Реквием по твоим желаниям

      Гермиона никогда не была заложницей собственных желаний и грёз. И никогда не причисляла себя к людям, у которых вообще были хоть какие-то предпочтения, поскольку иметь к чему-то пристрастие — то же самое, что самостоятельно установить для себя рамки.       У неё не было ни любимого блюда, ни напитка, ни места, и даже ни одну книгу она не могла назвать своей самой любимой. Выделить что-то одно из огромного ряда чего-то подобного — кощунство. Каждая деталь индивидуальна, каждый момент тоже, и даже эмоции, которые вроде были схожи между собой, всё равно в той или иной степени разнились. Да, грань можно было и не заметить, как и не уловить едва ощутимое колебание, например, между счастливой улыбкой и радостной, но всё же разница была, и Гермиона точно могла отличить одно от другого.       Жизнь била ключом, горизонты казались настежь распахнутыми, оставалось только взять и воспользоваться всеми благами, поэтому ни о каком потакании внутренним потребностям и речи идти не могло. Желания пудрили мозги, а ясность разума стояла на верхней ступени приоритетов Гермионы в настоящее время.       Поэтому, прекратив внутренние рассуждения о любимом предмете одежды из своего небольшого гардероба и застегнув пуговицу на самой обычной юбке, она аппарировала прямиком к дверям кафе мадам Паддифут. В преддверии Дня всех влюблённых это место особенно сильно отталкивало своей излишне приторной атмосферой, и Гермиона мысленно поблагодарила Полумну, что вместо этого заведения для празднования дня рождения она выбрала новый ресторан напротив. Обстановка, предрасполагающая к романтике, — это последнее, в чём сейчас была хоть какая-то нужда.       Бракоразводный процесс с Роном протекал гладко, без лишних публичных скандалов, с обоюдным решением расстаться и мирно подписать бумаги, но тем не менее саднящее и царапающее нутро чувство обиды и горечи иногда казалось практически невыносимым. Хотелось плакать. Часто и много. Громко. До икоты и дрожи в грудной клетке. А потом всё стихало, как океанский штиль, и волны уносили все переживания куда-то вглубь, даря временную передышку.       Отношения давно трещали по швам, хрустели и крошились от малейшего прикосновения и короткого слова, и единственным верным решением, казалось, было дёрнуть две половинки в разные стороны, чтобы разорвать всё окончательно и больше не пытаться сохранить то, что уже давно не подлежало спасению.       «У нас не получилось» — четыре слова, олицетворяющие их взрослые отношения. Они оба были слишком молоды, слишком много пережили, слишком много сражались, и у них попросту не осталось сил бороться. Они искали покоя в объятиях друг друга, но спотыкались о секреты и ошеломляющее недопонимание.       Вероятно, это просто была та битва, которую стоило проиграть, чтобы не изуродовать совместные воспоминания.       — Гермиона! — окликнул её женский голос.       Джинни оживлённо махала рукой, стоя почти у самого входа в кафе. Мерлин, даже в феврале, когда по щекам хлестал морозный ветер, Джиневра могла выглядеть так, будто происки стихии ей нипочём.       — Красивая офисная юбка. — Окинув Гермиону беглым взглядом, Джинни тихо цокнула и следом открыла дверь в ресторан.       Молча переступив порог, они обе погрузились в тепло, пропитанное запахом свежего хлеба и тонким ароматом розмарина. Вокруг летали крошечные песчинки сахарной пудры, образуя облачко кремового оттенка. Где-то из глубины ресторана доносился приглушённый стук посуды с кухни, пока его не перебил звонкий голос, раздавшийся совсем близко:       — Ты пришла на деловую встречу, Грейнджер?       Паркинсон вальяжно вращала бокал и, замерев на полсекунды, посмотрела на Гермиону через мутное от красного вина стекло. Её глаза странно и лукаво блеснули, и огонёк тут же вспыхнул ещё ярче, когда она перевела взгляд на Джинни.       — Хвала Салазару, хотя бы Уизли понимает, что значит ве-че-рин-ка. — Каждый слог сопровождался показным пощёлкиванием языка по зубам. Облизнув губы, Паркинсон махнула палочкой и отодвинула два стула: один — по правую руку, другой — по левую.       — Вряд ли это можно назвать вечеринкой. Хотя для человека, который явно собирается напиться в два часа дня, видимо, любой выход в свет можно считать таковым, — самостоятельно отодвинув стул и усевшись напротив Пэнси, ответила Джинни.       Паркинсон ухмыльнулась в бокал и почти осушила его в два глотка. Вернув тот на стол, она принялась пальцем водить по ободку, изредка касаясь стекла ногтём.       Пэнси предпочитала красный лак. Иногда бордовый или алый, но всегда придерживалась именно такой гаммы. Так было и в одежде — чёрный неизменно обтягивал какую-нибудь часть её тела, что нельзя сказать о каких-то коричневых или тёплых оттенках: встретить их в её гардеробе было соразмерно тому, чтобы увидеть редчайшее природное явление. Правило трёх "Н": Никакой пастели, Никаких ярких цветов, Ничего вычурного. Только строгость и утончённость.       — Советую и тебе иногда прибегать к моему выверенному годами методу борьбы со скукой, Джиневра. — Наклонившись вперёд и поставив локти на стол, Пэнси пристально посмотрела на Джинни. — Уверяю, мир заиграет по-новому.       — Набирающий силу алкоголизм тебе не к лицу. Знаешь, все эти морщинки и рыхлая кожа в перспективе…       — Мерлин, прекратите наконец, — вмешалась Гермиона. Эта болтовня обо всём и ни о чём выводила из себя. Одёрнув юбку и устроившись по правую руку от Пэнси, Гермиона пробежалась глазами по меню — внимание не приковалось к чему-то конкретному. Как она и размышляла накануне — у неё не было никаких предпочтений. — Дафна придёт?       — Она не отчитывается передо мной, Грейнджер.       — Наслышана, что развод Малфоев высасывает силы из всех членов семьи Гринграсс.       — Не только силы, но и деньги, Уизли. Хотя если второе и можно восстановить, то расторжение брака между Драко и Асторией пагубно сказывается почему-то на общественном положении как раз таки наследника Малфоев. Но когда репутация вообще волновала его?       — Давайте сменим тему, — твёрдо заявила Гермиона и следом, перехватив сверкнувший от предвкушения взгляд Паркинсон, добавила: — Прошу.       И всё же, несмотря на миллион изъянов, в Пэнси с годами пробудились задатки человечности. Было ли это синдромом произрастания крошечных побегов пристрастия к вину или же взрослением, оставалось загадкой, но одно Гермионе точно нравилось: Паркинсон умела нащупывать границы и знала, когда стоит притормозить.       Повисшее молчание и короткое переглядывание между Пэнси и Джинни могло так и остаться незамеченным, однако вторая слишком глубоко и поникши вздохнула, а первая откровенно поджала губы, что редко позволяла себе делать — помада и чёткий контур были слишком дороги.       И так могло продолжаться ещё долго, если бы не раздавшиеся у входа звон дверного колокольчика и довольно громкий женский голос. Пальто пыльно-розового оттенка в ту же секунду, как только его обладательницу поглотило тепло помещения, было отправлено в гардероб, а стук тонких каблуков по кафелю оповестил о приближении Дафны.       — Эта погода — проклятье.       — Твои туфли — вот что такое проклятье, — язвительно сказала Пэнси, но после приподнялась и приобняла Гринграсс. — Сложилось впечатление, что ты забыла, как пользоваться камином, иначе как объяснить, что последний раз мы встречались три недели назад.       — Привет. — Пропустив мимо ушей едкий комментарий, Дафна кивнула Гермионе и Джинни. Элегантно присев рядом с Пэнси, она тут же уткнулась взглядом в меню, а спустя пару секунд обратила внимание на ножку от почти что пустого бокала, который оказался прямо у её ладони. — Бургундия?       — Как и всегда.       Всегда?       — Почему? — Вопрос внезапно слетел с губ Гермионы, когда все пазлы рассыпались и жаждали вновь собраться в единую картину. Она и правда не понимала почему. Почему существовало то, что так нравилось Паркинсон, и то, что всегда оставалось неизменным? Почему что-то никогда не надоедало? Каким термином это можно было обозвать? И что он включал бы в себя?       — Почему что?       — Почему ты пьёшь именно это вино? Почему предпочитаешь его?       — Грейнджер, — Паркинсон точно развеселило выражение лица Гермионы, иначе как было объяснить то, с чего вдруг на её пухлых губах заиграла такая улыбка, — ты ведь и сама уже дала ответ на свой вопрос. — Проведя пальцем по вилке, Пэнси накрыла руку Гермионы ладонью. — Я предпочитаю его. Это моё пред-поч-те-ни-е.       Ужасная привычка произносить по слогам элементарные слова, словно разговор вёлся с ребёнком, казалась абсурдной и часто нервировала, но в этот момент Гермиона боролась с любопытством, но никак не с раздражением.       — Но как оно у тебя сформировалось?       — Методом проб и ошибок, конечно же. Ты же ведь тоже любишь что-то конкретное? Попробовав нечто, ты понимаешь, что тебе нравится вкус, цвет, запах, и ты…       — Нет.       — Что нет?       — У меня нет ни любимого вкуса, цвета или запаха. Я не могу сказать, что предпочитаю что-то конкретное.       — У каждого есть свои предпочтения, Грейнджер. Если тебе кажется, что у тебя нет, то это лишь означает, что ты не нашла своё. Возможно, — Пэнси пожала плечами, — ты пробовала лишь примитивные вещи. Секс в кровати в миссионерской позе два раза в неделю, например.       — Пэнси! — возмутилась Гермиона. Она тут же оглянулась в полной уверенности, что все посетители ресторана уже навострили уши в сторону их беседы, но, не обнаружив никаких тому доказательств, вернула внимание к Пэнси.       — Не будь ханжой. Не в обиду сказано, но Уизли не производит впечатление мужчины, который может связать тебя, привязать к изголовью и оттра…       — Пэнси! — Мерлин, ну теперь-то уж точно — кто-то наверняка услышал их! Но и в этот раз к их беседе не было приковано ни унции постороннего любопытства.       — Оттрахать до потери сознания, — нарочно громко закончила Паркинсон, без сомнений разглядев тень — да что там тень, настоящий шквал смущения в чертах лица Гермионы. — И тот факт, что ты меня перебиваешь и не даёшь договорить, никак не остановит меня. И ты не смотри на меня так, Джиневра.       — Я никак на тебя не смотрю, — ответила Джинни и чуть приподняла плечи, как делала всегда, стоило только коснуться темы семьи. — Но не обсуждай при мне моего брата. Особенно в подобном контексте.       — Грейнджер разводится, и, если честно, на повестке дня у меня только один пункт — обсуждать Уизли и по косточкам перебирать все его недостатки и…       — У Полумны день рождения. Это должно значиться первым пунктом в твоём списке, — вновь перебила её Джинни.       — Лавгуд ещё нет. Она всегда опаздывает на свои дни рождения. — Пэнси скривила губы на правую сторону. — Поэтому, — она откинулась на спинку стула и, барабаня пальцами по столу, уставилась на Гермиону. И этот взгляд… он чертовски хорошо был знаком ей. Она знала, что последует за этим коротким молчанием; уже ощущала, как слова, которые вот-вот сорвутся с губ Пэнси, скользнут по коже и окунут её в очередное море смущения. — Расскажи нам всё, Гермиона Джин Грейнджер-уже-почти-не-Уизли. Я жажду подробностей, и даже самых грязных. — Ухмылка, которая расцвела на губах Паркинсон, обычно не предвещала ничего хорошего. — Особенно самых грязных.       — Нет, — отрезала Гермиона, уже предвкушая разговор на повышенных тонах, но Пэнси умела удивлять: она лишь вздёрнула бровь и, покрутив в руке бокал, на дне которого плескались остатки вина, продолжила молчать. Ни единого едкого комментария, ни единого недовольного вздоха. Она просто моргнула.       — Ладно. — Ладно? — Спишу всё на вашу чёртову зажатость. Раз вы такие нераскрепощённые, я начну первой. И, — она подняла палец, угрожающе глядя на Джинни, открывшую рот, чтобы возразить, — не смей меня перебивать. Просто слушай и вдохновляйся. Думаю, тебе и Поттеру это пойдёт на пользу.       — О, Мерлин, Пэнси! — взвыла Гермиона, краснея пуще прежнего. Её щёки точно скоро лопнут.       — Сложно поверить, но я люблю быть послушной в постели. Меня привлекает мужская сила, — Паркинсон игриво ухмыльнулась. — Можно сказать, это мой фетиш. Следом идут, конечно же, верёвки. Нет ничего более возбуждающего, чем быть обездвиженной, находясь в ожидании долгой прелюдии и бешеного секса. Салазар, да ты сейчас задохнёшься. Выдохни, Грейнджер. — Пэнси по-матерински погладила кисть Гермионы. — Так, о чём я говорила? — Она закусила нижнюю губу и окинула взглядом присутствующих за столом.       — О верёвках, — помогла ей Джинни, и Гермиона могла бы поклясться Мерлином, что градус заинтересованности рыжей подруги явно повысился.       Кто-то точно распахнул ворота в ад, потому что другого объяснения тому, что жар внутри Гермионы становился невыносимым, просто не существовало.       — Спасибо, Уизли. — Паркинсон подняла бокал и, немного обернувшись, жестом заказала ещё у скучающего официанта. Вернувшись в исходное положение, она задержала взгляд на Дафне. Хвала Мерлину и всем святым, что Гермиона осталась незамеченной. — Верёвки и всё тому подобное — это замечательный способ продемонстрировать свою слабую сторону, но всё равно оказаться в выигрыше. Мужчины с ума сходят от ощущения собственной власти над женским телом и потом готовы бросить к ногам своей партнёрши весь мир.       Официант, поставивший на стол четыре бокала вина, сохранил стойкое выражение лица и тут же ретировался.       — Создание иллюзии подчинения — один из вариантов получения желаемого? — поинтересовалась Джинни, отчего Гермиона едва не прыснула в свой бокал, который своевременно оказался у неё в руке. В вине, которое стекало по стенкам горла в середине дня, было что-то особенное. Иначе пережить этот разговор и не сгореть от неловкости казалось невероятным.       — Ты быстро учишься, Уизли. Власть опьяняет, а мужчин и подавно.       — Как тебя опьянило вино, по всей видимости, — буркнула себе под нос Дафна, закатив глаза.       — Уместный комментарий, как и всегда. Неужели за этим столом только Уизли и может поддержать эту беседу? Это мой ночной кошмар. Без обид.       Джинни приподняла уголок губ. Её это забавило? Веселило? Наполняло любопытством? Она не испытывала дикого, сжирающего внутренности смущения, которое вот-вот поглотит, пережуёт и не оставит ни кусочка от её ближайшей подруги? И крадущийся по шее, берущий начало от плеч румянец не затронет её щёки, хотя уже напитал краснотой лицо сгорающей от стыда Гермионы?       Вот это ночной кошмар.       — Не имею привычки обижаться на подобные замечания. — Джинни подняла бокал и потянулась к центру стола, призывая чокнуться с ней, и только лишь Паркинсон, ухватившись за ножку своего фужера, поддержала её. И в тот момент, когда звук столкнувшихся друг с другом стеклянных стенок повис в пространстве над столом, колокольчик звякнул вновь и ветер, подхвативший белокурые волосы, прорвался внутрь ресторана.       Полумна отряхнула плечи от снега и мигом нашла взглядом своих гостей, а Джинни по-прежнему держала бокал рядом с бокалом Пэнси.       — За постоянство.       — И пристрастия к этому же постоянству, — дополнила Пэнси и сделала очередной глоток.

***

      В Гермионе было уже три бокала бургундского, в Пэнси — пять, в Джинни всего два, Дафна осилила лишь один, а Полумна целомудренно потягивала чай с молоком. Пэнси даже усмирила свой пыл и прекратила обсуждения сексуальных предпочтений, столкнувшись со строгим взглядом Джинни и тихим предупреждением со стороны Дафны. Гермиона решила отмолчаться — она по-прежнему не могла избавиться от картинок, которые рисовало её воображение. Связанная и покорная Пэнси?       И как только были задуты свечи на праздничном торте, Полумна тут же извинилась, взглянув на наручные часы, и отправилась на встречу с Саламандером.       Стоило имениннице покинуть их компанию, беседа из дружески-милой перетекла опять в интимно-порочную. Хотя Джинни удалось разбавить этот разговор кое-чем не менее интересным — вопросом о расставании Малфоев.       В отличие от Гермионы и Рона, о разводе Малфоя и Гринграсс ходили лишь слухи, в которые многие просто отказывались верить. Расторжение брака между чистокровными — брака, который, без единого сомнения, был договорным, — событие редкое. Разногласия? Недомолвки? Тайны и скелеты в шкафу, которые стало невозможно игнорировать? Что же послужило последней каплей?       Спрашивать у Дафны — верх неприличия, однако Пэнси делала это с завидной регулярностью. Но именно благодаря вопросу Джинни и беспринципности Паркинсон, узкому кругу, сидящему за столом, и стало известно чуть больше, чем следовало бы. А именно о сексуальном опыте Драко и его умениях. Хотя, как потом утверждала Пэнси, заявление о том, что Малфой являлся превосходным любовником, — миф. Однако отпущенный в её сторону комментарий Гринграсс о том, что отношения между ней и Драко жили всего пару месяцев в Хогварсте, когда им только и удалось, что просто позажиматься по углам и облапать друг друга, был встречен коротким смешком.       — У меня есть скрытый талант: я сразу распознаю, в чём человек хорош, а в чём нет, — поставила точку в этом разговоре Паркинсон. — Ни за что не переубедишь меня, Джиневра, что ты не любишь засосы и когда тебя берут за волосы.       Отломив небольшой кусочек тоста, Гермиона так и замерла с ним в руке и выражением острого удивления на лице.       — Это слишком элементарно, — процедила сквозь смех Джинни. — Попробуй угадать то, что встречается реже.       — Ты любишь… засосы? — Опустив тост обратно на тарелку, Гермиона склонила голову. Ей срочно нужен был четвёртый бокал. И желательно двойная порция.       — Если бы не скрывающие чары, ты могла бы подумать, что Гарри — ужасный извращенец, который то и дело что душит меня.       — Мер-лин, — переняв привычку Пэнси, проговорила по слогам Гермиона.       — Многие любят подобное проявление страсти. У нас с Асторией схожие предпочтения. Однажды Драко оставил на её шее такой засос, что…       — Туше, — перебила Дафну Паркинсон. — Если ты не прекратишь расхваливать Драко, я закопаю себя в сомнениях, что зря упустила его тогда.       — И… что послужило причиной развода? — спросила Гермиона, отбросив смущение, если этот вопрос адресуют ей. — Недопонимания?       Дафна нахмурилась, а следом звонко рассмеялась, глядя на Пэнси, которая издала странный сдавленный звук откуда-то из глубины горла.       — Нет. У них просто не было ничего общего, кроме одного. Секс был едва ли не единственным фундаментом, на чём вообще держался их брак, — заявила Гринграсс. — Просто… это изначально плохая затея — все эти договорные браки, соглашения, клятвы и необходимость скорее родить первенца. Астория никогда не хотела стать пленницей подобной ситуации, — скованным голосом озвучила свои мысли Дафна. — А Драко никогда не был для неё хорошей партией. Я не говорю о том, что он плохой или отвратительный человек. — Она подняла глаза и вонзилась взглядом в Гермиону. — Просто они оба довольно расчётливые, строгие к себе и к другим людям. Такие пары часто распадаются из-за невозможности пойти на компромисс.       Гермиона пару раз моргнула и натурально ощутила, как слова ввинтились в её разум и просверлили тонкие, но глубокие дыры, в которые просачивались новые и новые факты. Ей больше ничего не стоило спрашивать у Дафны, в ином случае в рассудке что-то замкнёт и мысли перестанут плыть в том направлении, в котором следовало.       Джинни внезапно пришлось прослушать не очень содержательное, но важное сообщение от патронуса, который ей отправил Джордж. А когда семье требовалась помощь, Джиневра срывалась с места, и вот сейчас, затронув пикантную тему расставания Малфоев, она оставила всё и понеслась в сторону «Всевозможных волшебных вредилок».       Гермиона и так узнала сегодня слишком много о Джинни и боялась столкнуться ещё с чем-то подобным, но, казалось, в этом и заключалось её пристрастие — в чёртовом и не поддающемся обузданию любопытстве. Будь то учёба или чья-то жизнь. Особенно сексуальная жизнь, с некоторых пор.       — Неужели брак может держаться только на сексе? — продолжила Гермиона, мысленно ругая себя за нарушение собственных договорённостей с самой собой.       — Как видишь, недолго, — хмыкнула Пэнси.       — И насколько же нужно отдавать себя, чтобы удержать брак на плаву даже в течение такого небольшого срока? Сколько они были вместе? Два года? — Получив кивок в ответ, Гермиона двинулась дальше — поток вопросов хлынул словно через трещины в полуразрушенной дамбе. — Не верю, что отношения и правда могли существовать так долго только благодаря сексу.       — Великолепному сексу, со слов Астории. Настолько великолепному, что она даже не подозревала, какие ощущения вообще способен испытывать человеческий организм.       Какие ощущения вообще способен испытывать человеческий организм?       Все ощущения Гермионы заканчивались на кратковременном оргазме, который, хоть и прошибал её тело насквозь с макушки до пяток, довольно скоро улетучивался, оставляя после себя лишь лёгкое опустошение и прозрачную дымку эйфории. У неё иногда сводило ноги: они дрожали, скорее даже их атаковала судорога, и мышцы внутри сокращались в течение минуты или чуть меньше — чаще меньше. Но на этом всё. И теперь любопытство брало верх над рассудительностью и рациональностью, поэтому в горле заклубились вопросы.       — Какие? — Рваные слоги повисли в воздухе и слились с таким же тихим вздохом.       — Такие, — Дафна наклонилась почти через весь стол, чтобы только Гермиона и Пэнси могли услышать её, — что Астория нарочно иногда не использовала магию, чтобы убрать некие… последствия их примирения или очередного воссоединения после долгой разлуки из-за командировок. Она говорила, что этот дискомфорт доставляет ей определённое удовольствие. И напоминает о том, почему она всё ещё спит с ним в одной постели.       — Пос… последствия?       — Создание иллюзии подчинения — способ получить желаемое, помнишь? Тебе стоило бы попробовать, — подмигнула Дафна и отклонилась к спинке стула, а Гермиона продолжала анализировать собственные ощущения.       И если бы она была чуть внимательнее, то заметила бы лукавый взгляд Пэнси и не менее хитрый взгляд Дафны.

***

      Гермиона сверлила глазами лицо напротив. Изучала его. Скользила вверх и вниз по округлившимся чертам и пыталась отыскать среди руин их отношений хоть что-то, что ещё можно было спасти.       Рон тоже рассматривал её, а потом опустил взгляд и принялся изучать текст — между ними на кофейном столике лежали документы, которые необходимо было подписать и наконец всё закончить. Кончик пера, опущенный в чернила, коснулся пергамента, и витиеватая подпись оборвала законный брак, заключённый, казалось, по любви, а по факту ставший лишь бременем на плечах обоих.       — Ты же ведь знаешь, что я всё равно тебя люблю, просто…       — Иначе, да. Знаю, — вздохнула Гермиона, чувствуя, как уголки глаз защипало от выступивших слёз. Тёплая ладонь легла на её собственную, и пальцы крепко сжали кисть. Прикосновение далёкое, но всё равно родное. Нужное сейчас, но чуждое потом. Прощание затянулось, и Рон, осознав стремительность времени, встал и отошёл к входной двери.       Щелчок. Тишина. Зажигающиеся в ночном небе серебряные точки, несущие в себе бесконечность. Вспыхнувший в груди огонь и жажда заполнить пустоту. И Гермиона одна в своей квартире.

***

      — Приятно, что конец твоего брака и начало свободной жизни ты решила отпраздновать именно со мной.       — Это не празднование, — поспешила возразить Гермиона, до сих пор питая надежды хотя бы однажды переубедить Паркинсон. Но та лишь фыркнула и, даже не посмотрев через плечо, продолжила перебирать одежду в шкафу.       — Ты ведь в курсе, что тебе вовсе не идёт серый цвет? Какого чёрта его у тебя так много?       — Пэнси, это министерская униформа. Я хожу в ней на работу.       — Дурацкое, никчёмное оправдание. Я видела женщин в коричневой униформе.       — Мне не до того, чтобы переживать ещё из-за… Что ты делаешь? — голос внезапно повысился, почти превратился в писк, стоило Паркинсон сделать плавное движение палочкой и изменить благородный серый оттенок на тёмно-коричневый. — Зачем?       — Потому что тот цвет вкупе с твоим… — цокнула она, явно подбирая менее обидное, но тем не менее колючее слово, — скудным гардеробом вгонял меня в депрессию. Скажи на милость, у тебя есть юбка, которая не напоминала бы карандаш и была по середину бедра? А брюки, которые нормально бы сидели, а не как… — и вновь пауза для подбора синонима, — мешок для удобрений? — провал. Видимо, словарный запас полностью иссяк.       — Нет, Пэнси, я специально подбираю одежду, которая ужасно на мне сидит, а не потому, что мне плевать.       — Оно и заметно, — пробурчала себе под нос Паркинсон, продолжая исследовать шкаф. Спустя минуту она метнулась к комоду у стены напротив кровати и открыла верхний ящик. Конечно, стоило чуть пристальнее наблюдать за Пэнси, потому что в следующее мгновение после того, как Гермиона упустила из виду палочку Паркинсон, хозяйка древка вытащила из комода колготки и трансфигурировала их в чулки с широким кружевом.       — Нет.       — Я ещё ничего тебе не предложила.       — Я наперёд знаю твои мысли.       — Тогда ты прекрасно знаешь, что я скажу дальше. — Пэнси протянула чулки Гермионе и с вызовом пронзила её взглядом. — Надень. Иначе я от тебя не отстану. Прикую к кровати и буду рассказывать все свои самые грязные истории и извращения, которые уже успела попробовать. Или которые хочу попробовать. Поверь, мне хватит этого на пару столетий.       — Я не буду…       — Ты будешь, Грейнджер. — Пэнси ещё раз упрямо попыталась всунуть чулки в руки Гермионы. — Прибереги свою невинность для того, кто точно знает, как с ней обойтись. Ты разведена, молода и красива. Только взгляни на себя. — Паркинсон, по-прежнему держа чулки в руке, коснулась плеч Гермионы и развернула к зеркалу. — Ты ведь мечта. Ты заслуживаешь большего, чем Уиз…       — Не смей, — угрожающе предупредила Гермиона. Рана всё ещё кровоточила.       — Не загоняй себя в рамки познания только того, до чего можешь добраться самостоятельно. Разреши себе расслабиться и вкусить что-то кардинально новое. Узнай свои пристрастия. Они точно у тебя есть, поверь мне.

***

      Вторую неделю подряд Гермиона оказывалась в компании Пэнси, которая так и изнемогала от предвкушения. Паркинсон радовалась небольшой победе, то и дело поглядывая на ноги Гермионы, обтянутые в тугие чулки, кружево которых крепилось вокруг бедра. Юбка была именно той длины, чтобы в случае чего подскочить и продемонстрировать кусочек чёрного ажурного плетения.       — Мужчины любят глазами, Грейнджер. Дай им немного, помани к себе тонким намёком на продолжение, познай, что значит вновь быть желанной. Насладись этим мгновением и дальше делай с мужчиной что хочешь, — сказала напутственные слова Пэнси, пряча улыбку в бокале.       Хотелось оттянуть юбку пониже, прикрыть ноги побольше, но ткань так и норовила задраться.       Гермиона поверхностно осмотрела небольшой секретный бар, спрятанный от посторонних глаз среди бесконечных магазинчиков с безделушками. Ни единого знакомого лица среди толпы — однозначный выигрыш в лотерею.       — А вот и первая жертва, — шепнула на ухо Пэнси и пальцем указала за спину Гермионы. Ей не хотелось оборачиваться, не хотелось погрязнуть в пучине неловкости, но то самое любопытство дёрнуло за ниточки и вынудило её обернуться. Мужчина в тёмно-синем свитере… Мерлин, да он облизывал её взглядом, пытался проникнуть в самое нутро, хотел коснуться. Неужели похоть всегда была настолько очевидной?       Наблюдатель поднял свой бокал и кивнул, чуть приподняв брови. И Гермиона уж было хотела улыбнуться ему в ответ, но:       — Не этот. — Пэнси, приобняв её за талию, заставила ещё немного развернуться в сторону. — Здесь вариант поинтереснее.       Если Пэнси считала синоним слова «поинтереснее» — «катастрофично», то да, она была права. Потому что с другого конца бара, вращая бокал в руке, на неё смотрел тот, чьи секреты Гермиона и знать никогда не хотела, а теперь она не могла избавиться от мыслей об этом.       — Ты же ведь несерьёзно? — прохрипела Гермиона, подавившись воздухом. — Он смотрит сюда, потому что ты здесь.       — Нет, милая. — Пэнси немного сжала пальцы, которые всё ещё покоились на талии Гермионы. — Он точно смотрит на тебя. И уже идёт сюда, потому что ты здесь.       И сердце принялось качать кровь так стремительно и жадно, будто ещё немного — и Гермиона испустит последний вздох перед кончиной.       — Это ты всё подстроила! — возмутилась Гермиона, но Пэнси в ответ лишь ухмыльнулась и следом:       — Считай это моим тебе подарком. Наслаждайся.       Гермиону точно не должны были смущать Малфой и его приближение, но яркие картинки и слова Дафны так и пульсировали в голове. По венам вновь забегал стыд, пропитывая кожу.       — Пэнси, — произнёс он, и голос показался совсем иным спустя столько лет после последней встречи. Огрубевшим, низким, с хрипотцой и вибрациями, пробирающимися внутрь черепа. — Грейнджер.       — Драко. Отмечаешь свой развод? — не смутившись ни на миг, спросила Паркинсон.       Мерлин, да как она вообще жила с настолько истощённым чувством такта?       — Делаю глоток свободы, — с насмешкой ответил он и поставил бокал с виски, ромом или чем-то янтарным на барную стойку.       — И как?       — Будоражит, — коротко произнёс он, и его внимание переключилось на молчаливую Гермиону. А что ей сказать? Поздравить? Выразить соболезнования? Отпустить колкость или ткнуть лицом в ошибки прошлого?       — Я также слышал про тебя и Уизли. Мне жаль, — сказал он без всякого сожаления. Лицемер.       — Искренне верю, — парировала Гермиона.       — Всегда полагал, что у вас это всё «пока смерть не разлучит».       — А разве так говорят не о чистокровных браках? Не припомню, чтобы такие союзы распадались подобным образом.       И вот первое ранение — прямиком в грудную клетку. Малфой скривил губы и приподнял уголок правой брови, донышком своего стакана водя по барной стойке.       — Прецедентов не было. Чаще один из супругов просто умирает, но мне пришлось бы ждать довольно долго, а я не отношу себя к терпеливым людям. Мне нужно всё и сразу.       — Эгоистично.       — Зато я получаю от жизни то, что хочу, — ответил он сразу же без лишних раздумий. Мерлин, как же они были похожи с Пэнси. Их мировоззрение, отношение к жизни, взгляды на любовь и судьбу. — А ты?       — Что я?       — Получаешь от жизни то, чего хочешь, Грейнджер?       Его глаза напротив потемнели — или же это освещение стало вдруг иным?       — У меня есть всё, что мне надо. — Гермиона сделала глоток вина, и алкоголь опалил горло. Кровь, циркулирующая по венам, превратилась в жидкий огонь. Они зашли на опасную территорию спустя всего минуту разговора. Но была бы Гермиона Грейнджер собой, если бы не прыгнула прямиком в самое пекло?       — Я спрашивал о другом. Есть разница между тем, что тебе надо, и тем, что ты хочешь. Можно страдать от голода и согласиться на всё, что хоть отдалённо напоминает еду, а можно жаждать чего-то конкретного и не смотреть в сторону посредственности.       — И, следуя твоей логике, умереть, не согласившись на меньшее?       — И брать от жизни всё, что именно хочется, а не то, что просто необходимо.       — И ты просто следуешь за своими желаниями?       — Хочешь, могу проследовать за твоими? — Малфой наклонился поближе — ровно настолько, чтобы хватило места для прижатого к губам бокала, но при этом их глаза находились теперь на одном уровне. И когда стук сердца отозвался в горле, Гермиона пришла в себя и, наконец вздохнув, сглотнула. Она ощутила пустоту рядом и отсутствие тепла в области талии: Паркинсон растворилась в толпе. Чёртова предательница.       Гермиона чувствовала себя неуверенной под изучающим взглядом Малфоя, но удивительно наполненной силой, рассматривая мелкие детали на его лице.       Она нащупала стул позади себя и аккуратно опустилась на него.       — Вряд ли ты тот, кому я могу доверить свои желания, — прошептала она и засомневалась, что Малфой смог её расслышать. Но он смог. Он ловил каждый её звук, каждое слово и каждое мимолётное изменение в голосе. Он пожирал её взглядом, присутствием и мыслями. Он проникал в них, медленно и безболезненно, но ощутимо и беспрепятственно.       И ей до отвращения от проигранной борьбы с самой собой хотелось выть, но из горла вырвался лишь сиплый выдох, когда Малфой подался корпусом вперёд и, опёршись ладонью на выступающий край стула Гермионы, всмотрелся ей в глаза. Его пальцы почти касались её бедра. Почти поглаживали кожу.       — Но я тот, кому ты демонстрируешь это. — Лишь опустив взгляд, Гермиона заметила, как задралась её юбка и как обнажилось кружево её чулок.       Глаза резко вверх — и столкновение тектонических плит. Лавина накрыла с головой, когда цепкие щупальца зародившейся внутри похоти обвили шею, плечи, разум. Всё, что казалось неприступным. Всё, что Гермиона заперла в цитадели собственных принципов и манер.       Она тут же спохватилась и одёрнула юбку. Ноги гудели, а место, где всё ещё ощущалось тепло, пульсировало и желало тесного контакта.       Какие ощущения вообще способен испытывать человеческий организм?       И с какой стати это так волновало её последнюю неделю? У неё был всего один мужчина, пара примитивных поз и локаций и всегда примерно одинаковые ощущения. Что, если Пэнси, Дафна и Джинни — что до сих пор удивляло — были правы и мир простирался дальше, выходил за пределы установленных границ? Стоило ли сделать шаг и переступить порог?       Губы внезапно намокли, и слишком поздно Гермиона поняла, что непроизвольно облизала их.       — Знаешь, тебе уже удалось завладеть всем моим вниманием, Грейнджер. И теперь мне любопытно, — он улыбнулся, а взгляд потемнел ещё сильнее, — а я люблю утолять любопытство, что же ты собираешься делать дальше?       И правда, что же?       Однажды Рон провёл Гермиону в раздевалку после любительского матча по квиддичу. Секс был наполнен громкими пыхтящими вздохами, продолжился обрушившимся на головы ледяным шквалом воды и закончился договором, что «больше ни за что и никогда». Потом была неловкая попытка запереться в туалете небольшого семейного кафе в день рождения Гарри, что завершилось покрасневшей Молли Уизли, сумбурными извинениями Гермионы и ужасно смущённым Роном.       Квартира — вот что стало решением. Постель, душ, диван. Иногда кухня. В редких случаях балкон под покровом ночи, когда свидетелями были только звёзды и одинокая луна.       А что сейчас?       Агония в мыслях, кромешный хаос в крови, которая неслась по жилам со скоростью света, и глаза напротив, в которых плескались похоть и азарт. Ужасная, даже ужасающая смесь. Такая пленительная, что взгляд не оторвать.       И пока рука Малфоя покоилась на стуле рядом с ногой Гермионы, она коротко дёрнулась и теперь нарочно выставила напоказ творение Пэнси.       Секунда замешательства ускользнула в потоке времени и отправилась в небытие, уступив место голоду.       — Дальше я собираюсь… отправиться в уборную, — прошептала Гермиона, судорожно хватая воздух меж слогами. А может, стоит пойти ва-банк? Развлечься? Отдаться животному инстинкту без оглядки на порицание? — Но… вероятно, я слишком пьяна, чтобы дойти туда самой.       Ставка сделана.       Примет он правила игры или нет?       Взгляд Малфоя был подобен шторму с громыхающими на небосводе зигзагами молниями. Проникнуть бы ему в голову, распотрошить разум и вытянуть всё, о чём он думал сейчас.       И вдруг его рука, лежавшая на стуле, оказалась в воздухе. Малфой отстранился и поправил манжеты рубашки. Даже то, как он это делал, вводило в ступор. Плавно высовывая пуговицу из петельки, следом подворачивая ткань — и так вплоть до локтя. Хотелось запоминать и чувствовать, касаться и впитывать все мимолётные движения. И он замер, отвернувшись.       Контакт, крупицы которого впитывала Гермиона, оказался утрачен окончательно. Идиотка. Какая же она иди…       Малфой обошёл её, остановился рядом, правда уже другим боком, и выставил локоть.       — Позволь мне побыть джентльменом.       Это ведь и была граница? То, чем окружила себя Гермиона, чтобы не дать разуму пасть жертвой иллюзий? Выйди она за пределы допустимого, смогла бы и вернуться обратно? И главное — захотела бы?       Вероятно, она будет жалеть. Вероятно, будет считать себя глупой и слабой перед желаниями своего тела. Вероятно, не сможет остановиться.       Обхватив локоть Малфоя, аккуратно встав на ноги, Гермиона уткнулась глазами в пол, чувствуя прикованное к себе внимание сопровождающего её человека. Ощущения сгущались внутри, кровь сворачивалась и нагревалась сильнее, а тянущее по всему телу чувство затронуло всё, даже кончики волос и ногтей.       Она не помнила, как захлопнулась дверь. Не помнила, как оказалась в одной из кабинок. Не помнила, как Малфой нарушил её личное пространство. Не помнила ничего. Все мысли вытеснили руки, пальцы, губы, зубы, тело. Весь он. Целиком и по крупицам. Безропотно стоя перед ним и даже не думая сбежать, Гермиона не обращала внимания на уже загорающиеся вдалеке её сознания огоньки сожаления и презрения к себе же. Трепещущее сердце отбивало ускоренный ритм.       Его палочка взмыла в воздух, а с губ сорвалось тихое запечатывающее заклинание, прежде чем пальцы опустились на бёдра Гермионы. Сильно стиснув плоть, он приподнял юбку и немного отклонился назад.       — Твоя идея?       — Что? — Желание сушило горло, и Гермиона едва могла выдавить из себя хоть звук.       — Чулки… Твоя идея? — Подушечками больших пальцев он выводил круги на коже. Неторопливо, но усердно. Надавливая почти до кости, причиняя лёгкую боль, которая, струясь по мышцам, скручивала нервы по спирали.       — А это важно? — рвано, на выдохе ему в шею, когда Малфой опустил губы на её плечо, закованное в ткань тонкой блузки.       Пришлось откинуть голову назад, чтобы коротко втянуть воздух, и затылок столкнулся с каменной стеной. Гермиона ловила лишь хаотичные отрывки слов, что шептал Малфой, и слишком поздно осознала, о чём он просил: его пальцы уже принялись расстёгивать пуговицы на её одежде. Прохладные губы блуждали по шее, цепляясь за кожу и замирая на долю секунды, грубо всасывая ту.       Скроет ли Гермиона последствия?       Она понятия не имела, куда деть руки — зарыться пальцами в волосы или обхватить его шею? Притянуть к себе за пояс или расправиться с ремнём? Столько вариантов, и она терялась в лабиринте возможностей. Гермиона утопала: в шорохе одежды, в шёпоте и в мокрых звуках, когда Малфой отрывался от её шеи, чтобы оставить тропу из влажных поцелуев на линии челюсти. Тропу, чтобы потом вернуться и прильнуть к уху, языком обводя раковину и зубами хватая мочку, чтобы оттянуть и тут же отпустить.       Гермиона падала. Точно падала, потому что ноги подкашивались, и, пусть она хваталась за ткань рубашки Малфоя, это не уберегло её.       Сильные ладони легли обратно на её бёдра, и пальцы проскользнули под юбку. Прикосновение к голой коже — такой чувствительной и нежной — сорвало чеку. В горле запузырился стон, сдерживаемый лишь плотно сомкнутыми зубами. Макушка крепче прижалась к стене, а взгляд устремился в потолок.       — Это всего на один раз, — зачем-то сказала Гермиона, больше, наверно, для себя, потому что Малфой точно не услышал её. Либо сделал вид, поскольку и сам думал так же.       Быть беде. Гермиона прокручивала эту мысль в голове, приковывала наручниками к разуму и гвоздями вбивала в череп, но подсознание было полно коварства и ловко уворачивалось, усиливая надежду, что это стоило того.       Юбка превратилась в тканевую гармошку у неё на талии, стоило Малфою взяться за края и дёрнуть те наверх. Теряясь в ощущениях влажных губ, прижатых к её внезапно немного оголившейся ключице, Гермиона сделала кое-что непростительное для себя — резко выдохнула, сцепив свой вздох с гортанным стоном. И время замерло. Малфой остановился и вскинул голову. На лице не читалось ничего помимо удивления, а следом поползли вверх уголки губ и обнажились зубы. Вмиг повисшая тишина поглощала запахи витавшего вокруг порока, пробуждая в Гермионе ещё большее желание.       Назад дороги нет.       — Ты очень красивая, Грейнджер, — шепнул он прямо ей на ухо и двинулся губами вниз, скользя по коже и кончиком языка выводя круги. Его пальцы левой руки бесцеремонно принялись шагать по плоти вверх, пока правая ладонь придерживала юбку и не позволяла той вернуться на место. И лишь когда Малфой, нарушив все законы и барьеры Гермионы, бросив ей в лицо лукавую улыбку и сделав шаг назад, опустился на колени, она на миг стала провидицей, видящей будущее, что последует за этим.       И сопротивляться не было ни сил, ни желания.       Прижимаясь лопатками к холодной стене, Гермиона не знала, куда направить взгляд. Ей хотелось заклеймить свою память этим мгновением и внимательно рассмотреть Малфоя, стоящего перед ней на коленях и терзающего её кожу горячими пальцами. Хотелось видеть, как он сгорает от желания стать ближе, и подойти к опасному краю, выполнив всё то, что, оказалось, давно сидело в ней. Хотелось упереться взглядом в потолок и лишь по ощущениям идти к звёздам, что скоро норовили взорваться в ней.       Плечи Малфоя чуть сгорбились, когда он сел удобнее. Руки перестали бесцельно блуждать по ногам Гермионы — он пальцами скользнул по кружеву прямо перед его глазами. Очертил верхние завитки, немного заступая на кожу, и замер. Гермиона могла поклясться всем — он облизнул губы.       Неужели в этом и заключалось его предпочтение? Его фетиш? Его слабость?       На её теле было так много ткани, но именно этому предмету он уделил особое внимание, прежде чем правая ладонь легла ей на ягодицу, сжала её, а следом быстро отпустила. И кромка белья едва-едва отодвинулась, когда указательным и средним пальцем Малфой подцепил лоскут.       Горячий вздох полоснул по коже. Хотелось выкрикнуть глупость и попросить остановиться, но голос, хвала Мерлину, сломался и потух. Ноги стояли на ширине плеч, и так хотелось свести их вместе, что Гермиона уже была готова сделать это, как левая ладонь легла ей под колено.       — Не сопротивляйся, — практически прошипел Малфой. — Позволь мне…       Нижнее бельё стремительно скрутилось в тонкую полоску, когда проворные пальцы потянули его вниз по бёдрам, и теперь ткань беспомощно висела на щиколотках.       Подушечка большого пальца опустилась на пульсирующую и влажную точку. И это напрочь сбило дыхание и мысли в кучу. Раскалённые следы и отпечатки испарялись, чтобы Малфой мог оставить новые, пока выжигал на плоти ровные круги.       Смелость завладела всем её существом, и Гермиона запустила пальцы ему в волосы и сжала у корней. Он вскинул голову и любопытно уставился на неё, пока её глаза исследовали его. В этот момент не было ничего, что стоило бы внимания или размышлений, но в этом и состояла важность. В этот момент не существовало порицания или смущения. Лишь пламя и бешеная жажда.       — Так ты позволишь? — спросил он сиплым голосом.       В ответ Гермиона нашла в себе силы лишь слабо кивнуть.       Он прижался щекой к её бедру и на мгновение застыл, чтобы в следующий миг накрыть влажным поцелуем клитор. Женский стон наполнил небольшую туалетную кабинку. А хлёсткие, выверенные движения языком меж ног Гермионы вторили её быстрому дыханию.       Покоившаяся в его волосах рука пришла в движение, и Гермиона непроизвольно принялась направлять голову Малфоя туда, где ей и было самое место в эту секунду. Она ощущала его улыбку и обдавший её горячую плоть смешок. До боли изогнувшись и вжавшись в стену макушкой, она закусила губу, а следом поднесла ко рту костяшку указательного пальца. Она впилась зубами до дурманящей боли, но ощущения, что растекались по венам и брали начало из сердцевины, перебивали её.       Ещё пара движений, и Малфой коснулся пальцами пульсирующего клитора, а затем погрузил два внутрь, продолжая рисовать узоры своим языком.       Хлюпающие звуки затопили пространство. Похоть теперь восседала на троне и управляла процессом. А Гермиона позволила себе рассыпаться и стать марионеткой.       Замирая от дыхания и подступающей мелкой дрожи, она ухватилась за волосы сильнее, прижимая губы Малфоя поближе. Гермиона смутно ощущала, как он стал замедляться. И позже, спустя пару драгоценных секунд, поняла, что он остановился. Всеми силами удерживая себя от желания попросить продолжить, она шумно сглотнула и разочарованно выдохнула.       По бёдрам стекала влага — её и его слюни — и впитывалась в кружево.       А пальцы Малфоя покоились на её коже в запретной близости к пульсирующему, но не получившему разрядку центру.       И это было всё? Те ощущения, которые вообще способен испытывать человеческий организм?       — Лицом ко мне или грудью к стене? — без лишней робости спросил он, поднимаясь на ноги и теперь возвышаясь над изумлённой Гермионой.       — Что?       Он рассмеялся, утирая губы рукавом рубашки.       — Как ты любишь больше: стоя лицом к партнёру или вжимаясь грудью в стену?       Ох.       — Если… мы будем лицом друг к другу, то… — излишне робко начала Гермиона и тут же собралась: — Если мы будем лицом друг к другу, ты захочешь меня поцеловать?       Мерлин, она продемонстрировала истинную глупость.       — Только если попросишь. — Легонько проведя пальцами по её щеке, Малфой закрутил тёмный локон вокруг влажной фаланги. — Так что же?       — Лицом к… стене, — выпалила Гермиона и свела ноги вместе.       Малфой кивнул, ухмыляясь. Его губы блестели от влаги, а глаза — от предвкушения. Он отпустил её кудряшку и обхватил подбородок, приподнимая голову Гермионы и вынуждая её уставиться на него.       — Очень жаль. Я хотел бы видеть твоё личико.       Его рука легла ей на плечо и несильно надавила, призывая развернуться. И, возможно, Гермиона всё же ошиблась в своём выборе — ей тоже хотелось видеть его лицо, его тело, его напрягающиеся мышцы и ловить сознанием шипящие звуки, которые будут срываться с его губ.       Оказавшись лицом в стене, в швах которой точно засел надолго запах Гермионы, она распрямила плечи и упёрлась ладонями в поверхность. Ногтями проведя по плитке, она старалась отвлечься от шороха одежды за спиной и звука звякнувшей пряжки ремня. Но лукавить и увиливать от собственных ощущений не осталось возможности, когда рука Малфоя легла ей на поясницу и юбка оказалась лишь жалким клочком ткани.       — Отойди подальше от стены, так будет удобнее, — низким голосом проговорил он, смакуя каждое слово.       Гермиона отступила назад от стены и шагнула ближе к нему. Упёрлась бёдрами ему в пах, ощущая сильный жар от вставшей плоти. И тихо проглотила вздох, когда мужские пальцы коснулись её вновь и скользнули вверх и вниз по складкам, чтобы спустя секунду протолкнуться внутрь.       Ногти царапнули поверхность стены вновь, но в этот раз скрежет был хорошо слышен.       — Раздвинь ноги чуть шире. — Шаг и два — насколько позволяло стянутое к щиколоткам бельё. — Умница, — погладил он набухший клитор пальцами, которые недавно были погружены в неё. — А теперь немного прогнись в пояснице, чтобы я… — Не дослушав, Гермиона опередила его и встала удобнее. — Умница, — повторил Малфой.       И вот это «умница» прошлось по телу особенным приливом страсти и осушило горло, стирая в нём стоны в труху.       Проведя головкой по влаге, сочившейся из Гермионы, Малфой направил член в неё и надавил. Лёгкие расширились до критического максимума, когда давление стало плотнее и реальнее; когда длина входила в Гермиону плавно, а потом сокрушительно резко; когда шлепок образовал звуковой вакуум и зазвенел в воздухе.       А затем ещё один — и следом немедля повторился.       Малфой ногтями вжимался в плоть и поглаживал её бёдра в моменты, когда мог до них дотянуться. Пальцы пробежались по тонкому кружеву чулок, то и дело подцепляя его.       — Ты не против, если я их порву? — шепнул он Гермионе на ухо, замедлив темп, который никак не мог стать бешеным. — Обещаю, куплю новые.       Не получив ответа, Малфой сильнее и глубже вошёл в неё, прижав грудью к стене. Холод облизал скрытые за слоем одежды соски и кожу, а щека столкнулась с плиткой. И открой Гермиона рот, чтобы ответить, всё равно бы не смогла издать ни звука.       — Рви, — произнесла она сквозь силу отдельно каждый звук.       И следом уловила громкий треск — кружево, которое перетягивало правое бедро, больше не сжимало его.       Позади раздался сдавленный рык, и шлепки участились, как и дыхание у её уха и шеи. Гермионе хотелось завыть — жалобно и отчаянно, когда движения породили хаос в мыслях и чувствах. Ощущая впивающиеся в её ягодицы пальцы и дыхание дракона у щеки, она вдавила ладони в стену, ища опоры, чтобы Малфой увеличил амплитуду.       Содрогнувшись в первый раз в поисках убежища от первой волны накрывшего оргазма, Гермиона практически пискнула. А ладонь, опустившая вслед за этим сдавленным звуком ей на заднюю часть шеи, едва ощутимо сжалась.       Ей нравилось. Вот что ей нравилось. И от осознания этого факта было одновременно жутко и катастрофически приятно. Парадоксально.       Дрожь усиливалась, превращая всё вокруг в искрящийся от различных ярких цветов мир.       А Малфой продолжал вбиваться в неё, пронзать удовольствием и распахивать ворота в неизведанные ощущения, в мир грёз и желаний.       — Поцелуй, — шептала она, падая в настигающее её беспамятство. — Поцелуй меня, — бросила через плечо, словно голодному псу, который и рад такой добыче.       Малфой обхватил рукой её лицо и, шагнув между раздвинутых ног, грубее впечатал в стену Гермиону, отчего она практически выпрямилась и теперь полностью прижималась к плитке. Он насколько возможно развернул её лицо к себе и окинул Гермиону взглядом.       Его лоб был покрыт испариной, волосы немного слиплись, а глаза поглощали пространство и свет — настолько они, казалось, пропитались мраком.       Малфой впился в губы Гермионы, целуя остервенело и жадно, перекатывая на языке её собственный вкус. Он хрипло дышал, рвано продолжая двигаться вперёд, пока не вошёл так глубоко, что Гермиона взвизгнула и прикусила ему нижнюю губу. Но он не остановился, будто даже не заметил. Заворожённо оглядев Малфоя, когда он ненадолго отстранился, Гермиона запечатала в памяти бусинку крови и нахальную улыбку на губах.       Его лицо было олицетворением возбуждения и вожделения. И Гермиона видела разницу в этой гамме эмоций.       Поймав её ладонь, упирающуюся в стену, он переплёл их пальцы и задвигался быстрее. Гермиона не сводила с него глаз, подмечала, как менялись его взгляд и положение губ. Как он закусывал щёку и немного хмурился.       И пламя, что разгоралось внутри неё с новой силой — неведомой и необузданной, — кривило и черты её лица, в чём Гермиона не сомневалась.       — Дамы вперёд, — на грани свирепости прошептал он и ускорил темп, сократив расстояние для толчков. Он практически не выходил из неё, а лишь словно погружался ещё глубже, впитываясь и растворяясь.       — Ты настоящий джентль… — Не успев договорить, Гермиона гортанно застонала. Почти зарычала, ударяя свободной ладонью по стенке кабинки и рассекая воздух вокруг влажных тел. Сокращения мышц напоминали пульсацию сердца. Плотное кольцо сжималось вокруг всё ещё двигающегося внутри неё Малфоя. Части, на которые Гермиона разлетелась, гудели и содрогались, а мысли клубились в тёмных углах разума, жаждая наконец взять своё.       И они возьмут — погрузят Гермиону в пучину размышлений, но позже.       Гулкие звуки продолжающихся пару секунд шлепков рябью расходились по коже ещё какое-то время, прежде чем Малфой резко покинул её тело и вязкая горячая жидкость размазалась по коже её обнажённых ягодиц. Его сдавленный стон запутался в её кудрях — и остался только в воздухе, который рьяно вдыхала Гермиона.       И как теперь вернуться обратно — в безопасность своей цитадели?