Тетради в клеточку

      Говорят, нелюбимые дети быстро взрослеют. Наверное, это правда. Во всяком случае, в одиннадцать я знал многое из того, что не знали мои ровесники. К тому времени я уже сменил несколько школ и теперь учился в так называемой гимназии. Платной, с кучей кружков, бассейном, в котором я чуть не утопил… Впрочем, это не интересно. Тогда я попробовал вейп, энергетики, старшеклассники угостили пивом, которое мне, кстати, не понравилось.       Я был трусливым – и в то же время делал все, чтобы доказать свою смелость, в том числе и себе. Плохо, что от этого страдали все вокруг. Больше всего доставалось учителям. В гимназии было непреложное правило – дети правы всегда! Потому что их родители платят. А педагоги обслуживающий персонал. Типа горничных или поваров. Или официантов в ресторане. «Чего изволите?» Я тогда «изволил» мотать им нервы. Со мной занимался штат психологов. И мне доставляло садистское удовольствие издеваться и над ними. Например, во время занятия заниматься посторонними делами, играть в телефоне и очередную игрушку, или изысканно (как мне тогда казалось) хамить. Я мстил им всем, просто за то, что они есть, за то, что они пытаются влезть в душу. А в классе я стал «медийной» личностью. У меня появилось много «друзей», тех, кто пытался подражать мне. Отец регулярно оплачивал мои грехи. Оплатил испорченные пособия в кабинете биологии, поржал над разломавшимся на кусочки скелетом и взорванной витриной, где стояли банки с какими-то растворами. Разорванные географические карты. И сломанный компьютер в нашем кабинете.       Я получил порцию его внимания, правда, опять нотации и ор. Но хоть что-то. Чем старше я становился, тем больше убеждался, что ему все равно на меня. Может, тогда у него была любовница и не одна. Может, где-то были и дети. Спрашивать я не решался. Моя «болезнь» то отступала, то снова начиналась. Я уже понял, что это не лечится, и даже побывал в «Клинике неврозов» после того, как упал в голодный обморок прямо в школе на уроке физры. Отец ни разу не навестил меня. Хотя я ждал, особенно в те дни, когда было официальное посещение. Когда меня выписали, я спросил у него, почему он не приходил ко мне. - Мне что, делать нечего? – оторвался от ноутбука он, - я вообще-то занят, иди, займись чем-нибудь. Заняться «чем-нибудь» я мог всегда. А если б за каждую фразу «отстань, я занят» я получал по стольнику, скопил бы неплохую сумму. Впрочем, карманных денег мне всегда хватало. В то время только начали появляться телефоны с качественной встроенной камерой. Я получил такой в свое 12-летие и тут же рьяно принялся снимать всякое. Больше всего мне нравилось снимать драки одноклассников и младших пацанов. Иногда я платил старшакам, чтоб они устроили «махач» по-настоящему. В это же время я начал увлекаться машинами. Однажды мне удалось угнать машину от какого-то дома. Не одному, разумеется, с другими пацанами, постарше. За рулем мне сидеть было неудобно, дорогу я видел плохо и до педалей с трудом дотягивался. Так что доехали мы до первого столба. А оттуда нас уже забирали доблестные стражи правопорядка, а меня – охранники отца. В тот раз я получил от папаши ремня. Конкретно так, до синих полос на спине и &жопе. Результатом был отправленный обратно ужин. Впрочем, к этому я давно привык.       По ночам я сидел на подоконнике и думал, зачем я живу. Есть ли какой-то прок от того, что живут еще миллионы и миллиарды людей? Что будет, если наша планета взорвется? Иногда мне становилось грустно оттого, что на других планетах невозможно жить. Мне хотелось исчезнуть из этого мира. И в двенадцать меня стали посещать мысли о суициде. Никому не советую даже на миг думать об этом. Это как наркотики. Задумаешься в первый раз – потом уже не отлипнешь, мысли о том, чтоб выпилиться будут крутиться в голове и подталкивать на край крыши высотки. «А как там, за чертой? Есть ли рай или ад? Возможно ли вернуться обратно?» Мысли о том, чтоб уйти красиво не давали мне покоя. Но почему-то становилось страшно. Тогда я начал резать руки, особенно если нервничал. Это тоже отвлекало, боль от порезов хоть и не могла заглушить боль от одиночества, но хотя бы притупляла ее. Оглядываясь назад, могу сказать, что в том возрасте я был таким мерзким пиздюком, что аж самому противно. От меня отступилась даже учительница по рисованию. О ней немного больше, ведь она была единственной, кто пыталась бороться за меня. Пожилая, с добрыми глазами под толстыми стеклами очков, она хватила мои рисунки. Тогда мне еще нравилось рисовать. И под ее руководством я пытался изобразить дома «в перспективе», лошадей или птиц. Один раз она попросила нарисовать то, что мне хочется. Настроение у меня было самое паршивое, и я изобразил гильотину и человека, которому отсекают голову. Она расспрашивала меня, что я знаю об этом «великом изобретении» человечества, и я сказал ей, что люди научились убивать себе подобных даже не за деньги и не ради власти, а просто для удовольствия. - У кого-то хобби – рисовать, у кого-то марки собирать или там стихи со сцены читать, а кто-то убивает себе подобных. Отца вызвали в школу. Дома я получил новых горячих звездюлей. ОН сказал, что запрет меня в дурку на всю жизнь, чтоб я не позорил его. - Тогда уж проще убей меня тебе ж не впервой. Только сделай так, чтоб все списали на несчастный случай. Ну, придумай, как. Например, поехать в горы. Типа, со скалы сорвался. ОН побледнел, словно увидел жуткого призрака. Кажется, я случайно раскрыл что-то из его прошлого… Знать бы еще, что именно. То ли еще будет, ой-ей-ей. Завтра напишу про то, как пробовал наркотики ,как меня это затянуло, что я творил в старших классах и почему меня отправили в исправительную школу за границу. Надо бы пойти за продуктами, а потом ехать за Димкой. Ему нравится, когда я встречаю его с работы. И пускай на нас косится весь отдел, плевать. Главное, нам хорошо вдвоем. Руки немного подрагивают. Как же сложно писать о том, что было когда-то, вытаскивать всю ту мерзость из глубин памяти. Но – надо. Шлю Диме смайлик и пишу: «Жди, еду»