сглатываю, сквозь шум в ушах слыша, как кто-то стучится в дверь. Это воспринимается спасением.       Я искренне не понимаю, что забыли на моём пороге мальчишки и Хазакура-сенсей.       — Встреча же в десять, — наверное, я в очередной раз выставляю себя дурой в их глазах. По крайней мере, об этом можно подумать, глядя, как морщится наставник, как закатывает глаза Каташи. А Учиха… А что Учиха? Ничего не меняется. Он не меняется, его взгляд, отношение.       Держать их на пороге и молчать бессмысленно, так что отхожу, пропуская их в дом.       Они молча следуют за мной на кухню, также молча рассаживаются за столом, о котором я совсем забыла. Прохожу дальше, ближе к окну. Ощущение, как горит спина под их взглядами становится всё сложнее и сложнее выносить. Словно чего-то ждут. Но мне не о чем с ними говорить.       — Умино-кун, повернись. Мы не сможем поговорить, если ты продолжишь так себя вести, — глухо, будто сквозь туман, слышится голос наставника.       — Я? А я-то здесь при чём? — приходится повернуться, ведь это не сильно-то и вежливо, правда, пусть и дико не хочется их видеть, и концентрируюсь на Хазакуре-сенсее. Это проще всего. Он яркий.       А лицо абсолютно незапоминающееся.       — Насколько могу судить, то я всё делаю. Миссии посещаю, не опаздываю. В свободное время за хулиганством не замечена, — с губ срываются слова, но как-то не так. Что-то не то. Слишком реально. Неправильно-тяжело говорить.       — Ты не посещаешь тренировки, — в голосе наставника звучит то самое «но», пусть мягко, но с укором. Не вяжется. Стоп. Что?       — Погодите, какие тренировки? Вы о чём, Хазакура-сенсей?       Я на самом деле не понимаю. Когда? Когда он о них говорил?! И почему я должна их посещать? Это жизнь Ируки, её мир, так пусть хоть утренируется, если захочет, но это уже будет после того, как я проснусь и вернусь в тёплые объятия Светки.       — Мы это обсуждали, Умино, — взгляд прыгает к источнику голоса. Каташи. — После той формальности, что была у нас вместо теста, и то, на ней ты тоже умудрилась провалиться. Но даже так. Тебя подождали. Прозвучало для всех, что миссии мы будем брать каждый день, и после них у нас будет часовой перерыв перед тренировками. Второй полигон. Каждый день. Не помнишь?       — Н-нет, — я ведь действительно не помню. Или всё же не хочу вспоминать? Не будет же он мне врать в присутствии наставника?       Я пытаюсь, перебираю то, что осталось в памяти от дня распределения. Мало, ничтожно мало. И практически всё погребено в молочном тумане. Ни лиц, ни имён. Отголоски эмоций и яркая красная вспышка.       Вроде бы должно быть больно в груди, ну, когда сердце обливается кровью. Ощущение другое. Что-то острое режет горло изнутри, каждым вдохом, словно в воздухе распылено множество острой пыли, каждая попытка сглотнуть.       Тянусь рукой, обхватываю шею, легко сжимаю. Давление не приносит даже крохи облегчения. В ушах начинает шуметь.       Свободной рукой со всей дури бью по столешнице. Хочу ударить. Признаю, жалость к себе, пусть и в чужом обличье, сильнее. Она берёт верх над иными эмоциями. И опускаю руку мягче, пусть и всё равно резко, больно. Не так, как могло бы быть.       Они смотрят. Никто не пытается остановить. Успокоить. Поддержать.       — Какой дерьмовый сон, — выдыхаю. — Если это всё — можете идти. Я приду на тренировку.       Область гипотенора неприятно пульсирует. Даже не заметно, покраснело ли место удара. Проклятая смуглая кожа.       Оставив незваных гостей на кухне, возвращаюсь к завтраку в своей комнате. Времени прошло совсем немного, но даже этого хватило, чтобы омлет остыл. Смотрю на эту светлую, политую чем-то оранжево-коричневым еду и чувствую, как как-то качнулся мир. Совсем не заметила, как ноги стали неотличимы от ваты. Не удержалась, не смогла осторожно сползти вниз — упала. Сердце забилось где-то между ушей.       На языке — вкус омлета с псевдошоколадным соусом; боль от кома в горле сменяется надсадным кашлем. Сильным, мучительным. Я не слышу чужих шагов за очередной попыткой выблевать собственные внутренности, но кто-то из них всё же приходит и помогает. Придерживает. Не даёт упасть из-за ослабевших и дрожащих рук, не оказаться в крохах омлета и желче.       Рвота облегчения не приносит. В отличие от тёплых рук на плечах, прохлады от прислонённого ко лбу стакана с водой.       Я не сопротивляюсь, но и не помогаю, когда меня оттаскивают к стене, стекаю на пол. Меня продолжает мутить, пока двое мальчишек в тёмных одеждах носятся по чужому дому. Наставник присаживается рядом. Что-то говорит.       — Не понимаю, — пытаюсь сказать, но не уверена, насколько понятно вышло. Хазакура-сенсея это не смущает, он продолжает говорить.       Прошивает крупная дрожь. Кое-как подтягиваюсь, утыкаясь макушкой в бедро наставника, прикрываю глаза. Боженька, как я хочу проснуться. И чтобы тёплая рука, мягко опустившаяся на плечо, принадлежала маме. Или Светке.

***

      Ощущения тёплых прикосновений к щекам, лбу истаивают вместе с тьмой, сквозь которую ни одно сновидение пробиться не может. Впрочем, какие сны могут сниться во сне?       Наверное, стоило бы завозиться, попытаться подорваться и бежать сломя голову к Резиденции или чёртовому полигону? Найти в себе в очередной раз силы на это. Не лежать под тёплым одеялом, не смотреть на танцующую в свете заходящего солнца пыль.       Наплевать на слабость, из-за которой едва ли удастся устоять на ногах…       Прикрываю глаза. Так проще.       Так легче.       — Но извиниться придётся, — ещё одна странность, пугающая до дрожи.       Сколько бы снов мне не снилось, я никогда не могла понять, что говорю на чужом, незнакомом языке. Всё для меня звучало на русском: и своя речь, и чужая. Сейчас не так. Щёки не болят, язык не стёрт до кровавых мозолей, но ощущение чужеродности остаётся. Не неправильное, но какое-то такое, вяжущее? Это ближе всего. Что-то подобное я почувствовала, когда попробовала хурму, без предварительной заморозки, как делала это мама.       Это если отбросить, что при полном отсутствии знаний местных загогулек, я умудряюсь как бы переводить то, что хочу сказать, без переводчика или, хотя бы, словаря.       Это не привычное для сна «знание», это уже грёбаная магия!       Вдох и долгий шумный выдох. Злость ничем не поможет, только себе больнее сделаю в очередной истерике. Знаю я себя. Впрочем, вспышка эмоций оказалась не бесполезной — позволила очнуться от очередного самоедства, обратить внимание на внешний мир.       Услышать шелест одежд и, скорее, почувствовать чужие шаги.       — Извинишься сегодня на тренировке, — не думала, что запомню голос Учихи по его редким фразам, однако ж. Запомнила. Узнала до того, как открыла глаза и посмотрела на него. — Заодно расскажешь, что с тобой происходит.       — Обойдусь, — усмехаюсь. Будто бы им есть до этого дело.       Тот пожимает плечами, но садится рядом с матрасом, ненавязчиво приглядывает. У меня есть к нему вопросы, может, у него ко мне — тоже, но по какой-то причине мы оба молчим. Я просто лежу, спокойно смотрю то на потолок, то на него, иногда кошусь на будильник или на свои руки, которые положила поверх одеяла на живот.       Может, мне было и скучно, но, тем не менее, вполне комфортно. Немного уютно.       И стыдно перед Учихой, чьё имя я не запомнила. Учиха и Учиха.       Я ни от кого из своей… Команды Ируки не ожидала услышать вопрос о самочувствии. Такой дежурный вопрос и такой же дежурный ответ. Тяну губы в улыбке. Я не уверена, поверил ли мне Учиха. Мальчишка кивает, говорит, что у нас есть немного времени ещё, хватит мне одеться-собраться и покушать.       Мне и правда стало чуть легче после того, как отлежалась в его компании. Может, горы не сверну, но ещё пару дней проживу. В ожидании чуда.       Выскользнув из-под одеяла, подхожу к шкафу с одеждой. Большинство стопок аккуратно сложены ещё Ирукой, те же, что уже имели несчастье попасться под мою руку не свалены, но что-то около того. Благо ещё ткань немнущаяся — высохла после стирки и можно надевать. Памятный светлый костюм отложила в сторону. Непрактично. Одела второй, серо-коричневый. Замотала эластичные бинты на ногах поверх штанов.       Собрала волосы в высокий хвост. Повязала хитай.       Ниндзя готова. По крайней мере, к опасной миссии по ликвидации еды на кухне собственного дома.       — Ты сам готовил? — спрашиваю, заглядывая из-за плеча Учихи. Тот расстарался. Салатик, рис да мясо, похожее на отварную курицу. И ещё пара маленьких плошечек с какими-то соусами, которые, прости, Боженька, я лучше проигнорирую.       Ответа от мальчишки я не слышу, это не мешает и не беспокоит. Я не отвлекаюсь. Сначала было ощущение, что утреннее происшествие повторится — едва успела отложить палочки и прикрыть рот рукой, заходясь в кашле. Второй махнула Учихе, мол, не лезь. Справлюсь. Потом только и уцепилась за столешницу.       Вдох-выдох. Всё хорошо. Успокойся.       Спокойнее, девочка. Спокойнее, милая.       Всё будет хорошо.       И, правда, становится легче. Я заканчиваю то ли завтрак, то ли обед, поднимаюсь из-за стола, сопровождаемая взглядом Учихи. Тот какой-то напряжённый, будто ждёт, что снова буду падать, как утром.       — Нормально всё. Это не так часто бывает, — сгружаю посуду в раковину, надеясь, что удастся разобраться с ней не через неделю, а этим же вечером. — Идём?       Он кивает мне, выходит первым и ждёт, пока я закрою дверь. Потом мне остаётся только следовать за ним, изредка крутить головой, пытаясь приметить для себя ориентиры.       Всё же Коноха довольно странное место. Основная масса зданий — трёх-четырёхэтажные здания, но встречается довольно много двухэтажных. Чуть меньше пятиэтажных зданий. Редкость — одноэтажки, буквально, на пальцах двух рук можно пересчитать их.       Крыши разноцветные, неизменно яркие, некоторые — шпилями, другие — классические крыши пагод. Есть и химеры, ни европейские, ни азиатские.       И вся эта разнообразная красота и несуразица утопает в зелени.       Даже я, вся такая приземлённая, когда поднимала голову, то видела множество удобных парапетов, ветвей и выступов крыш для передвижения по верхним путям. Местные использовали ещё больше. Большинство из них приходилось на уровень между вторым и третьим этажами. Высоко, но интересно.       И страшно.       Учиха повёл меня нижней дорогой. Спасибо за это. Жаль, правда, дорогу за один раз не запомню, как обратно поползу — тот ещё вопрос. Может, меня оттараканят обратно, если хорошо попрошу?       Что вообще ждёт меня на этой тренировке?       Нас уже ждут: и наставник, и Каташи. Хазакура-сенсей кивает Учихе, и тот присоединяется к Каташи в каком-то сложном даже на вид разминочном комплексе, больше похожем на «завяжись в узел похитрее». Однако по мальчишкам вообще не скажешь, что им эти упражнения приносят дискомфорт.       Я присаживаюсь на землю, наблюдаю за тем, как минут десять они гнутся во все стороны и под всякими углами. Потом они встают друг напротив друга, и начинается то, отчего у меня все волосы дыбом встать должны были.       Спарринг.       Почему-то у меня было ощущение, что ни один, ни второй друг друга не жалели, били в полную силу, словно бы не было страха травмировать своего товарища. Учиха получал чуть меньше, на мой взгляд. Меньше дёргался, больше крутился юлой. Или просто дело в том, что оказывался ко мне спиной?       Каташи же не пыхтел, не паниковал. Был спокоен, словно лотос на вершине Кавказа? Получал и бил в ответ, блокировал, контратаковал.       Это было красиво, увлекательно. Я не заметила внимания Хазакура-сенсея, пока тот не подошёл вплотную и не тряхнул за плечо.       — Разминайся, Умино-кун. Как ты сдала выпускные экзамены? — видимо, моя реакция была слишком красноречивой. Я не знаю. Не я сдавала экзамены.       Хазакура-сенсей некоторые упражнения показывал, некоторые, попроще, называл; я гнулась, приседала — вка-лы-ва-ла. Чуть в узел разок не завернулась. Наставник оставался хмур и недоволен, и я искренне не понимала, что делаю не так.       Раз пять мне пришлось прогнать разминку. Последний раз уже на чистой силе воле и упрямстве — где-то над пупком, в области желудка стянуло, да так, что каждое движение причиняло если не боль, то дискомфорт. Под конец уже казалось, что мне туда под кожу вшили тяжёлую металлическую пластину и разогрели её. Вроде первые моменты и тепло, приятно, а уже и жечь начинает. Едва терпимо. Пояснений к этому не было, значит, нормально? Так и должно быть? Спрашивать поостереглась, тем более мальчишек Хазакура-сенсей тоже остановил.       Посмотреть ему захотелось, видите ли.       Поставил он меня против Каташи.       Хей, я не Учиха, я не смогу. Сглатываю, оборачиваясь на наставника. Тот хмур. Напряжён. И я чётко понимаю, что боюсь. Вот как щёлкает рубильник, резко.       Никто не поможет, не остановит. Судорожно пытаюсь мысленно нажать «эскейп», взять паузу.       — Начали, — паузы в этом мире не предусмотрено. Я возвращаюсь к Каташи, с какой-то обречённостью смотрю, словно в замедленной съёмке, как он сближается, делает короткий замах и бьёт. Маленький детский кулак бьёт по моей «пластине». Какую-то долю секунды ничего не происходит. Импульс несётся по нервам в мозг.       Боль расцветает внутри. Замедленно, плавно. Это такой яркий, неоново-жёлтый цветок, похожий на лилию. Ближе к пестику — алый. Каёмка лепестков — синяя.       Боль цветёт в теле. Душу же сковывает страх.       Я не проснулась.