2
6 января 2023 г., 19:11
Ветер шумел среди сочно-зелёных листьев, трепал их и срывал с кривых ветвей. Пустота звучала здесь громче, чем любой голос, и только истошный внутренний крик, полный глубокого отчаяния, мог заглушить её, затмить и разжечь огонь в ледяном одиночестве. Ощущение чужого присутствия острым лезвием водило прямо по костям, заставляя дрожать и оборачиваться в страхе, пытаясь разглядеть среди лабиринта дорожек и деревьев нарушителя мертвенного спокойствия. Джисон стоял, опустив голову и обхватив себя руками, словно защищаясь. Защищаясь от прошлого, от страха, которое это прошлое на него наводило, и от отца, который прямо сейчас лежал где-то под его ногами. Земля ещё не успела примяться и сравняться с ландшафтом, цветы, возложенные на могилу, казались ещё свежими и живыми, и каменное надгробие блестело в редких лучах солнца, подсвечивая имя того, кого Джисон любил и ненавидел больше вех на свете. Он мечтал избавиться от навязчивой нежности, от тепла, которое он всё равно испытывал к нему, которое должен был испытывать к тому, кто звался его папой. Но разве настоящий папа позволит себе хотя бы раз поднять руку на семью, разве такой отец, как он, заслуживает даже толику любви своего сына? Хан считал, что ответ на всё — нет, и ему было почти всё равно на то, что говорят другие. Джисон закрыл глаза рукой, пытаясь не дать упасть слезам и острым осколкам своего сердца, и прикусил губу до крови, сдерживая всхлипы и голос, рвущийся наружу откуда-то изнутри, из самой глубины его израненной, покалеченной души. Джисон со всей злостью пнул землю и громко вскрикнул, стирая слёзы и вместе с тем царапая щёки.
— Ублюдок, грёбаный ублюдок, — прошептал Джисон трясясь всем телом и будто заново рассыпаясь на маленькие кусочки. — Как ты мог?!
Как ты мог умереть? Как ты мог жить так долго и издеваться над нами? Хан и сам не знал, о чём именно спрашивает — возможно, обо всём сразу. Он сел на корточки, почувствовав, что ноги слишком ослабли и больше не могли его держать, и опустил голову на колени, вцепившись в волосы. Внутри всё невыносимо болело и кровоточило, сердце крошилось и засыпало желудок острыми осколками, среди которых, даже не успев ожить, уже давно умерли все бабочки. После смерти отца с Хана упал огромный груз обесцененного защитника, но зато на него упал новый, более тяжелый — груз разрушающей ненависти и вины. Тень страха, висевшая над Джисоном всю жизнь, рассеялась, но желанное облегчение не пришло, всё будто стало только в разы хуже.
— Я счастлив, что тебя больше нет, слышишь? — с горячим гневом шептал Джисон и со всей силы ударил кулаком по земле. — Ты нам не нужен.
Огромная боль выходила из Джисона вместе со слезами, и он совершенно не знал, куда деть все эти кровавые реки печали, поэтому продолжал царапать лицо и щёки и бить землю, где-то на подсознании пытаясь как можно сильнее навредить себе. Он мечтал навсегда забыть о том, чьё тело сейчас покоилось под землей, забыть о том, что он делал и как разрушил его жизнь. Если бы только Джисон мог изменить прошлое, если бы только он был в силах по-настоящему защитить себя и мать. Если бы только он не был таким слабаком.
Когда слёз больше не осталось, а боль притупилась настолько, что дыхание стало свободнее, а сердце утихомирилось, Джисон с трудом поднялся на ноги, стирая всю влагу с лица. Сердце всё ещё болело и ныло, но это уже походило на его обычное состояние, поэтому Джисон, в последний раз взглянув на могилу своего любимого тирана, пошёл прочь.
Окончательно стало спокойнее, когда Джисон вступил в границы родного района. Трещины в асфальте, побитые окна в серых домах и старые детские площадки — всё это казалось чрезмерно милым и очаровательным после угнетающей атмосферы кладбища. Хан шёл, опустив голову, и злостно пинал попадавшиеся под ноги камешки, играя с самим собой в незамысловатую игру и пытаясь с каждым разом отправить несчастный камень как можно дальше вперёд. Мысли беспорядочно роились в голове, они заполняли собой всё тело Джисона, сковывали его, заставляли дрожать и вздрагивать время от времени, натыкаясь на особенно пугающую тёмную мысль. Джисон отчётливо ощущал, что крепко стоит на самом дне своей жизни и с упорством безумца пытается пробиться ещё дальше, закапывая себя всё глубже и глубже под пучиной собственноручно созданных проблем.
Утонув в размышлениях, Джисон даже и не заметил идущего ему навстречу парня, который слишком выделялся в окружающей их обстановке. Только когда чужое плечо больно врезалось в него, Хан резко поднял голову и посмотрел на чужака испепеляющим взглядом. Незнакомец был одет в идеально выглаженную белую рубашку, на груди красовался золотой значок, и от него буквально несло богатством и высокомерием. Что такой человек делал в районе, где жили самые обычные люди, Джисон даже представить не мог, и это разожгло в нём неподдельный интерес. Джисон презрительно фыркнул, продолжая разглядывать парня с головы до ног, и сложил руки на груди.
— Смотри, куда прёшь, придурок, — бросил резко Джисон, гордо подняв подбородок. — Здесь нет отдельных дорожек для зазнавшихся богачей.
— А сам-то, — фыркнул парень, выгнув бровь, и язвительно добавил: —Тупица.
— Сам тупица, понял?! — сразу ответил Джисон, напирая на незнакомца и пытаясь напугать его своим внушительным видом, несмотря на то что сам был на полголовы ниже своего обидчика. — Что такой, как ты, вообще здесь забыл?
— Что значит такой, как я?
Хан открыл рот, собираясь выдать что-нибудь ужасно едкое и обидное, но, приглядевшись к лицу парня, не смог сказать ни слова, глупо хлопая ресницами. Отчего-то ни одно ругательство не шло в голову, Джисон растерялся под тяжелым взглядом темных холодных глаз и почувствовал, как уменьшается и слабеет с каждой секундой. Ярость колыхала в незнакомых глазах, чёрные зрачки сверкали огнём гнева и раздражения, и Джисон почти слышал, как тяжело, будто зверь, готовящийся к смертоносному прыжку, бьётся сердце незнакомца. Он был пугающим, завораживающим и словно ледяным, и это не могло не злить Хана. Этот парень вызывал в нём слишком много противоречивых чувств, и справиться с этим становилось всё сложнее с каждой секундой.
— Да пошёл ты нахуй, — дрогнувшим голосом ответил Джисон, несильно толкнул парня, развернулся и пошёл прочь, опустив голову и пытаясь унять отчего-то быстро бьющееся сердце.
Принять поражение означало бы принять свою слабость, поэтому Джисон изо всех сил сдерживал слёзы обиды от непонимания, почему он не смог ответить. Единственным человеком, которому он не мог дать отпор, был отец, и Джисон ни за что на свете не хотел признавать, что существует в этом мире кто-то с такой же пугающей аурой, кто-то, способный заставить его дрожать и теряться от одного лишь пронизывающего до костей взгляда. Это было страшно и стыдно. Хотелось поскорее сбежать от липнущего к коже отвращения, которое будто нефть, разлитая в море, расползалось по телу, намертво приклеиваясь к нему и убивая всё живое.
— Сам пошёл нахуй! — крикнул ему вдогонку незнакомец, на что Хан, не отрывая глаз от земли, поднял средний палец, уверенный, что щёки горят от гнева, а в груди болит от раздражения на богатеньких ублюдков, которые почему-то считают, что имеют полное право вот так просто расхаживать по улицам и толкать всех подряд.
Джисон сжал руки в кулаки, пытаясь выбросить из головы выражение лица этого парня, но воображение подкидывало ему всё больше мелких деталей, на которые он сразу не обратил внимания: глубокие, чернильные глаза, в которых он сразу пропал, взглянув лишь на секунду; удивительно прямой нос, искривлённые в усмешке пухлые губы, волосы, зачёсанные назад в прическе, кричащей о высоком социальном положении. Незнакомец был раздражающим, он был из тех, кого Хан мог бы без раздумий ударить и рядом с кем Джисону становилось тяжелее дышать от злости. Богатенькие ребятки всегда бесили Джисона, от них нельзя ждать ничего хорошего, поэтому Хан всегда был наготове. Они не знали той жизни, которую знал он, ни один из этих детей с золотой ложкой во рту даже вообразить себе не может, на каком дне существуют такие, как Джисон, и как много им приходится пахать, падать и рыть землю носом только для того, чтобы выжить, чтобы проснуться на следующий день и ещё больше ненавидеть этот несправедливый мир. Джисон всё ещё не понимал, что такому, как он, понадобилось в этом месте, и от этого ему только сильнее хотелось ещё хоть раз встретиться с ним, прижать к стенке и как следует расспросить. Из чистого любопытства, конечно же.
Джисон мотнул головой, прогоняя лишние мысли. Они больше никогда не встретятся, да оно и к лучшему — нечего Джисону делать в компании таких идиотов. Хан передёрнул плечами, хлопнул себя по всё ещё горячим щекам и ускорил шаг, желая как можно скорее оказаться на школьном чердаке в безопасности и комфорте.
***
Тесный кабинет был душным и разгоряченным резкими солнечными лучами, которые ровными дорожками стелились по партам и полу; мелкие пылинки кружились в воздухе, подсвеченные золотистым светом, время будто застыло в этой комнате, и только мерное тиканье часов напоминало о том, что жизнь продолжается. Чан, сидя за учительским столом, перебирал бумаги по просьбе преподавателя и заполнял незаконченные отчёты. Шея затекла, спина недовольно ныла, требуя сменить положение, а глаза начинали болеть и чесаться. Кристофер шумно выдохнул, закрыл глаза и откинулся на спинку стула, разминая кисти рук и шею, чтобы хоть немного снять напряжение. — Помочь? Чан приоткрыл один глаз и, увидев на пороге улыбающегося Чонина, кивнул, ещё больше расслабляясь благодаря прибывшей помощи. Ян пружинистой походкой подошёл к столу и склонился над старшим, разглядывая бумаги и экран компьютера, с помощью которого Чан заполнял все отчётности. — Ты курил? — спросил Кристофер, уловив запах табака, исходящий от младшего, но Ян проигнорировал этот вопрос, не желая снова начинать ссору из-за такого пустяка. В конце концов, это его дело, чем отравлять свои лёгкие — сигаретами или затхлыми помоями, в которых они все существовали. — У тебя здесь ошибка, хён, — сказал Чонин, указывая на средний балл одного из учеников, который Бан вписал неправильно. — Может, передохнёшь немного? — Мне немного осталось, хочу поскорее закончить, — ответил Чан, возвращаясь к работе. — К тому же, надо ещё написать кучу заявлений насчёт вашего музыкального конкурса. Будет обидно, если вы пролетите из-за бюрократической ошибки, — Чан напряжённо сжал губы и сгорбился над столом, вновь застыв в одной позе, словно памятник, посвящённый трудолюбию и усидчивости. — Ты слишком много на себя взваливаешь, — недовольно произнёс Чонин, разминая плечи Кристофера. — Господи, сколько же у тебя зажимов. — Я в порядке. — Хён. — Хочешь сказать, я не справляюсь? — вспыхнул Чан и обернулся к Яну, нахмурившись, но, увидев растерянное лицо младшего, смягчился. — Это не то, что я имел в виду, и ты это знаешь, — ответил Чонин, обиженный резкостью Бана. — Я просто беспокоюсь, потому что знаю, что ты будешь молчать до последнего. Вот и приходится вытягивать из тебя по слову. — Нини… — протянул Крис и тяжело вздохнул. Чонин мотнул головой, надул губы и отошёл к стене, с деланным интересом разглядывая висящие на стене рисунки младшеклассников. Чонин изо всех сил сдерживал нарастающее раздражение, поссориться с Чаном — это последнее, чего бы он желал сейчас, поэтому Ян принялся расхаживать взад-вперёд по классу, пытаясь успокоиться и настроиться на спокойный и сдержанный разговор со старшим. Эмоции сейчас были ни к чему, он должен помочь Чану открыться и поддержать его в случае чего. Его друг нуждается в нём, и Чонин должен быть сильным, чтобы стать должной опорой. — Хён, — снова начал Чонин, обернулся к Бану и зажмурился от попавшего прямо в глаза солнца, — что тебя беспокоит? Кристофер оторвался от бумаг и устало взглянул на Чонина, внезапно будто постарев на десяток лет. Сердце Яна болезненно сжалось при виде такого ослабшего под грузом переживаний Чана — тот всегда из кожи вон лез, чтобы казаться сильным и стойким, и никогда не позволял себе показывать даже толику слабости и неуверенности. И Чонин считал, что так жить нельзя. — Я переживаю из-за музыкального конкурса, — признался Чан. — Почему? Не тебе же на нём выступать, — фыркнул Чонин и подошёл ближе, опершись на стол. — Знаю, но меня беспокоит то, как вы, ребята, будете переживать поражение, если вдруг не одержите победу, — Бан закрыл лицо руками и окончательно поник. — Но больше всего я волнуюсь за Джисона. Мне кажется, он вляпался во что-то серьёзное. — Почему ты так считаешь? — В последнее время он сам не свой: ещё более нервный, чем обычно, постоянно куда-то убегает, на уроки вообще не ходит, хотя раньше появлялся хотя бы на физкультуре, чтобы в футбол поиграть, — Крис недовольно покачал головой и цыкнул языком, став мрачнее тучи. — У него не так давно умер отец, — Чонин пожал плечами. — Или, возможно, он просто переживает из-за музыкального конкурса — ты же знаешь, насколько для него важна музыка, — Чан скептично выгнул бровь. — Ладно, я постараюсь что-нибудь узнать. — Спасибо, Нини. И, словно почувствовав, что о нём говорят, в дверях кабинета появился Джисон. На нём не было лица, потухший взгляд устремился куда-то в пол, и друзья почти слышали, как громко он думает. Груз на его плечах был настолько тяжелым, что Джисон, казалось, горбился и сжимался из-за него и никак не мог выпрямиться. — Сон? — позвал его Чан, взволнованно сложив брови домиком. — Привет? — Привет, хён, — ответил Хан и с трудом выдавил из себя жалкое подобие улыбки, которое было ничуть не убедительным. — Ходил сегодня на какие-нибудь уроки? — по-учительски строгим тоном спросил Бан, мысленно ругая себя за это. Меньше всего ему сейчас хотелось наседать на младшего с расспросами по учёбе. — Нет, — честно ответил Джисон. — У меня первым была география, зачем мне на неё идти? — А действительно, — усмехнулся Чонин, — знаешь, как дойти до дома — и хватит. — А ты, блять, как будто больше меня знаешь, умник, — Джисон сложил руки на груди и насупился. — Столица Венгрии? — Будапешт, — сразу ответил Ян, горделиво вскинув голову. — Столица Венесуэлы? — Да мне-то откуда знать? Мне это нахуй не нужно, всё равно я никогда из этого дерьма не выберусь, — пробормотал стыдливо Хан, почесал нос и обратил своё внимание к Крису, надеясь, что хотя бы он не будет осуждать его за отсутствие знаний по географии. — Сходи хотя бы на один урок, будет нехорошо, если тебя исключат даже отсюда. — Ладно, — закатив глаза, согласился Джисон и сел на одну из парт, болтая ногами в воздухе. — Чем занимаетесь? Помочь чем-нибудь? — Нет, я сам, — резко ответил Чан, и нервное напряжение вновь сковало всё его тело. Он и сам может со всем справиться, ему не нужна ничья помощь. — Как скажешь, хён, — Джисон спрыгнул со стола, закинул руку на плечи Чонину и повёл его к выходу. — Нам пора на репетицию. До встречи, Чан-хён. — Не забудь прийти хотя бы на физкультуру! — бросил им вдогонку Бан, но Джисон с самым невинным выражением лица сделал вид, что не услышал этого. Чонин медленно вышагивал за старшим, смотря в сутулую спину, и искренне поражался тому, как же много свалилось на это тонкое, хрупкое тельце, которое, казалось, могло просто рассыпаться от любого неловкого прикосновения. Он не так много знал о жизни старшего вне школы и, конечно, не имел никакого представления о том, что и как часто он ест, но, очевидно, с этим были проблемы. — Хён, — позвал Хана Чонин и остановился на лестничном пролёте, — ты был с утра на кладбище? Приходил к отцу? Джисон удивленно распахнул глаза и тяжело сглотнул, нервно теребя серьгу в ухе. Проницательность Чонина порой просто пугала, и Джисону не оставалось ничего, кроме как быть честным и откровенным с младшим — иное обычно каралось ударами и недельной обидой. — Да, — сжавшись в защитном жесте, ответил Джисон и слишком резко вдохнул, закашлявшись. — Ерунда. Здесь не о чем говорить. — Хён. — Чонин! — вскрикнул Хан, пока обжигающий жар вновь начал подниматься от желудка к кончикам ушей. — Хватит. Просто забей, блять. Ян, будто провинившийся щенок, вжал голову в плечи и опустил взгляд. Джисон страшен в гневе, и испытывать это на себе совсем не хотелось. — Чем займёшься после репетиции? — сменил тему Чонин и продолжил подниматься вместе с Джисоном на чердак. — Не знаю, — резко ответил Хан, всё ещё задетый вопросом младшего. — Может, пойду к Феликсу. Чонин кивнул, не зная, как правильно подобрать слова, чтобы больше не спугнуть Джисона, и прежде, чем он смог сделать ещё один шажок к его сердцу, Джисон распахнул дверь чердака и натянул дежурную лучезарную улыбку, приветствуя друзей. Видеть, как он раз за разом надевает эту маску лживой радости, было ужасно больно, и Ян невольно скривился при виде того, как он обнимает Феликса и смеётся над его шуткой. Это был не настоящий Джисон, и Чонину как его близкому другу хотелось стереть с него защитный слой и позволить быть открытым и честным. — Эй, Ликс, разбуди-ка Чанбин-хёна, — попросил друга Джисон, кивнув на старшего, который спал на старой скамье в углу. — Почему именно я? — Мне моя жизнь дороже, а тебя он не тронет, — Хан подтолкнул Феликса к Чанбину и жестом показал ему действовать. Феликс недовольно цыкнул, присел перед Чанбином и осторожно толкнул его в плечо, тут же отойдя на пару шагов подальше. Но Со даже не шелохнулся, продолжая крепко спать. — Хён, просыпайся, — предпринял вторую попытку Ли и сильнее толкнул старшего, внутренне сотрясаясь от страха — будить Чанбина было по-настоящему опасно, вероятность получить по лицу вырастала на сто, если не на двести процентов, и Феликс не верил, что добровольно рискует собственной жизнью. — Бин-хён, вставай, нам надо репетировать. Чанбин чертыхнулся сквозь сон, приоткрыл глаза и уже собирался рявкнуть на того, кто потревожил его, но, увидев, что это был Феликс, расслабился, медленно садясь на скамейке. — Уже что, время репетиции? — спокойно спросил Чанбин, и Феликс наконец смог облегчённо выдохнуть. — Да, хён, — ответил Ли, быстро закивал и потянул Чанбина за рукав, помогая ему встать. — Вот, твои палочки. — Спасибо, — пробормотал Со, непонимающе смотря то на барабанные палочки в своих руках, то на улыбающегося Феликса, который казался ослепляющим осколком солнца, слишком ярким и тёплым для этого тёмного сырого чердака. Осознание этого заставило трепетать внутри Чанбина что-то незнакомое и давно умершее, и это чувство ему совсем не понравилось. — Предлагаю сначала выбрать песню для конкурса, — хлопнув в ладоши, сказал Джисон и обвёл друзей пристальным взглядом, ожидая ответа. Феликс тут же согласно кивнул, Чанбин всё ещё был медленным и отстранённым после сна, а Чонин равнодушно пожал плечами, смотря на Хана в ответ как-то слишком пристально, словно пытаясь одним только взглядом забраться в самую глубь его души. Джисону стало не по себе, он вздрогнул и, чтобы отвлечься, достал из сумки блокнот с карандашом и сел на самую большую колонку. — Ваши предложения? Что насчёт 3rd eye? Мы давно её репетируем и успеем идеально подготовить к конкурсу. — Может, Hellevator? — предложил Феликс, по-детски топая ногами. — Я так люблю эту песню! — Предлагаю Yayaya, — протянул Чанбин и зевнул, привалившись к Ли, дернувшемуся от такого неожиданного проявления внимания. — А что насчет твоей песни, хён? — спросил Чонин. — Она готова? Ты обещал показать её нам. — Нин… — Джисон смущённо закрыл лицо и замотал головой. Показывать новую песню — это всегда такой стресс, Хан слишком неуверен в себе, чтобы быть готовым к критике. — Хотя бы скажи название. — Alien, — сдался Джисон, слез с колонки и накинул ремень гитары на плечо, на пробу дергая струны. — Я сыграю припев, и вы скажете, как вам. Только старайтесь критиковать помягче. — Сон, все твои песни гениальны, перестань, — отмахнулся Феликс и попросил друга уже наконец начать. Джисон начал играть: сначала неуверенно, пару раз сфальшивив, но всё быстрее входя в ритм и забываясь в музыке, а когда он начал петь, весь мир совсем перестал существовать — остались только Джисон, его сильный голос, насквозь пропитанный отчаянием и мольбой, и музыка, в которую Хан вкладывал душу, каждый раз отрывая от неё по кусочку, на месте которого оставалась холодная зияющая пустота. И такая же пустота заполнила мрачный чердак после того, как музыка стихла и Джисон закончил петь. Все чувствовали себя эмоционально измотанными, слишком глубоко прочувствовав лирику и пережив всё, о чём написал Джисон. Это было тяжело, больно и утомляюще, поэтому все сидели, смотря перед собой невидящим взглядом и дыша через раз. — Может, её? — наконец подал голос Феликс. — Они должны услышать эту песню. — Не уверен, что мы успеем подготовить её за месяц, — неловко протянул Хан. — В целом, как вам? — Ты шутишь? — Чонин вдруг вскочил с места и уставился на старшего широко раскрытыми глазами. — Это лучшее, что ты когда-либо писал! — Согласен, — коротко добавил Со, сел за барабанную установку и принялся по памяти воспроизводить мелодию. — Давайте выступим с ней. — В-вы правда этого хотите? — спросил Джисон, всё ещё не до конца веря, что друзьям так сильно понравилась его песня. Песня, в которой был весь он, которой он отдал своё сердце, втайне мечтая, чтобы кто-нибудь услышал, понял всё, что скрыто в самой его глубине. — Конечно, — ответил за всех Ли, взял в руки гитару и начал подстраиваться под Чанбина. Чонин тут же встал за синтезатор и присоединился к парням, и вот мрачный чердак наполнили потрясающие звуки трепетной и нежной песни, в которую каждый из участников вложил что-то своё — но всех их объединяли израненные сердца и вечное чувство, что они лишние в этом мире, что им здесь не место и нет никого, кто смог бы заменить им далёкий, потерянный дом. Но всё это можно пережить, пока они есть друг у друга.***
Автомобиль остановился перед высокими коваными воротами, прутья которых переплетались между собой в изящном, интересном рисунке, напоминающем цветочные французские кружева. За забором виднелась верхняя часть белоснежного особняка, выполненного в стиле модерн. Фасад дома был самой живописной его частью: на первом этаже расположились деревянные двери, обрамлённые мраморной рамой, второй этаж украшали полукруглые окна, спрятанные за выступающими по их периметру колоннами, а нижнюю часть окон закрывал длинный балкон с лепными рельефами и лампами, установленными на длинных резных подставках; третий этаж заполняли окна поменьше, и у каждого из них имелся свой маленький балкончик, повторяющий по дизайну большой балкон снизу; верх особняка украшала терраса, обнесённая бетонной балюстрадой с рядом миниатюрных колонн и статуей Афродиты в самом центре. От здания веяло богатством, запах его был ледяным, кристальным и хрустящим, напоминающим снег, и даже дышать в этом месте было сложно и как-то боязно. Хёнджин и Сынмин вышли из машины, и у входа их сразу встретил дворецкий, открывая ворота и провожая парней к дому по мраморной дорожке мимо идеально подстриженных газонов с редкими шпилями можжевельника. Всё это было знакомо Сынмину до последнего миллиметра — порой ему казалось, что за всю жизнь он провёл в этом доме больше времени, чем в своём. В детстве мама за неимением времени из-за занятости на работе была вынуждена оставлять сына одного и, чтобы ему было не так скучно, отправляла его к семье Хван поиграть с сыном друзей. Со временем это стало обыденностью, друзья всё время проводили вместе, и разбегаться по домам после занятий просто не было смысла, поэтому почти всё своё свободное время Сынмин проводил у Хёнджина, чувствуя себя почти полноправным членом его семьи — даже родители Хвана любили его больше, чем собственные. Изнутри дом не меньше поражал изяществом: весь интерьер был выполнен в белых тонах, почти педантичный минимализм лежал в основе декора, состоящего из редких растений в фарфоровых горшках, фотографий в рамках, бюстов древнегреческих богов и книг, которые, казалось, были куплены по определённой цветовой гамме и лишь для украшения дома, а не для чтения. Поднявшись по центральной лестнице, Хёнджин и Сынмин оказались на втором этаже, где находилась музыкальная комната, в которой парни обычно занимались за новеньким, недавно купленным фортепиано, который родители Хвана любезно меняли каждый год. Парни вошли в просторный зал, залитый солнечным светом, свободно проникающим из панорамного окна. У стены стояло фортепиано, рядом возвышался стеллаж, заставленный книгами с биографиями известных музыкантов и нотными листами, в уголочке неловко пристроился мягкий диванчик, на который Хёнджин сразу же упал, растянувшись во весь рост. — Хочу порепетировать для конкурса, послушаешь? — спросил Ким и сел за инструмент, проведя пальцами по прохладным клавишам. — Конечно, начинай, — отозвался Хёнджин, подложил руку под голову и закрыл глаза, приготовившись слушать. Сынмин начал играть, но пальцы не слушались, сердце подводило, стучась настолько сильно, что оно заглушало любую музыку, а кончики ушей нещадно горели, заливаясь алым цветом. Весь этот дом был пропитан запахом Хёнджина, всюду были напоминания о нём, он был в каждом углу, и Сынмин не мог отделаться от мысли о том, что Хёнджин множество раз касался тех же самых клавиш, к которым сейчас осмелился прикоснуться и он. Голова кружилась, Ким чувствовал себя опьянённым, и взгляд никак не мог сфокусироваться на нотах — глаза то и дело скользили вбок, туда, где лежал Хёнджин, лицо которого так аккуратно и нежно было подсвечено солнцем, освещающим самые лучшие его черты: длинные ресницы, родинку под глазом и пухлые блестящие губы, легко складывающиеся в ласковую улыбку. Сынмин сфальшивил, ударив мимо нужных клавиш, и играть дальше уже не было смысла. Он тяжело вздохнул и развернулся к другу, стыдливо опустив взгляд. — Скажи что-нибудь, — попросил Ким, безжалостно кусая губы. — Зачем? Ты и так знаешь, что плохо сыграл, — протянул Хёнджин, сел и в упор посмотрел на друга. — Что с тобой? Обычно ты играешь гораздо лучше. — Не знаю, — Сынмин пожал плечами и отвёл взгляд, не выдержав глубины тёмных, завораживающе блестящих глаз. — Поиграй лучше ты, а я пока настроюсь, — он встал, освобождая место, и сам сел на диван, наблюдая за Хваном. Хёнджин казался ненастоящим: идеальная осанка, по-настоящему аристократические манеры, пронзительный высокомерный взгляд и манера держаться отстранённо и хладнокровно в любой ситуации. Хёнджина воспитывали как принца, и это очень сказывается на его поведении. Несмотря на то, что Сынмин тоже родился в обеспеченной семье, они с Хёнджином были совершенно разными — Ким был простым, невзрачным и ничем не выделяющимся среди городской толпы, а Хёнджин же наоборот источал ауру недосягаемости, возвышенности и английского аристократизма, дотянуться до которого едва ли возможно, даже находясь в тех же кругах. Хёнджин любил носить бренды, он ни в чём себе не отказывал и не знал счёта деньгам; людские проблемы не имели для него никакого значения, он просто не мог им сопереживать и, наверное, даже не представлял, что кому-то приходится добиваться всего в жизни тяжёлым трудом и что далеко не всем посчастливилось родиться с золотой ложкой во рту, как ему. Но Сынмин не мог ни в чём его винить — Хван просто не знает другой жизни, с самого детства он существует в прекрасной золотой клетке, выбираться из которой ему совсем не хочется, да и в этом никогда не было необходимости. Хёнджин играл академически правильно, даже в свободе искусства он умел быть идеальным и загнанным в рамки математической точности, благодаря чему он никогда не ошибался. Сынмин не мог не восхищаться Хёнджином, втайне испытывая ещё и что-то большее, что-то горячее и трепетное, будучи уверенным, что он не достоин быть рядом с Хёнджином и надеяться на взаимность этих будоражащих сердце чувств. — Ты как всегда великолепен, — на выдохе произнёс Сынмин, когда Хван закончил. — Знаю, — самодовольно фыркнул Хёнджин. — Ну как, настроился? — Вроде того, — усмехнулся Сынмин и сел на стул рядом с другом, пытаясь полностью сконцентрироваться на инструменте перед собой, а не на том, как приятно бедро Хёнджина прижимается к его и как горячее дыхание Хвана едва касается его шеи, заставляя всё тело покрыться мурашками. Ким закрыл глаза и начал играть — на этот раз гораздо лучше и спокойнее, не пытаясь обогнать собственные мысли, которые как скоростные поезда проносились в сознании, не давая себя догнать. Сынмин наконец-то вновь нащупал давно протоптанную дорожку музыки и с головой нырнул в её пучины, полностью растворившись в мелодии и совершенно забыв, где он и с кем. — Ну вот, уже гораздо лучше, — вырвал его из видений голос Хёнджина, и Сынмин невольно вздрогнул, вновь промахнувшись мимо клавиш. — Да что с тобой сегодня такое? Сынмин распахнул глаза и со смесью страха и равнодушия взглянул на друга, пытаясь незаметно отодвинуться подальше. Неужели по нему настолько всё заметно? Он же изо всех сил старался скрывать свои истинные чувства, но, видимо, недостаточно. — Выкладывай, — строго потребовал Хван и сложил руки на груди, в упор смотря на Сынмина. — Ну, Мин, я же твой лучший друг. — Не понимаю, о чём ты, — отмахнулся Ким, мотнув головой. — Я в порядке. — В последнее время ты сам не свой, — настаивал Хёнджин и вдруг смягчился, посмотрев на Сынмина с самой глубокой нежностью, на какую только способен. — Что тебя беспокоит? — Я же сказал, что ничего. Перестань меня допрашивать. — Как скажешь, — сдался Хёнджин и раздражённо закатил глаза, совсем не понимания причину такого поведения друга. — Я начал кое с кем встречаться. — Снова? — с нескрываемой тоской протянул Сынмин, пряча блестящие печалью глаза. Сердце уже привычно болезненно ухало, в уголках глаз скапливались слёзы, и огромный ком подступал к горлу. Больно настолько, что ноги сводит, но Ким давит улыбку и прячется за фасадом хорошего друга. — И кто она на этот раз? Не думаю, что кто-нибудь переплюнет дочку мэра, — попытался пошутить Сынмин, но вышло паршиво и слишком грубо. — У нас всё серьёзно, — заявил Хван и недовольно нахмурился. — Ты всегда так говоришь, а через неделю объявляешь, что вы расстались, — фыркнул Сынмин и сложил руки на груди, смотря на друга исподлобья. — С ней всё по-другому, — настаивал Хёнджин, поднялся с места и направился к выходу из комнаты. — Уже время обеда, пойдём есть. — Как скажешь. Сынмин тяжело вздохнул и послушно поплёлся за Хёнджином на первый этаж, откуда уже доносились головокружительные ароматы еды. Но даже самый вкусный обед не мог исправить угрюмое настроение Сынмина и залечить его разбитое сердце, собрать которое мог лишь тот, кто каждый раз так жестоко ломал его, даже не подозревая об этом.***
Чанбин остановился перед небольшим одноэтажным домиком и напряженно сморщился, будто переступить его порог стоило ему огромных усилий. Со обернулся на дорогу, в ночи превратившуюся в реку, полнившуюся светом фонарей, и поднял взгляд вверх, разглядывая тусклые звёзды и острый месяц. Было прохладно и свежо, весенние запахи сливались воедино, и Чанбин был рад, что у него есть возможность вот так насладиться простотой и свободой, пусть и мнимой. В последний раз оглядев пристанище недосягаемой жизни, Чанбин вошёл в дом, мгновенно попав под удар двух пар глаз. Родители, словно коршуны, сразу же набросились на него и вцепились взглядами, как когтями. — Почему так поздно? — Где ты был? Чанбин обхватил себя руками и оскалился, чувствуя, как внутри закипает горячий, пламенный гнев, с легкостью способный разрушить всё вокруг и его самого. — Вы же отслеживаете мой телефон и сами всё знаете, так зачем меня спрашивать? — огрызнулся Со, смотря на родителей с ответной агрессией. — Мы хотим, чтобы ты сам нам всё рассказывал, — с укором ответила мать и в нервозной манере вздёрнула подбородок, сильнее запахнув потрепанный домашний халат. — Вы мне просто не оставляете выбора, — фыркнул Чанбин и горько усмехнулся. — Ты всё ещё не ответил, где ты был так долго, — вступил отец. — В школе. — Уроки закончились ещё днём, чем ты там занимался допоздна? — продолжала расспрашивать мама, кутаясь в халат, как в защитную броню. — Неужели опять эти твои репетиции? Когда ты уже перестанешь заниматься этой ерундой и возьмёшься за голову? — Мама! — обиженно вскрикнул Чанбин и едва удержался от того, чтобы пнуть стоящий рядом комод. — Музыка — это не просто какая-то ерунда! Когда ты уже поймёшь, что это важно для меня? — А когда ты поймёшь, что мы заботимся о тебе и твоём будущем? Музыка тебя никогда не прокормит, а в этой школе у тебя есть хоть какой-то шанс получить диплом. — Да срал я на этот ваш диплом, ясно? — сквозь зубы прорычал Чанбин, и его глаза начали гореть от гнева, заполнившего их прозрачной пеленой. — Следи за языком! — рявкнул отец, в один шаг оказался перед сыном и отвесил ему звонкую пощёчину. Огонь медленно растекался по левой щеке Чанбина, след отцовской ладони неприятно пульсировал, а на сердце появилась новая рана, которая мгновенно начала отвратительно кровоточить и протяжно ныть. Со так и застыл: отвернувшись от родителей и опустив голову, чтобы никто не мог увидеть солёные капли, позорно скопившиеся в уголках глаз. Перед Чанбином всё ещё стоял образ разъярённого отца: злые глаза, налитые кровью, раздувающиеся ноздри и некрасивый рот, искривлённый в неприязненном выражении. В его лице читалось чистое отвращение и сожаление о том, что когда-то восемнадцать лет назад Чанбин появился на свет. Как будто сам Чанбин был в этом виноват. Со ухватился взглядом за лежащие на комоде отцовские сигареты и принялся досконально рассматривать упаковку, снова и снова про себя считая до десяти. Родители ни в коем случае не должны увидеть его слабость, не должны знать, что он по-прежнему не способен бороться с самим собой — он не доставит им такого удовольствия. — Тебе больше нечего нам сказать? — спросила ледяным тоном мать, будто не она только что стала свидетельницей того, как её сына ударили. Ни один мускул не дёрнулся на её лице, и Чанбин окончательно потерял хоть какую-то веру в неё. — Нет, — спокойно ответил Со и поднял на родителей равнодушный взгляд, выражающий лишь глубокое презрение. — Тогда можешь идти в свою комнату. Чанбин кивнул и, пройдя мимо родителей, поспешил в спальню. Оказавшись в ней, он тут же запер дверь и по-животному зарычал, озираясь, будто дикий зверь в клетке. Все чувства разом вспыхнули в нём, в груди полыхали пожары, и было до того больно, что Чанбин мог лишь молить о смерти, лишь бы это скорее прекратилось. Вскрикнув от отчаяния, Со подошёл к стене и со всей силы ударил по ней кулаком, потом ещё раз и ещё, пока на костяшках не начала просачиваться кровь. Раны на руках саднили, мышцы были напряжены до предела, но это хоть немного заглушало грохот разрушающегося внутри Чанбина мира: он отчётливо слышал и чувствовал, как ломаются последние стены надежд и веры в лучшее, как превращаются в руины сооружения из любви и нежности и как умирает способность быть слабым. Больше Чанбин никогда не позволит отцу ударить его. Воспоминания о позорной пощёчине всё ещё красным пятном украшали его щёку, и, посмотрев на себя в зеркало, Чанбин протяжно застонал и закрыл лицо окровавленными руками. Ему казалось, что он видит себя по кадрам, как в замедленной съёмке безумного фильма. Кровь стучала в ушах, сердце словно было опутано букетом роз, колючки которых проходили насквозь и рвали его на части, а руки будто кто-то облил кипятком и поднёс к огню — но всё это было не так больно, как те унижение и ненависть, которые он испытывал каждый раз при встрече с родителями. Чанбин чувствовал себя мусором, отбросом, и единственное, за что он был им благодарен — за встречу с такими же отбросами, как он, которые оказались куда лучше любого из них. Чанбин отнял руки от лица и вновь посмотрел на себя в зеркало, разочарованно вздохнув. Он был жалок и беспомощен, и это злило его больше всего. Отмыв руки и переодевшись в домашнюю одежду, Со лёг в постель и закрыл глаза, надеясь, что хотя бы сегодня сон придёт к нему. Спустя несколько часов, когда стрелка часов уже давно перевалила за полночь, Чанбин устало открыл глаза, сел на кровати и, отодвинув штору на окне, вгляделся в тёмную улицу, усеянную такими же маленькими домиками, в которых уже давно не горел свет. В груди всё ещё бушевала буря, тело зудело, и Чанбин не мог перестать чесать его, оставляя на руках и ногах красные полосы, которые к утру неприятно распухнут. Он обессиленно лёг и крепко зажмурился, но не почувствовал ничего, даже близкого к сонливости, несмотря на то что его тело было истощено и отчаянно требовало хотя бы пару часов отдыха. Со повернулся на бок, проверил телефон и, не увидев никаких новых сообщений, принялся бесцельно просматривать соцсети и заходить во все приложения, чтобы хоть чем-то занять себя. Зайдя в список контактов, Чанбин начал листать его, цепляясь взглядом за имена Джисона, Чонина и Чана, пока не дошёл до самого конца, где был контакт Феликса с ярким смайликом солнца рядом с именем. Чанбин невольно улыбнулся и почувствовал, как груз на сердце стал чуточку легче, и, не до конца понимая, что он делает, нажал на вызов. Сердце отсчитывало гудки, странное волнение вскружило голову, и Со был почти уверен, что внезапно заболел и его начало лихорадить. — Хён? — донёсся из трубки хриплый голос Феликса, и Чанбин тут же начал корить себя, ведь он наверняка разбудил его. — Прости, я тебя разбудил? — виновато спросил старший и сел в постели, размеренно ударяя кулаком по ноге, чтобы хоть как-то унять нервозность. — Да, но я в порядке, — живо ответил Ли и зевнул. — Что-то случилось? Почему звонишь так поздно? — Я… — начал Чанбин, но осёкся. Он не хотел показаться слабым и беспомощным, хотя знал, что может без страха доверять Феликсу и открыться ему. Но страх всё равно был. — Я не могу заснуть. Снова эта грёбаная бессонница, — сдался Со, и облегчение теплом заполнило тело, позволяя ему хотя бы немного расслабиться. — Накануне произошло что-то? Возможно, что-нибудь, что заставило тебя нервничать? — взволнованно спросил Феликс, заранее предчувствуя, каким будет ответ. — Да. — Что-то серьёзное? Ты в безопасности? — Да, Ликс, ничего такого, — отмахнулся Чанбин, не желая взваливать на младшего свои проблемы. — Просто снова поссорился с родителями. — М, — протянул Феликс. — Мне жаль, что вы никак не можете найти общий язык. — Они просто высокомерные сволочи, — бросил Чанбин, вновь начиная закипать. — Хён, успокойся, — как можно мягче произнёс Феликс, и это действительно подействовало. — Ты сейчас лежишь в постели? — Да. — Хорошо, а теперь включи громкую связь, отложи телефон и закрывай глаза, — сказал Ли, и Чанбин без вопросов сделал всё, как он и сказал. — Я буду рассказывать тебе про детство в Австралии, а ты пока засыпай, ладно? — Думаешь, сработает? — шёпотом спросил Со, хотя прекрасно знал, насколько магическим было влияние успокаивающего голоса Феликса. — Я уверен, хён, — со смешком ответил Феликс и медленно выдохнул, готовясь начинать рассказ. — Однажды меня чуть не убил кенгуру. — Что? — Чанбин тихо рассмеялся под возмущённое бормотание Ли. — Шутишь. — И вовсе нет, — обиженно возразил Феликс. — Просто выслушай всю историю. — Хорошо-хорошо. Что было дальше и о чём рассказывал Феликс, Чанбин почти не помнил. На душе стало в разы легче, желанное спокойствие окутало его пуховым одеялом, и стало так хорошо, что Чанбину показалось, будто голос Феликса перенёс его в другой мир, где всё ещё существовали счастье и любовь. Они будто оказались на необитаемом острове, где были лишь они вдвоём. Со начал представлять, как они с Феликсом лежат на разгоряченном солнцем песке и смотрят на мириады звёзд на тёмно-синем ночном небе, пока у ног плещется море, а за спиной возвышаются пальмы. Чанбин добывал бы для них фрукты, Ли ходил бы за хворостом и разжигал костёр, а днём они бы беззаботно плавали в море, гуляли по берегу, рисовали на песке и строили песочные замки. У Феликса наверняка получился бы красивый и высокий замок с окошками, дверцами и башенками. Чанбин и не заметил, как всё это превратилось в красочный, счастливый и глубокий сон, и его ночь наконец обрела покой.
