Отголоски

Мейгор спускается с Балериона, и Люцерис изумленно засматривается на него, очарованный и испуганный — истинное чудовище, кровь от крови дракона. Ладонь Джейхейриса ложится на плечо, и это прикосновение несколько притупляет страх. Люцерис кивает благодарно. Мейгор подходит к ним, его рука ложится на рукоять Черного пламени немой угрозой. Джейхейрис едва ли не закатывает глаза, и Люцериса отчего-то забавляет это. Он невольно улыбается. — Испугался прийти ко мне один, мальчик? — бросив короткий взгляд на Джейхейриса, он обращается к Люцерису. Смотрит сверху вниз. — Ты видел Эймонда? Он ещё жив? Мейгор громко смеется, не отвечая ему. Он подходит ещё ближе, и Люцерис, испугавшись, впивается ногтями в свою ладонь. Страх, холодный и липкий, не ослабевший и за десятки встреч с Мейгором, вновь овладевает им. Увидев пред собой истинное лицо всадника Черного Ужаса Люцерис не может его забыть. “Но он не должен узнать, что я боюсь его”, — думает он, и поднимает голову, выдерживая тяжелый взгляд Мейгора. Джейхейрис убирает руку с его плеча, заходит за спину. Обойдя Люцериса, он встает перед Мейгором, не позволяя тому уйти. Когда Джейхейрис заговаривает, в его голосе слышится давняя хорошо скрытая неприязнь. — Ты видел принца Эймонда, — он не спрашивает, утверждает. — Успешны ли были его начинания? — Почему бы маленькому бастарду не подняться самому на своём драконе и не узнать это? — Тебе известно, Мейгор, что его дракона здесь нет. — Как и твоего. Как же обидно, да? Бедный беспомощный Джейхейрис. — Я буду скорбеть, когда скончается Вермитор. Я надеюсь, что это произойдет как можно позже. — Джейхейрис улыбается уголками губ. — Потому что мне приятно слышать, когда, говоря о Вермиторе, его называют “драконом Джейхейриса”. “Дракон Джейхейриса”, “корона Джейхейриса”, звучит достойно, да? Люцерис восхитился: “Мейгор носил корону Эйгона Завоевателя, оседлал его дракона. Он не оставил после себя ничего, кроме ненависти своего народа. Никто не вспоминает о Мейгоре, видя Балериона. Джейхейрис знает, как оскорбить его, не оскорбив”. Рассерженный злой взгляд Мейгора скользит по безразличному лицу Джейхейриса. Драконье пламя в его глазах столь же яркое и смертоносное, что огонь Балериона. Люцерис ощущает, как деревенеют пальцы, и мертвое сердце начинает биться быстро-быстро. Джейхейрис не меняется в лице. Мейгор может ненавидеть и злиться, но его ярость останется неразделенной. И он сам давится ею, отравляя себя. Мейгор мнил себя истинным королем, правителем по праву рождения и силы, и боги долго позволяли ему проливать родную кровь. Мейгор пил её, вгрызаясь в глотки слабым драконам, подобно оседланному им Балериону. И Квиксильвер кричала, падая вниз, и с ней погибли воспоминания о брате и об Эйгоне. Мейгор видел себя любимцем богов, в которых он сам никогда не верил, о считал себя выше других, единственным достойным наследником самой Древней Валирии. Но боги отвернулись от него, признав слабым. Вермитор Джейхейриса не был слабой и беспомощной Квиксильвер, как и сам Джейхейрис не был подобен своему отцу или старшим братьям. Боги возжелали видеть его королем, и Мейгор был казнен собственным троном. Король, признававший лишь силу, оказался слишком слаб. Люцерис желал бы родиться равным Джейхейрису, но боги видели его подобным Эйгону Некоронованному — он тоже оказался слишком нечтожен для них. Его прекрасный преданный и смелый Арракс не вырос в могущественного, коварного и безжалостного Вермитора, а, подобно Квиксильвер, оросил своей кровью бушевавшие волны, когда крыки огромного древнего дракона впились в его плоть. Люцерис хочет противостоять Мейгору, отстоять себя, но слова застревают в горле вновь, не давая даже вдохнуть. “К счастью, мертвецы не дышат”, — ругая самого себя за слабость и трусость, думает он. — Так мне покатать на Балерионе малыша Люцериса, чтоб ему не было так грустно? — скалится Мейгор. — Тебе достаточно рассказать, что ты увидел. Мейгор смотрит на Джейхейриса в упор, и Люцерис, по которому едва скользит этот взгляд, пронизанный обжигающе-горячей ненавистью и глубочайшей обидой, вздрагивает невольно. Арракса сожгло бы дотла пламя Балериона. Но Вермитор... он не маленький и слабый драконумный, коварный и жестокий дракон. И Джейхейрис тоже способен противостоять Мейгору. — И почему я должен сделать это? — Потому что ты сам хочешь этого, я вижу. Иначе зачем ты подлетел на Балерионе так близко к Люцерису? Неужели ты надеялся, что он станет тебя умолять? Мейгор заносит руку, и Люцерис невольно отшатывается назад, но крупная ладонь, облаченная в латную перчатку, не касается его. Она замирает в нескольких сантиметрах от лица Джейхейриса, но тот не уводит взгляд и не отходит. Лишь слегка заводит свою ладонь назад, чуть машет ей, предлагаю Люцерису взять за его за руку. Мейгор очерчивает воздух близ лица Джейхейриса, сжимает пальцы в кулак. Хмурится. И убирает руку. Люцерис вспоминает невольно, как ладонь Эймонда сжимала его горло, перекрывая воздух и заставляя давиться слюной и кровью. От обиды и злости на собственную беспомощность, он сжимает руку Джейхейриса с той же силой, с которой впивался в тот день пальцами в запястье Эймонда. — Я не услышал твой ответ, Мейгор. — полагаю, что через несколько часов принц Деймон будет мертв. Я жажду увидеть достойную битву, но едва ли она будет таковой. — Ты будешь наблюдать? — заговаривает с Мейгором Люцерис. — Тоже хочешь? Боюсь, что принц Джейхейрис не сможет помочь тебе с этим. — А принц Мейгор? — Люцерис заставляет себя посмотреть в глаза Мейгору и криво ухмыльнуться. Джейхейрис оборачивается на него, и произносит: “полагаю, что скоро принц Эймонд будет мертв. Ты же желал его увидеть”. — Эймонд? Дорожайший юный принц Джейхейрис думает, что у Караксеса есть шансы против Вхагар? Джейхейрис вновь не отвечает Мейгору, заговаривая с Люцерисом: — Вхагар удивительная драконица, сильная, умная, безжалостная. Драконица моего Бейлона. Говорят, что драконы похожи на своих всадников. И, хотя характер Вхагар гораздо хуже, чем у Бейлона, они одинаково умны, сильны и упрямы, и оба не любят проигрывать. Единственным человеком, которому мой Бейлон мог проиграть, был Эймон. — Всадник Караксеса! — договорил за него Люцерис. — Мой Эймон был невероятным. И, если Караксес выбрал Деймона, тот должен ничуть не уступать Эймону. Эймонд не выживет в этой битве. Люцерис смотрит на него, думая: “Да, Деймон всегда делал невозможные вещи. Дедуш... Корлис рассказывал об их сражениях. Джейхейрис прав, Эймонд сегодня умрет”. — Поспорим? — обращается он к Мейгору, широко улыбнувшись. — На то, что Эймонд умрет в этой битве. — Столько времени прошло, а ты никак не забудешь о своих спорах. Что может предложить мертвец? — Корону, — отвечает вместо него Джейхейрис. — Если Эймонд не погибнет в этой битве, то я положу свою корону к твоим ногам. Неужели это не то, что ты представлял все эти годы? “Корона Джейхейриса... Для Мейгора она стала символом его поражения”, — задумывается Люцерис. Как часто Мейгор после своей смерти желал сбросить её с головы Джейхейриса, разбить молотом, сжечь в пламени Балериона, скормить свиньям, бросить в море? Сколько раз его ладони проходили сквозь, когда он пытался схватиться за неё? Люцерис думает, что Джейхейрис не сможет попросить ничего более ценного взамен —  корона на голове Мейгора принадлежит Эйгону Завоевателю. — Что же тогда ты хочешь от меня? — Мейгор думает о том же. — Попросишь прощение за то, что сделал с моими братьями, с Эйгоном и Визерисом. “Я бы не простил Эймонда за то, что он убил меня, сколько бы раз он не просил прощения. Я бы даже не хотел слышать извинения”, — думает Люцерис. Он боится увидеть во взгляде Эймонда раскаяние — тот отнял его жизнь, убил его любимого дракона, развязал войну, погубившую Рейнис, Хелейну и её малолетнего сына, заставил некогда хороших людей стать чудовищами. Разве его страдания, даже самые сильные, смогут искупить всю ту боль, что он принес? — Ты думаешь, юный принц Джейхейрис, что я сожалею об этом? О жалком ничтожном Эйгоне, осмелившемся выступить против меня? О самонадеянном и неразумном Визерисе, выбравшим смерть, но не верность мне?  — говорит Мейгор, но Люцерис слышит голос Эймонда. — Драконы берут то, что хотят, и пожирают неугодных. — Мне все равно, Мейгор, сожалеешь ты или нет. Я хочу, чтоб ты просил у меня прощения. Люцерис только теперь осознает, чего на самом деле хотел Джейхейрис: “Ему не нужны эти извинения, он хочет унизить Мейгора ещё сильнее. Тот слишком горд, считает, что ему позволено делать все, как сильнейшему из драконов. Он никогда не просил прощения, для него это подобно самому худшему из унижений. Джейхейрис станет единственным, перед кем когда-либо Мейгор так унижался. Это действительно что-то более ценное, чем корона.” И Люцерис представляет невольно, как самодовольным и надменный Эймонд будет так же дрожать от злости, если его заставят просить прощения — больной гордости в нем больше, чем в Мейгоре. — Пусть так, — соглашается Мейгор. — Но я хочу, чтоб ты отдал корону, стоя на коленях, и признал меня истинным королем, принц Джейхейрис. Джейхейрис бросает безразличное “согласен”. Люцерис видит, что его гордость иная, она не болезненна для него самого и для других. Король, выбранный самим Железным Троном. Джейхейрису не нужно доказывать, что он достоин править — его имя уже прославлено годами правления и выдающимися победами. Каждый последующий правитель, надевая его корону, гордиться тем, что некогда её носил Джейхейрис. “Он бы не стал жаловаться или переживать, оскорби его кто-то бастардом, и не боялся бы угроз Эймонда. Джейхейрис не родился королем, но он им стал. Я бы тоже мог достичь больше”, — думает Люцерис. Он впервые осознает это: Вермитор не был могущественным и огромным драконом, когда Мейгор рассекал небеса на древнем Балерионе, он был подобен Арраксу — меньше и слабее, чем Квиксильвер Эйгона. “Я столько времени жалел себя вместо того, чтоб попытаться стать лучше”, — злится на самого себя Люцерис. Он хочет вернуться назад в Штормовой Предел. “Я должен был поступить иначе: развернуться и улететь, когда только увидел Вхагар. Мне не стоило даже сталкиваться с Эймондом. Нужно было вернуться на Драконий Камень, сообщить маме и Деймону, что Баратеон нас предал. Если бы в Штормовой Предел прилетел Деймон на Караксесе, все закончилось бы иначе”, — рассуждает он. Но мертвецы не получают вторых шансов, лишь горькие сожаления об упущенных возможностях. — На что ты поставишь, бастард? — обращается к нему Мейгор. Люцерис поднимает на него растерянный взгляд. Погрузившись в своим размышления и переживания, он пропустил десяток фраз, которыми обменялись Мейгор и Джейхейрис. — Я не баст... Джейхейрис перебивает его: — Ты так часто говоришь это слово, будто твои браки были законными. Хотя и в тех не было пользы. Да, Люцерис, возможно, не родной сын Лейнора Велариона. И что ты сделаешь с этим? Люцерис вздрагивает. Он на мгновение представляет себя в Штормовом Пределе, стоящим напротив Эймонда. Тот вновь держит в своей руке клинок, кричит пустые угрозы, но слышит в ответ лишь: “да, я рад, что вырезал твой глаз. И что ты сделаешь с этим?” — Если бы не твоё необдуманное желание объявить себя королем, я бы назвал тебя своим наследником, мятежный принц Джейхейрис. — Тогда впредь попрошу называть меня “принц Драконьего Камня Джейхейрис”. Люцерис ухмыляется. Мейгор позволяет им уйти. Люцерис оборачивается на него несколько раз, Джейхейрис не оглядывается. — А что, если Эймонд не погибнет сегодня в битве? Я совсем не хотел бы, чтоб ты унижался перед Мейгором... Джейхейрис смотрит на Люцериса укоризненно, и тот замолкает. — Мы мертвы. Ничего не изменится для меня, если Мейгор порадуется один раз, наслаждаясь своим иллюзорным превосходством надо мной. Мою корону теперь носит твоя мать, и никто из нас не сможет снять её. Люцерис окидывает Джейхейриса задумчивым взглядом: тот всё ещё выглядит совсем юным, его ровесником, на его светлых волосах сидит изящная корона Эйниса. Тот короткий отрывок жизни, когда скончался Мейгор, еще не сыграли свадьбу Алисса и Рогар, был лучшим в жизни Джейхейриса — еще были надежды и не так копились сожаления. “После смерти я, как и ты, не нашел никого из тех, кто был мне дорог. Даже Бейлон где-то парил со своей Вхагар”, — на третьи сутки после их знакомства рассказал Люцерису Джейхейрис. Позже он услышал от Бейлона историю о том, как тот летал на Вхагар на руины Древней Валирии. “Со мной произошло то, что случается со всеми: меня поглотили собственные воспоминания. В какой-то момент я сидел на Железном Троне, рассматривая свое юное лицо в отцовской короне, и думал о том, что мне еще предстоит сделать. Я представлял, каким огромным вырастет мой Вермитор, воспоминая, как он ел при мне козла этим утром. И в какой-то момент я начал задыхаться. Почувствовал чьи-то руки на своей шее, они пытались разорвать мне горло. Когда я поднял взгляд, я увидел пред собой Мейгора. “Но он же умер, как он смог вернуться?” — подумал я тогда. Он кричал мне что-то, но я не мог расслышать ни слова. Я не услышал рев Вермитора, хотя мне казалось, что он должен был быть близко, и должен был почувствовать мою боль, мой страх. И тут пришло осознание”. — Я когда-нибудь потеряю себя? — обращается к Джейхейрису Люцерис. Он боится в один момент оказаться на тренировочной площадке в руках с деревянным мечом, ожидая прихода Джейса и Эйгона, которые никогда не придут. — Надеюсь, что нет. Признаться, тут ужасно одиноко. — Скоро вернется Джейс на Вермаксе. — Если вернется. Твой брат, кажется, слишком зол из-за происходящего, чтоб оставаться мертвым. Люцерис ухмыляется невольно: осознав, что он мертв, Джекейрис нашел Эйгона и накричал на него так сильно, что тот посмотрел на него испуганно и позвал по имени. Живые посчитали видение бредом, страдающего от лихорадки едва живого Эйгона, но мертвецы изумились. Даже Мейгор смотрел впредь на Джейса в плохо скрываемым восхищением. Джейхейрис оставляет Люцериса наедине с его мыслями, сказав перед уходом: — Не бойся Эймонда. Теперь он ничего не сможет тебе сделать. Я буду рядом, если тебе понадобится моя помощь. Люцерис благодарит его. Оставшись один, он пытается вспомнить лицо Эймонда в их последнюю встречу, в день, когда тот покинул столицу, но видит пред глазами лишь безумное чудовище, преследовавшее его в Штормовом Пределе. В его единственном глазу еще нет той усталости, что видит теперь Люцерис после многих битв, лишь ненависть и гнев. — Нет, нет, нет! — кричит он. Как Джейхейрис после смерти запер себя у Железного Трона, Люцерис пытается остаться в Штормовом Пределе. Он хватает самого себя за горло, с силой сжимает пальцы, чтоб почувствовать боль, но ощущает только хватку Эймонда. Косые капли дождя бьют по лицу. Кто-то осторожно проводит ладонью по его волосам, накручивая на пальцы крупные темные кудри. Люцерис оборачивается — он видит перед собой незнакомо юношу, беловолосого, как иные Таргариены. Тот немногим старше него, гораздо выше, черты его лица необычайно красивые и утонченные. Люцерис засматривается невольно. “Он похож на Джейхейриса. Это Эймон?” — задумывается он. Но волосы Эймона Таргариена были редкого даже для валирийцев оттенка белого золота, а едва вьющиеся пряди незнакомца на солнце отливали серебром.   Юноша берёт Люцериса за запястье, заставляя убрать руку от горла. И тот подчиняется. — Твой дракон прячется на Драконьем Камне. Он вернулся туда, — произносит юноша. — Красивый голос, мелодичный и ласковый. — Арракс? Ты видел Арракса? — вздыхает Люцерис. В горле пересыхает. Сам стыдясь того, он думает лишь о том, что, оседлав своего дракона, мог бы увидеть сам гибель Эймонда. Но без Джейса и Вермакса не добраться до Драконьего Камня. — Так он все еще... ох, я не смогу его забрать, пока не вернется мой брат. — Ты жаждешь увидеть битву при Божьем Оке? Тогда лучше поспешить, иначе пропустишь гибель “Убийцы родственников”. — И как же? — растерянно бормочет Люцерис. — У меня есть дракон. “Я даже не знаю, кто ты. Теперь точно не Эймон Таргариен, его дракон сам будет биться при Божьем Оке”, — думает Люцерис, но не решается озвучить это вслух. Он спрашивает иное: — Зачем это тебе? — Хочу посмотреть на то, как воды Божьего Ока поглотят еще одного дракона. Я так давно там не был. Слышится рев Балериона, пугающе близко. Люцерис оглядывается, вздрогнув невольно. “Черный Ужас? Он же может быть самим...” — изумляется он, косясь на юношу. Тот предупреждает его вопрос: — Это не мой дракон. Его узкая ладонь с длинными тонкими пальцами, увенчанными черными кольцами, и покрытая мозолями от долгих тренировок с мечом, ложится на щеку Люцериса, осторожно поглаживая. И тот подается вперед, тянется за лаской — он так долго был лишен этого вдали от Рейниры. Джейхейрис часто держал его за руку, Бейлон трепал по волосам, Джейс крепко обнял, впервые увидев в посмертии. Но они все относились к Люцерису как к равному, а он желал хоть немного сочувствия и заботы. Любимый ребенок своей матери, слишком рано отлученный от нее. Люцерис закрывает глаза, позволяет гладить себя по лицу и волосам. Он слышит над ухом тихий ласковый голос: — Skorkydoso glaesa? — Я хочу увидеть, как Эймонд умрет. Люцерису все равно, кто перед ним: принц Эймон Таргариен, юный Эйгон Завоеватель или кто-то другой из предков, чьи лица он никогда не видел. — Ты желаешь этого вопреки тому, что он с тобой сделал, или из-за этого? Люцерис чувствует, как чужие пальцы сжимают его подбородок, заставляют поднять голову. Встретившись взглядом с фиолетовыми глазами юноши, он невольно задерживает дыхание. — Он отнял мою жизнь, я хочу посмотреть, как погибнет он. — Ты едва не бросился под клинок Мейгора, чтоб увидеть смерть Эймонда. Безумно, но смело. Я рад, что Джей был рядом с тобой. Даже мертвецы иногда чувствуют ужасную боль. — Большой палец юноши очерчивает шею Люцериса, скользит по его кадыку. Взгляд темных фиолетовых глаз становится осязаемым. — Ты же не надеялся, что он позволит тебе взобраться на Балериона? Люцерис громко сглатывает скопившуюся слюну: “да, я надеялся...” Он слышит в голосе юноши яд Деймона и нежность Рейниры. — Ты готов из-за Эймонда броситься в пасть дракону? — Совсем нет! — Люцерис громко возражает, но не уходит от прикосновения. — Я готов броситься в пасть дракону, подставиться под клинок Мейгора ради себя. Я желаю видеть, как страдает Эймонд. Это единственное, что сделает меня счастливым. Он вновь прикрывает глаза и слышит тихий голос: “не стоит плакать, солнце, все хорошо”. — Я хочу быть счастлив, когда провожу время с Джейсом, когда Бейлон учит меня драться или когда Джейхейрис рассказывает что-то интересное. Но я не могу думать ни о чем, кроме того, что Эймонд всё ещё жив, что он счастлив, что у него будет наследник. Он лишил меня всего этого. Как я могу быть счастлив, пока он жив? — Люцерис давится слезами, и юноша обхватывает его лицо, вытирает подушечками больших пальцев слезы. — Я знаю, какого это. Люцерис скулит и воет, уткнувшись лицом в чужое плечо. Он не может так делиться своими переживаниями с Визерисом, Эйммой, Джейхейрисом и Бейлоном — никто лоном — никто не понял бы его, он нашел бы лишь осуждение, скрытое под фальшивым сочувствием. — Я знаю, что ты чувствуешь, — слышит он и дрожит сильнее. — Ты долго был здесь один среди мертвецов, прошедших через множество битв и смертей. Разве они могут понять, как страшно ребенку, росшему в любви и заботе, умереть в одиночестве, в сражении, исход которого предрешен еще до начала? Люцерис бегло кивает. Перед глазами будто вновь стоит огромный силуэт Вхагар, возвышающийся над крышами домов в Штормовом Пределе. Люцерис всхлипывает и закусывает нижнюю губу. — Тебе внезапно приходится брать ответственность, к которой ты не готов. И для вассалов ты больше не наследник, не “прекрасный благородный принц”, а жалкий ничтожный ублюдок. Слушая, Люцерис вспоминает, с каким пренебрежением относился к нему Баратеон, разбрасывался оскорблениями, чувствуя свою власть. — Тебе приходится взобраться на своего дракона. Но разве у тебя было время его полностью подчинить? Ты уже знаешь, что умрешь. Заранее чувствуешь боль. И страх сдавливает горло, не позволяет сделать вдох. Но ты знаешь, что поступить иначе нельзя, ты не можешь подвести тех, кто ещё верит в тебя. И в тайне надеешься, что боги позволят тебе выжить. Но бросаешь взгляд на волны, и осознаешь, что им суждено сегодня поглотить твое изувеченное тело. И последним, что ты видишь перед смертью... — Становится его лицо, — договаривает за ним Люцерис. — Я не мог слышать его голос из-за драконьего рева и шума ветра, но мне казалось, что... — Он смеется. Мейгор твердил, что Эймонд плакал после смерти Люцериса, но тот слышал только его смех, безумный и злой. — Я его ненавижу. Я должен сделать всё, чтоб он испытал ту же боль, что и я. — Люцерис кричит: — Сдохни же, Эймонд! Сдохни сегодня! — Мы сделаем всё, чтоб он страдал после смерти. Я обещаю тебе. — Зачем тебе это? — Я прожил ту же жизнь, что и ты. Но, оказавшись по ту сторону, столкнулся лишь с ненавистью — Эйгон Завоеватель схватил меня за горло так, что под его пальцами хрустнула трахея. Он рычал мне в лицо, что я жалкий, ничтожный, слишком слабый, и что я недостоин носить его имя. Мертвые не ощущают боли, но тот ужас, что я испытал, когда он вогнал мне в голову меч по рукоять, был хуже, чем то, что мне пришлось испытать в последние мгновения жизни. — Он ненадолго замолкает. — А я оплакивал его смерть. Я всегда думал, что он любит меня. Но, только умерев я осознал, что никто никогда не любил меня. “Он хотел бы, чтоб кто-нибудь отнесся к нему так же, как он ко мне, чтоб кто-то его понял, но его ждали в посмертии лишь закаленные в боях мертвецы, суровые и жестокие” — думает Люк. Обняв Эйгона, он произносит тихо: — Спасибо. И тот мягко улыбается ему. — Теперь поспешим к моему дракону. Тебе понравится то, что ты увидишь над Божьим Оком. Поверь, я никогда не видел ничего лучше, чем труп Мейгора на Железном Троне.