Тебе остаётся только жить

      — Если не верить вам, то кому? — получается устало, отчаянно. В голове звучало иначе — ярко, метко. Насмешливо. Уверенная усмешка, взгляд в даль. Всегда хотела сказать что-то такое пафосное. Повода не было, а теперь, когда появился, всё это звучит неправильно.       Мы стоим на крыше какой-то пятиэтажки на окраине, опираемся на перила; молчим. Если честно, то в этом гораздо больше смысла, чем в словах. Плечо к плечу; он горячий, и мне, промёрзшей от страха, чудится, как его жар проникает мне под кожу, разносится по всему телу. Компания греет.       Я удивлена тем, что всё ещё жива, всё ещё в своём уме, всё ещё не где-нибудь в застенках, а на свободе. Дышу чистым, куда чище, чем мне приходилось даже за городом, воздухом, ем странную еду, могу улыбаться и как-то собирать картину мира. Старая-то того, разбилась, и из её осколков предстоит создать новую.       Часто задумываюсь о том, нужно ли оно мне. Может, стоит закончить всё здесь и сейчас?       Страх останавливает. Я как-то раз поднесла к запястью кунай, примерилась, чтобы потом отложить его в сторонку. Мне слишком страшно умирать. Я помню меркнущий мир, постепенно и неотвратимо сужающийся, отсекающий всё, и я не хочу снова проходить через это. Новое пробуждение в другом теле не гарантировано. Тот самый случай, когда как бы нужно радоваться второму шансу, а не можешь. Проще не думать об этом всём, о семье, о Светке и ребятах. Не вспоминать их. Сконцентрироваться на «здесь и сейчас».       Рано или поздно, а воспоминания о последних прикосновениях Светы померкнут или, и вовсе, сотрутся из памяти. Привыкнуть к тому, что я теперь сирота при живых родителях. Нет больше расстояния, которое можно преодолеть за несколько часов, чтобы их увидеть, нет телефона, по которому можно созвониться и спросить совета, рассказать новости. Наши пути стали параллелями, которые никогда больше не пересекутся.       Мама и папа сильные. Я тоже должна стать такой.       Стану когда-нибудь, а пока… А пока мне можно давиться плачем, сквозь пелену перед глазами глядя на утопающую в зелени скрытую деревню; у меня есть время. Есть же?       — Себе, — отвечает Учиха. — Верь только себе, Умино. Иначе — готовься платить своей кровью.       — Ты так живёшь?       — Все шиноби так живут, — он кивнул в сторону высеченных в скале лиц Хокаге. — Говорят, Первый хотел это изменить. Как видишь, даже у него не вышло.       — Я не шиноби, — пожимаю плечами. — Никогда не была и не хотела. Тебе это известно. Как и то, что из-за этого у меня большие проблемы. Не хочу ломать себя. Отказываться даже от права на веру в тех, кто ближе семьи. Слушай, Учиха…       Я не знаю, как попросить его о взаимной вере так, чтобы он согласился. Всё же, кто мы друг другу? Никто. Какая-то девчонка, по насмешке судьбы оказавшаяся в теле их сокомандницы. Бесполезная, неумелая. Все мои знания не имеют никакой ценности, здесь они просто неактуальны в связи с тем, что чего-то нет, как тех же препаратов или компьютеров, Интернета, а другие — обрывки с пропедевтики и хирургии… Зачем, если есть медицинские печати и чакра? Технику Мистической Руки и её превосходство над известными мне методами я ощутила на собственной шкуре в тот же вечер, когда мне разбили розовые очки. В прочем, не только их.       Сидя на жутком, времён босоногого детства Первого, наверное, табурете в Госпитале и втягивая голову в плечи от жуткой ауры, исходящей от ниндзя-медика, пока тот лечил меня, я услышала немного нового и не особо интересного об умственных способностях моего наставника и безответственности Каташи, как условного лидера в команде, когда Хазакура-сенсей по обстоятельствам не может руководить. Они не возмущались. Я выдавила из себя что-то в стиле «поболит и перестанет», обратив на себя внимание. Лучше бы молчала, не храбрилась.       Я видела в Интернете картинки системы циркуляции чакры, но никогда не воспринимала её всерьёз. Это было частью мира, придуманного автором — лором. Фанаты либо приравнивали СЦЧ к кровеносной, либо оставляли её без особого внимания. Была и идея нематериальных каналов, идущих вдоль кровеносных сосудов. Анатомически она, действительно, оказалась связана с кровеносной. Именно эту связь я испытала на себе; чакра вырабатывается в «витках чакры», наибольшее количество которых располагается как раз в области между пупком и мечевидным отростком грудины. Там, где я чувствовала «пластину».       Именно этими «витками» СЦЧ соединяется с кровеносной системой — они обвивают кровеносные сосуды. А памятная спираль с картинок, находящаяся как раз в этой области, соединяет большую их часть. Именно её называют очагом.       Как вышло, что у меня получилось стимулировать выработку чакры в том объёме, что урон от удара Каташи получил и очаг — лично для меня, загадка. Я не могла спросить об этом у медика, ведь Ирука точно умела обращаться с чакрой хоть немного.       Пришлось обещать, что буду более осторожна в следующий раз, а также запоминать краткие рекомендации по восстановлению. К сожалению, даже медицинской чакрой нельзя воздействовать на повреждённые «витки», тем более, что у меня произошло нарушение тока чакры по всему организму.       От одного удара. Всё ещё поверить не могу, как и в то, что меня не оставили под наблюдением профессиональных медиков, а отпустили домой. «Позаботишься о себе, ничего сложного», — вроде бы так сказал тот мужчина и выпроводил меня за дверь, к мальчишкам. Буркнув, что жить буду, я отказалась от их помощи и ушла домой в одиночку.       Меня отстранили от тренировок на пару дней, спасибо, что не от миссий. Это позволило взглянуть несколько иначе на своих товарищей и наставника, благо голова будто прояснилась после злополучного удара. Я всё так же чувствовала их внимание, но оно перестало казаться таким… Враждебным? Или я перестала его так воспринимать? По крайней мере, стало проще взаимодействовать с ними, можно было бы обсудить, кто и что делает. Мы даже договорились, что сходим после миссии в кафе! Было мало общего с привычными посиделками с друзьями, тем более, что ни Каташи, ни Учиху нельзя было назвать открытыми личностями.       Благо, что они мои товарищи.       И пусть мне Цубаса говорит о том, что нельзя никому верить, пусть мне это повторит Каташи, Хазакура-сенсей… Я продолжу верить им. Доверять и опираться, чтобы рано или поздно отпустить, твёрдо держась на ногах.       Знать бы только, сколько они дадут мне времени на это. Именно мне, не Ируке. Они — не я; в этом мире нельзя не обращать внимания на окружающих, не подмечать детали поведения. Опасно. Тем более, вывод об этом можно сделать по тем о-го-вор-кам, что делает то Учиха, то Каташи.       Или я сама. Язык без костей, а в голове гуляет ветер, когда не надо. Хах!       Когда они припрут меня к стенке с этим, я смогу только поднять руки и сдаться; сейчас же я буду наслаждаться тем, что у меня есть. Надо этим наслаждаться.       Эти уносящиеся в даль мальчишки остановились, обернулись и ждут меня. Протянули мне руки.       Затянули меня за спины, когда пришло время столкнуться с тем, что до меня у Ируки была своя жизнь, свои близкие люди.       Свои кошмары.       Сегодня мы снова зашли в кафе после тренировки, заказали чайничек чая. С момента первого раза, когда мы собрались нашим трио в подобном месте, стало ещё проще. Они видели мои безрезультатные пыхтения на краю тренировочной площадки, я видела, как они лихо валяют друг друга в пыли по несколько часов кряду. Я научилась спрашивать.       Мой первый опыт с чакрой был достаточно неудачным; я боялась пробовать снова. Как руки Светки… Тень от цветка пульсировала над пупком. Но я не была бы собой, не попробуй, не пусти «круги по воде». Это не шло ни в какое сравнение с тем, что было после удара Каташи. В сотни раз слабее.       В своё время я достаточно много ныла о том, что фантазия — не моё. Мне хотелось внимания, похвалы, избитой поддержки: «У тебя хорошее воображение, Ир!»       Объективно, у меня не было проблем. Я могла вполне спокойно представить устройство «очага», каналов, но этого было недостаточно. Не хватало того, что Каташи называл «волей». Представить не означает увидеть или прочувствовать. Именно это они пытались мне сегодня объяснить чуть ли не на пальцах, когда к нашему столику подошёл еще один ребёнок. Наш ровесник.       Он что-то там извинялся, говорил, что после тренировок едва мог дойти до дома, не говоря уже о том, чтобы встретиться… И о том, как он рад меня, то есть, Ируку видеть.       Вспомнить бы ещё, кто в «Наруто» смотрел, как мертвец, и усмехался при этом.

***

      Мне не приходилось с таким сталкиваться; не было такого в моей жизни прежде. Ну, как, были некоторые моменты, время от времени вспоминая которые я испытывала испанский стыд, но и только… Мелочи, памятные лишь для меня, приметные лишь для меня. Смешные для других.       Это было неловко. Неудобным же был «привет» из прошлого Ируки — тот светлый мальчишка в зелёной бандане.       Всё же раньше было проще, тогда в поле моего зрения были Цубаса и Каташи, Хазакура-сенсей. Пусть я и могла пропускать мимо ушей то, что мне говорили, но их присутствие стало какой-то константой в этой новой жизни. В отличие от этого. После той встречи в кафе он стал мелькать перед глазами. Даже иногда ловила себе на мысли, что куда ни посмотрю, а он уже там стоит. Неизменно поворачивается, усмехается, смотрит.       Я чувствую, как закипаю.       Я не могу подойти к нему, встряхнуть или как-то толкнуть, спросить, какого чёрта я-Ирука ему сделала. Он не один из моих мальчишек, кто знает, кому нажалуется и кого надоумит проверить меня на то, Ирука ли я, или шпион. Своих о нём тоже как-то неудобно спрашивать. Надо. Не хочу.       Не хочу их беспокоить по такой ерунде, впрочем, узнавать о нём от него же тоже идея дурная. Говорить ещё! Находиться-то рядом неприятно. Не знаю, в каких с ним отношениях была Ирука, но вот у меня с ним дружбы точно не выйдет. Ухмыляется так, ведёт себя, будто бы знает лучше других.       И эта манера речи! Убила бы! Я прекрасно понимаю, что сейчас как бы не сильнее рядового гражданского одногодки, умею и того меньше. Иное время и место рождения сказывается гораздо сильнее, чем хотелось бы. Но какого было Ируке? Мальчишка ведь не сдерживается, пусть и завуалированно, топчется по всем болевым точкам и ждёт определённой реакции, отступая, не получая её. Не всем быть гениями. Он тоже не так уж и хорош, как пытается показать — уверена в этом.       Иногда я забываю о том, что живые люди не ограничиваются моей командой. У других тоже есть своя жизнь, свои цели и эмоции, страхи. Прошлое. Мальчишка злится, боится чего-то и пытается сбросить пар на мне. Возможно, на ком-то ещё тоже. Это не так важно.       Он следует по пятам до моего дома, подбегает, мешает закрыть дверь за спиной и спрятаться от него. Что-то требует. Давит на совесть.       Раздражает.       — Ирука, да что с тобой?! — я чувствую, как он вцепляется в плечи, встряхивает. Смотрю на него и, одновременно, будто в зеркало. Вспоминая взгляд, который когда-то в шутку называла «рыбьим». Знакомый настолько, что больно.       Ласковые прикосновения, в противовес крепкой хватке на плечах, мягко оглаживают кисти, пальцы.       У меня был такой же взгляд; кажется, будто утекло много времени-воды, а на деле всего пара месяцев. Я тянулась к людям, училась жить. Жесткие и временами жестокие подколы, насмешки. Дело никогда не шло дальше слов…       Мы похожи?       Рядом со мной было также неприятно? Н-да. Неприятно, но уже ничего не поделать. Я, может, и та же девушка с «рыбьим» взглядом и низкокачественным ядом на языке, только вот уже давно не такая с теми, кого знаю недавно, с чужими людьми. Мир не тот.       Здесь мне не простят неудачной шутки на грани, вполне могут ответить не словом. Я не смогу себя защитить.       А он может?       — Я слышал, что ты попадала в больницу, но и подумать не мог, что всё настолько серьёзно! Что меднин сказал? Сможешь стать джонином? — он наседает с вопросами, давит на плечи, обращая на себя внимание. Мне приходится прикладывать усилия, чтобы не попытаться вырваться, не нагрубить.       Я часто забываю об осторожности. К сожалению, это не тот случай. Впервые за долгое время приходится контролировать себя от и до, достаточно мягко и спокойно освобождаться, пожимать плечами, мол, ничего серьёзного.       Какой была с ним Ирука? Девочкой-девочкой? Или же он принял ту, чьё поведение и странную деятельность с краской не одобряло большинство соседей? Я не владею этой информацией, и мне некого в этом винить, кроме самой себя. Не хватает мозгов, чтобы похитрее спросить об этом у моих мальчишек. «Какой я была?» — мне хватает и оговорок, чтобы ещё и так, подобно слону в посудной лавке, заявлять о себе.       Надеюсь, я смогу сыграть убедительную Ируку.       Я ненавижу улыбку «32 — это норма», но улыбнусь именно так; поблагодарю за беспокойство и извинюсь, что не могла найти его раньше. Сначала тяжёлые тренировки, затем травма, якобы из-за которой меня отстранили от них на некоторое время. «Я» слишком расстроена. Мне сочувствуют, легко толкают кулачком.       — Ты же успеешь восстановиться до первого этапа Экзамена на Чунина?       Будто бы у меня есть выбор, парень?       — Меднин говорил о полутора месяцах до полного восстановления, — мои мозги скрипят от необходимости работать в ахтунг-режиме, выдумывании на ходу чего-то правдоподобного и переплетении этой выдумки с правдой.       Отстранение от тренировок на несколько дней, полторы недели на восстановлении при соблюдении режима и пол-то-ра ме-ся-ца при его нарушении. Я соблюдала. Учитывая, что мои мальчишки подозрительно косились на меня, усердно пытающуюся медитировать на краешке нашего полигона и, якобы, не использующую чакру в повседневной жизни; Ирука бы не стала придерживаться рекомендаций, если вообще оказалась в такой ситуации.       Но мальчишке этого достаточно. Он и до этого усмехался как-то неприятно; сейчас же злорадствует. Откровенно. Или это мне, зеркалу, так хорошо видно? Он выглядит таким живым в этот момент.       Интересно, мои глаза в похожих ситуациях также ярко вспыхивали?       — У тебя будет совсем мало времени для подготовки, — рассуждает он. — Чёрт! Мне жаль, Ирука. Если бы я только мог помочь… Вот почему тебя распределили в команду с Шимурой и Учихой?! Они ведь ни за что не откажутся от участия в Экзамене!       — А ты откуда знаешь, когда он будет проходить? — на что тот отвечает, что им об этом рассказал наставник. Даже не знаю, имеет ли смысл спрашивать Хазакуру-сенсея.       Каташи и Цубаса хороши, но хороши ли они не только в моих глазах, но и наставника? Достаточно ли подготовлены? Я помню Экзамен в первом сезоне. Двенадцати-, тринадцатилетние дети шли против подростков, побеждали, проигрывали; ставили на кон свою жизнь и здоровье ради победы.       Ради зелёного жилета.       Что было бы с Роком Ли, не возникни необходимость в возвращении Цунаде в Деревню? А это лишь одна загубленная жизнь. Сколько тех, кому не помогла будущая Пятая Хокаге?       Сколько шансов, что среди таких неудачников не окажусь я? У Каташи и Цубасы шансов меньше, но всегда и везде есть доля удачи… Может же быть так, что повезёт мне, а не им?       Не нам. Мои шансы выжить без них резко падают, ниже, чем были у той же Сакуры или Ино. А ведь слабее них в первом сезоне нужно ещё поискать персонажей… Из тех, кто появлялся больше, чем в паре серий.       Боже. А я ведь чакру после того случая даже и не смогла почувствовать. Как чуть меньше, чем за два месяца подготовиться к Экзамену, на котором не списать? Который, более того, практический?!