Спасение утопающего — дело рук другого утопающего

— Да ёб твою… — зашипел Джисон и резко замахнулся кулаком, но, не найдя рядом подходящую мишень для удара, опустил его, вцепившись ногтями в бедро.       Атмосфера на чердаке напоминала металлический пресс, который всё сильнее и сильнее давил на парней, сжимая их и медленно убивая. Уже завтра состоится конкурс, который был для них возможностью наконец-то заявить о себе и доказать, что даже такие отбросы, как они, достойны стоять на сцене и получать признание. Но надежда на это медленно ускользала от музыкантов: репетиция проходила ужасно, руки будто забыли, как держать музыкальные инструменты, голос Джисона то и дело срывался, а ядовитые ругательства становились всё громче и обиднее. Каждый из парней был словно электрический заряд, который при столкновении с другим просто взорвётся. — Заново, — рявкнул Хан, когда Чонин сфальшивил.       Ян вздрогнул, напуганный гневом старшего, и втянул голову в плечи, отведя взгляд в сторону. Напряжение достигало своего пика и было готово вот-вот извергнуться, как лава из давно спящего вулкана. Джисон медленно закипал, нервы у всех натягивались до предела и потихоньку сдавали, грозясь вылиться во что-то страшное и разрушительное. — Может, передохнём? Мы все уже выдохлись, — сказал Феликс, за что получил гневный взгляд от друга.       Уши Джисона окрасились в алый, руки сжались в кулаки, а ногти оставляли кровавые полумесяцы на ладонях. — Некогда отдыхать, — пугающе спокойно ответил Хан. — Вы хотите, чтобы все только убедились, что мы — мусор, который ни на что не способен? Я — нет, поэтому собираюсь дальше пахать, пока вы, ребята, ноете из-за усталости. — Хан Джисон! — вскрикнул Чанбин, вставая из-за барабанной установки. — Ты перешёл границы. Ты думаешь, мы тут все не пашем, а? — он схватил Джисона за ворот кофты и с силой тряхнул, смотря в покрасневшие глаза. — Прекрати вести себя, как ёбаный эгоист. — Да я всё делаю ради нашей группы, это вы не хотите приложить хоть каплю усилий! — Да?! — лицо Чанбина исказилось от гнева, он обессиленно выдохнул и часто заморгал, облизав сухие губы. — Тогда нахрен всё это. Выступай один.       Чанбин ушёл под снисходительные взгляды Феликса и Чонина и, проходя мимо Джисона, толкнул его плечом, заставив того опасно пошатнуться и пробормотать ругательства. — Я поговорю с ним, — вздохнув, произнёс Ли и, осуждающе зыркнув на Джисона, тоже ушёл.       Феликс захлопнул за собой дверь чердака и прислонился к ней спиной, тяжело вздыхая. Парни были на взводе, и работать в такой атмосфере было просто невозможно: все постоянно ругались, нервничали, а Джисон вообще слетел с тормозов, не позволяя никому передохнуть даже пару минут. Пальцы уже ныли от струн, голос самого Хана срывался от перенапряжения, но он продолжал упрямо настаивать на своём, не желая слушать других участников группы. Феликс обиженно сжал губы, желая только, чтобы все успокоились и перестали вести себя так по-детски. Оттолкнувшись от двери, он спустился на пару пролётов вниз, где нашёл Чанбина, который, бормоча что-то, бил стену кулаками, пока на его костяшках проступало всё больше крови. — Хён, перестань! — вскрикнул Ли и, подбежав к старшему, оттащил его за руку от стены. — Отвали от меня, — холодно отмахнулся Со и вырвал руку, злобно сверкнув глазами. — Уходи. — Твои руки… — не обращая внимания на возражения Чанбина, пролепетал Ли и взял его ладонь в свои руки, рассматривая сбитые костяшки, из которых сочилась кровь. — Надо обработать. Пойдём в медпункт. — Оставь меня в покое, ты уже заебал со своей непрошенной заботой, — бросил Чанбин и с силой оттолкнул Феликса, тут же виновато опустив взгляд и прикусив губу. — Окей, это было грубо. — Прости, Ликс, я… — Чанбин закрыл лицо руками и судорожно вздохнул. — Просто Джисон перегнул палку, и я сам сорвался… — Со отнял руки от лица и увидел недоверие на лице младшего. — Впрочем, это меня не оправдывает. Прости, я правда не имел в виду то, что сказал. — Но ты так подумал, — обиженно ответил Феликс, сложив руки на груди. — Если тебе не нравится то, как я себя веду… — Нет! Господи, да никогда в жизни, — запротестовал Чанбин. — Я благодарен тебе. За всё. За то, что ты такой, какой есть. — Даже с этой моей непрошенной заботой? — усмехнулся Феликс, сложив руки на груди. — Ликс, — застонал Чанбин, покрывшись стыдливым румянцем. — Ладно, пойдём подлатаем твои руки, они ещё понадобятся тебе завтра, — окончательно остыл Ли и повёл Со в сторону медпункта.       Чанбин послушно шёл следом и неотрывно смотрел на длинные каштановые волосы, которые непослушно вились на концах. Феликс удивительно не подходил окружающему их интерьеру: обшарпанные стены и поломанные лестницы никак не сочетались с его плюшевыми кофтами и серёжками-гвоздиками в ушах. Одна только его улыбка заслуживала того, чтобы озарять бесконечные коридоры королевского замка, а не разваливающейся на глазах школы для местных изгоев. Феликс никогда не должен был столкнуться с этим местом, не должен был узнать о том, насколько несправедливой бывает жизнь к невинным детям, но судьба не была милосердна и к нему, хоть и не ударила его так сильно, как остальных. Но вместе с тем Чанбин был счастлив, что Ли оказался здесь, что он познакомился со всеми ними и вступил в их музыкальную группу. Феликс был самым настоящим ангелом, подарком небес, таким хрупким и невинным, что Чанбину поначалу было страшно даже дышать рядом с ним из боязни разрушить этот яркий свет тьмой своей души. Но Феликс оказался совсем другим — он не перенимал чужую тьму, а заполнял её своим светом, отдавая всего себя без остатка и не требуя ничего взамен. Феликс — воплощение счастья, и это просто дикость, насколько близко оно для Чанбина. — Давай свои руки, — сказал Феликс, вырвав старшего из размышлений, и Чанбин заметил, что уже сидит на кушетке в медпункте, а Феликс устроился перед ним на стуле. — Сейчас будет немного щипать, — сказал он, доставая перекись из аптечки. — Переживу. — Знаю, — с улыбкой ответил Ли. — Просто предупреждаю. — Ай! — всё равно вырвалось из Чанбина, когда раны на руках начали шипеть. — Больно? — взволнованно спросил Феликс и подул на руки старшего, надеясь уменьшить жжение. — Д-да нет, нормально, — пробормотал Со и отвернулся, стараясь не думать о том, как веснушки — эта россыпь звёзд на щеках Феликса — были настолько близко к нему. — Отлично, тогда давай вернёмся к остальным, — с неизменной улыбкой сказал Феликс. — Уверен, Чонин уже как следует отчитал Джисона. — Надеюсь, он хотя бы оставил его в живых. — Сомневаюсь.       Успев подняться на чердак к самому началу перемены, парни вошли внутрь и застали картину, какую они и предсказывали: Чонин с видом строгого родителя протирал синтезатор, а Джисон сидел на усилителе, поджав под себя худые ноги, и, виновато надувшись, крутил в пальцах медиатор, не смея поднять взгляд на младшего. Феликс прокашлялся, привлекая внимание, и Джисон тут же поднял на них с Чанбином блестящий взгляд. Хан спустился на пол, поправил задравшуюся полосатую кофту и подошёл к друзьям, продолжая перебирать медиатор в пальцах. — Простите, — совсем тихо произнёс он, опустив взгляд. — Что? Я не совсем расслышал, что ты сказал, — язвительно ответил Чанбин и наклонился ближе к Джисону, подставив руку к уху. — Эй! Да всё ты услышал! — Джисон, — осадил его Ли. — Ладно, — Джисон закатил глаза и, теребя серьгу, сказал: — Прости, Бин-хён, прости, Феликс. Я повёл себя как дурак, дал волю эмоциям и поддался нервозности. Хороший лидер так себя не ведёт. — Ты хороший лидер, Джисон, — снисходительно произнёс Феликс и сжал плечо друга, — просто сегодня тяжелый день для всех нас. — Я рад, что ты так считаешь, — опустив голову, произнёс Хан. — Но… — Никаких «но», — прервал его Феликс. — Предлагаю пройти развеяться и продолжить репетицию, чтобы завтра надрать всем задницу. — Я не против, — пожав плечами, отозвался Чонин и предупреждающе похлопал Джисона по спине. — Пойдём, хён, тебе тоже нужен отдых.       Взгляд Джисона принялся бегать из стороны в сторону и наткнулся на руки Чанбина, разукрашенные ссадинами. Хан резко поднял голову, смотря на старшего со смесью вины и страха, и осторожно тронул его за локоть. — Прости, — прошептал Джисон, на что Чанбин лишь отмахнулся и подтолкнул его к выходу. — Не задерживайся, пойдём. — Конечно, хён, — покорно ответил Джисон, что было совсем на него не похоже, и поспешил выйти из помещения.       Школьные коридоры наполнил громкий смех, принесший облегчение и сбросивший оковы напряжения и нервозности; победа казалась близкой и вполне достижимой, и друзья верили, что пока они вместе, то способны достичь любых вершин.

***

      Просторная аудитория купалась в ласковых солнечных лучах, от стен отражалась приятная тягучая мелодия, которая, словно тысячи ветерков, металась по комнате, создавая тёплый весенний вихрь. Минхо склонился над фортепиано и, прикрыв глаза, усердно играл, стараясь отогнать навязчивые мысли о том, что уже завтра конкурс и ему нужно ещё так много репетировать, чтобы достичь идеального звучания. Минхо скорчился, но с холодной уверенностью продолжил играть, мысленно отмечая все ошибки, чтобы в следующий раз их исправить. Но сосредоточиться полностью всё равно не получалось: мысли носились по кругу, создавая разрушительный водоворот и подкидывая воспоминания, о которых думать не хотелось больше никогда. Ли вспомнил о столкновении со странным парнем, произошедшем около месяца назад. Мальчик был явно младше него, с большими детскими щеками, но с по-взрослому ясной болью в тёмных глазах. Вязаная кофта была неопрятно отрезана выше пупка, джинсы потёртые и кое-где порваны, а высокие кеды, казалось, были больше не пригодны для ходьбы — всё это выдавало в парнишке обычного уличного оборванца, и Минхо готов поставить сотню баксов на то, что тот был заядлым школьным хулиганом, который появляется на уроках раз в год в лучшем случае. Парень был грубым и злым, но за всем этим грозным фасадом Минхо без труда разглядел острый страх, направленный прямо на него. Неужели Минхо так пугающе выглядит? Ли усмехнулся и перестал играть, покачав головой. Пора выбросить всю эту чушь из головы — всё равно они больше никогда не встретятся. — Эм, Минхо… — донёсся из-за спины неуверенный голос, и Минхо от неожиданности слишком резко обернулся, из-за чего шею пронзила неприятная боль. — О, привет, — ответил Ли, пытаясь вспомнить имя парня, стоящего перед ним и неловко переминающегося с ноги на ногу. Всё, что он о нём знал, — это то, что они вместе подавали заявление на стипендию перед поступлением и оба её получили. — Что ты хотел? — Помоги мне подготовиться к конкурсу! — выпалил парень, прижимая к груди нотную тетрадь и смотря так отчаянно, что даже обычно равнодушное сердце Минхо сжалось. Заметив скептичный взгляд Ли, парень продолжил: — Я понимаю, что глупо на что-то надеяться за день до выступления, но я никак не могу понять, что со мной не так, и мне очень нужна помощь. Этот конкурс — мой шанс сохранить стипендию и остаться в Академии. Прошу, Минхо! — Слушай, да я даже имени твоего не помню, — начал Минхо, выгнув бровь, и сложил руки на груди. — Мне самому нужно готовиться, и у меня нет времени на спасение чужих судеб. Извини, но я не супергерой. Надеюсь, ты не разочарован, — Минхо отвернулся и уже собирался продолжить, но парень не собирался отступать и сел рядом, заглядывая Минхо в глаза. — Меня зовут Пак Сокмин, и всё, чего я прошу, — это чтобы ты послушал меня всего один раз и сказал, что не так. Я не займу больше десяти минут, — Сокмин широко распахнул глаза и выпятил нижнюю губу — наивный, раз считает, что на Ли подействует что-то подобное.       Минхо фыркнул и закатил глаза, уже почти готовый сдаться перед такой забавной и искренней настойчивостью. Он поднял рукав рубашки, проверяя время на часах, и снисходительно посмотрел на Сокмина. — В целом… — Минхо?       Ли обернулся и увидел стоящего в дверях Хёнджина, который недовольно нахмурился при виде Сокмина. — Что ему от тебя надо? Он тебя донимает? — спросил Хван, подошёл к Минхо и положил руку ему на плечо, слегка стиснув его. — Нет, нет, всё нормально, — отмахнулся Минхо и скинул руку Хёнджина, взглянув на Пака со смесью вины и страха. — Вы знакомы? Не знал, что ты общаешься с такими людьми, — без какого-либо осуждения произнёс Хёнджин, но Минхо отчего-то почувствовал себя виноватым, и страх за то, что его раскроют, взял верх над всеми эмоциями, притупляя совесть и чувство справедливости. — Н-нет, — со смешком ответил Ли, избегая взгляда Сокмина. — Он уже уходит. — Значит, ты мне не поможешь? — тихо спросил Сокмин и, получив утвердительный кивок, печально опустил голову и пошёл прочь, задержавшись у выхода и посмотрев на Минхо с толикой презрения. — Что здесь произошло? — спросил Хван и сел на место Сокмина, закинув руку на плечи друга. — Что он хотел от тебя? Знаю я таких: они обычно просят деньги, а потом не возвращают, думая, что ты не заметишь и тебе они не очень-то нужны. — Нет-нет, ничего такого, — отозвался Минхо, чувствуя себя жалким и слабым, крепко опутанным цепями зависимости от чужой, придуманной жизни. — Он хотел, чтобы я помог ему с подготовкой к конкурсу. — У тебя что, своих дел не достаточно? — сразу вступился за Минхо Хёнджин, почему-то уверенный, что просьба Пака доставила ему неудобства. — Кстати, как продвигается работа? Готов к завтрашнему дню? — Не уверен, — с тяжелым вздохом ответил Ли. — Думаю, останусь здесь до самого вечера, чтобы порепетировать. — М, — протянул Хван, понимающе кивнув. — Подождёшь немного? Я сейчас вернусь. — Что? Куда ты? — Сказал же — сейчас вернусь, — Хёнджин тепло улыбнулся и подмигнул Минхо, на что последний скорчил брезгливое лицо, делая вид, что его вот-вот стошнит от такого нелепого флирта друга. — Иди уже отсюда, сил моих больше нет тебя видеть, — протянул Минхо, помахав Хёнджину на прощание. — Пока-пока. Ждать не буду.       Хёнджин показал Ли язык и пообещал вернуться как можно скорее, чтобы он не скучал. Как только дверь за Хваном закрылась, Минхо не смог больше сдерживать мягкую улыбку, которую Хёнджину всегда так легко удавалось вызвать у него. На душе стало как-то легче, солнце засияло в разы ярче, а сад, прекрасно видимый из панорамного окна, ласкал взгляд, принося вдохновение в сердце. И Минхо с прежним упорством продолжил репетировать, полностью уверенный, что всё обязательно будет в порядке.       Спустя минут двадцать дверь аудитории вновь открылась, и на пороге появился Хёнджин с двумя стаканчиками горячего кофе в руках. — Не засиживайся тут допоздна, — как бы нехотя сказал Хван, протягивая Минхо его кофе. — Твой любимый приторно-сладкий раф с кленовым сиропом. Господи, как ты пьёшь эту гадость? — Спасибо, Джин, — благодарно произнёс Ли, отпил свой кофе и довольно кивнул. — А теперь проваливай и не мешай мне репетировать. — Ворчливый старик, — пробормотал Хёнджин, направляясь к двери. — Что ты сказал? — с угрожающей улыбкой переспросил Минхо и быстро заморгал. — Мы ровесники, Хван Хёнджин. — Да? А по тебе не скажешь, — продолжал дразниться Хван и поспешил уйти, громко хлопнув дверью. — Придурок, — со смехом прошептал Минхо, покачал головой и вернулся к инструменту.       На крышке фортепиано стоял кофе, разносящий манящий запах по всей аудитории, горячий пар тянулся от бумажного стаканчика, солнечные лучи отражались в золотом значке, а тёмные глаза были прикованы к чёрно-белым клавишам, которые, словно волны, плескались под пальцами. Вечер медленно опускался на Академию, день подходил к концу, а долгожданный конкурс приближался всё быстрее, грозясь принести большие изменения в людские судьбы.

***

— Уже расходитесь? — спросил Чан, заглядывая на мрачный вечерний чердак, где тёмные тени неторопливо раскладывали музыкальные инструменты по чехлам. — Ага, — отозвалась одна из теней, и в слабом свете уходящего солнца Чан едва разглядел лицо Джисона. — Весь день репетировали и заебались, да и уже стемнело к тому же — нихера не видно. — М, — протянул Бан и вошёл, наблюдая за младшими и прислушиваясь к их тихому ропоту. — Волнуетесь? — спросил он, будто пытаясь найти подтверждение тому, что его безумные переживания нормальны. — Ещё бы, — откуда-то из угла пискнул Феликс и схватился за руку Чанбина, словно прячась за ним. — Надеюсь, мы не облажаемся. — Отставить сомнения! — строго прикрикнул Джисон, хлопнув ладонью по колонке, и резко застегнул чехол от гитары. — Мы будем самыми лучшими, и наша группа наконец-то получит признание. Вот увидите. — Хочется в это верить, — пробормотал Чонин и сел на усилитель рядом с Крисом, глаза которого уже достаточно привыкли к темноте, чтобы видеть всех. — А ты не хоти, а просто верь, — возразил Хан и прислонился к Чану, забираясь в его объятиях. — Не надо волноваться за нас, хён, — с лёгкостью поняв все чувства старшего, произнёс Джисон, — мы справимся. — Знаю, Хан-а. Я в порядке. — Давайте уже по домам, завтра рано вставать, нам всем надо хорошенько выспаться, — сказал Чанбин и натянул почти на глаза капюшон черной толстовки. — Да, точно, уже поздно, — согласился Чан, проверив время на стареньком телефоне. — Увидимся завтра. — А ты? — удивлённо спросил Ян, пока все остальные выходили из чердака. — У меня ещё остались кое-какие незаконченные дела, — с улыбкой ответил Кристофер и неловко почесал затылок, будто ему было стыдно признаваться в этом. — Хочешь я останусь и помогу? Всё равно делать нечего. — Нет, Нини, иди домой и отдыхай, у тебя завтра тяжелый день, — сказал Бан и ласково провёл рукой по волосам Чонина, смотря на него с отеческой нежностью. — Чонин, ты идёшь? — позвал друга Джисон, и Чонин, быстро попрощавшись с Чаном, поспешил за парнями.       Улица встретила друзей вечерней прохладой и запахом влажной, цветущей весны. Ветер слабыми порывами шелестел в молодой листве, заставляя золотистые в свете фонарей листья дрожать и воздушными кораблями опускаться на землю. Слабый жёлтый свет освещал разбитый школьный двор, кое-где поросший травой и покрытый трещинами-змейками. Почти все окна школы уже превратились в пустые глазницы, лишь кое-где ещё горел свет, и каждый из парней мысленно отдал должное учителям, которые не сдавались и изо всех сил старались вложить хоть что-то в таких оболтусов, как они. Джисон со стуком опустил скейт на асфальт, засунул руки в карманы мешковатого бомбера и принялся одной ногой катать доску туда-сюда в ожидании, пока хоть кто-нибудь из парней скажет что-нибудь или предложит разойтись по домам, а не продолжать вот так стоять у школьных ворот в полном молчании. Но, возможно, эти минуты тишины в окружении таких же потерянных душ были именно тем, в чем они нуждались прямо сейчас. Никого из них дома не ждала счастливая семья и горячий ужин на столе, и холодная улица была гораздо уютнее, чем тёплые стены давно переставшего быть родным дома. Чанбин привалился к стволу одного из деревьев, прячась в тени, и ещё больше натянул капюшон на лицо, тут же пряча заклеенные пластырями руки в кармане толстовки. Неожиданно сильный порыв ветра почти сорвал капюшон с его головы, и Джисон в свете фонаря, едва достигающем старшего, разглядел пустой взгляд, опущенный куда-то в землю. Чонин сел на нижнюю ступеньку лестницы, сцепил руки в замок, положив на них подбородок, и, как и Чанбин, уставился куда-то вперёд. Феликс неспокойно сновал из стороны в сторону, не зная, куда себя деть. Хоть они и пытались это скрывать, все были растеряны, совершенно не представляя, что ожидать от их первого выхода на сцену. От их первого участия в музыкальном конкурсе. От первой возможности быть услышанными и принятыми. И Хан, как хороший лидер, просто обязан сказать хоть что-нибудь, подбодрить друзей и настроить группу на нужный лад. Найти то слово, ту фразу, которая тут же развеет все сомнения и заставит парней поверить в себя. Джисон уже открыл рот, не до конца представляя, что он вообще собирается сказать, как вдруг его опередил Феликс, мгновенно сделав ситуацию в разы хуже: — А если мы провалимся?       Чанбин слабо шелохнулся, но ничего не ответил, Чонин заметно напрягся, взгляд его пугающе потемнел, а Джисон нахмурился, понимая, что ответственность за то, чтобы исправить всё это, целиком и полностью лежит на нём. — Почему ты так думаешь? — спокойно спросил Джисон, прикусив щеку изнутри. — Мы усердно репетировали весь месяц и готовы выступить, нет ни одной причины, почему мы не справимся, — он говорил это настолько уверенно, насколько мог, изо всех сил стараясь притвориться, что верит в собственные слова.       Но это всё ещё было не то, что Джисон должен сказать им всем. Нужные слова теплятся где-то в сердце, они перекатываются на языке горячими огнями, но не осмеливаются выйти наружу, оставаясь загадкой даже для самого Джисона. Он стиснул кулаки и оглядел парней: вроде, они немного расслабились, но этого все ещё было недостаточно. Но Хан слабак и, видимо, не очень-то хороший лидер, раз в голове все еще пусто и ни одной утешающей мысли не приходит на ум. Поэтому Джисон решает сбежать. Как и всегда. — Уже очень поздно, пойдёмте по домам, — тихо произнёс он, стыдясь собственной нерешительности.       Парни кивнули, и деревья, склоняемые усиливающимся ветром, тоже кивнули, провожая группу прощальным шепотом. В последний раз обсудив план на завтрашний день, парни распрощались и разошлись в разные стороны, утопая каждый в своих мыслях.       Джисон встал одной ногой на скейт, оттолкнулся и помчался вперёд по тёмной улице, прикрывая глаза. Поток прохладного воздуха ласкал лицо, пыль целовала щеки и оставляла на них песочные веснушки, и губы сохли и покрывались мелкими трещинками, становясь похожими на асфальт под ногами. Серые многоэтажки великанами выстроились по бокам и, словно рота солдат, провожали Джисона глазами-окнами. Проезжая мимо, Хан иногда останавливался на пару секунд и позволял себе окунуться в чужую жизнь, заглядывая в освещённые люстрами окна. На одной из кухонь счастливая семья собиралась ужинать за большим столом, где-то в незнакомой гостиной парочка беззаботно сидела на диване в обнимку и что-то смотрела, а иной раз попадались и картины удручающие, неприятно напоминающие жизнь самого Джисона: ссоры, крики и тягостное одиночество. Когда подглядывать за другими людьми стало скучно, Джисон наконец въехал в одну из арок и оказался в знакомом до последнего камня дворе. Хан в последний раз оттолкнулся посильнее, поставил ногу на скейт и неотрывно смотрел на дверь подъезда, который неумолимо приближался. Что-то тяжёлое и обжигающее вспыхнуло внутри, словно горькая кислота, разъедающая внутренности. Джисон почувствовал, что его вот-вот стошнит, но это ощущение было перманентным, каждый раз напоминающим о себе вблизи дома, поэтому он прекрасно знал, что ничего подобного не произойдёт — оно просто продолжит нескончаемо болеть, лишь иногда притупляясь и облегчая неподъемную ношу на сердце.       Скейт замер, остановленный ногой Джисона, и казалось, что весь мир застыл вместе с ним. Ветер утих в скорбном молчании, лампы в фонарях потускнели, пряча бесполезный в непроглядно тёмной душе свет, и ни одна машина не проехала мимо, чтобы прервать тишину скрежетом колёс. Всё вокруг тихо сливалось с Джисоном, перенимая пугающий штиль внутри него, предвещающий скорую бурю, которая, как и всегда, оставит после себя смертельную разруху и острые осколки, которые после ещё долго будут царапать желудок, подражая бабочкам, о которых все вокруг так настойчиво твердят. Оглядевшись вокруг, Джисон ловким движением поднял скейт, вытащил ключи из заднего кармана, подкинул их пару раз, как можно дольше оттягивая момент входа в дом, но, оказавшись вплотную перед дверью, ему не осталось ничего, кроме как открыть её и войти в подъзд, который, как и всегда, почему-то пах зоомагазином. Хан, наверное, даже не удивился бы, узнав, что у кого-то из соседей живут десять котов или пять черепашек. Бедные животные. Джисон нажал на кнопку вызова лифта, давно проженную сигаретами, и привалился к стене в ожидании.       Мысли медленно съедали Джисона, жестоко нашептывая о том, что он никудышный лидер, что затея с конкурсом была изначально неудачной и что они только станут посмешищем для богатеньких ребятишек, которые наверняка уже заплатили за свою победу. После мысли метнулись к тому, что ждёт его, когда он поднимется на свой злосчастный седьмой этаж, но злорадный голосок внутри не успел ничего сказать, прерванный звуком прибывшего лифта. Металлические двери разъехались, и Джисон шагнул в лужу мигающего света, сразу представляя себя героем в фильме ужасов и уже почти поверив в то, что в последнюю секунду в лифт забежит убийца и сделает с ним что-нибудь ужасное. Глупая паранойя ударила в висок, словно выстрел, и Хан дрожащими руками принялся судорожно жать на кнопку с цифрой семь, задержав дыхание до того момента, пока двери не закрылись и он не остался один. Облегченно выдохнув, Джисон горько усмехнулся, насмехаясь над самим собой. — Блять, — прошептал он, пристыженно прикрыв лицо рукой. Сам придумал — сам поверил и испугался. Верх самостоятельности.       Лифт снова прозвенел, прощаясь с Джисоном, и открыл перед ним двери, напоминая о том, что он не просто катается на железной штуке вверх-вниз, а приехал домой. Хотя назвать это место домом у Джисона язык не поворачивался. Хан вставил ключи в замочную скважину, из-за чего на них дёрнулся и перевернулся старенький брелок с белкой из киндер-сюрприза, который ему ещё давно подарил Чан. Открыв дверь, Джисон переступил порог квартиры, которая эти семнадцать лет хранила все его страдания и страхи, уже намертво впитавшиеся в бетонные стены. Квартира не была уютной и по-семейному тёплой, она была ледяной изнутри, была самой обычной, простой, ничем не примечательной и отталкивающе чужой. Хану хотелось как можно скорее сбежать из этого места, где каждый уголок хранил в себе тёмные секреты, слезы и боль вперемешку со своей и родной кровью, которой этот дом был заполнен до краёв. Даже собственная комната не казалась Джисону безопасным убежищем, где он мог отдохнуть и отпустить все тревоги. Пожалуй, не нашлось ещё такого места в мире, которое Джисон смог бы легко и с любовью назвать своим домом.       Не успел Джисон стянуть кеды, как перед ним появилась мать. Худая, бледная, в слишком большом для её маленького тела халате, с большими глазами, напоминающими мертвое море, и со впалыми щеками — со всем этим она походила на живое порождение смерти. — Вернулся, — проговорила она сухим, грубым голосом и сложила руки на груди. — А ты надеялась на обратное? — огрызнулся Джисон и сжал руки в кулаки, пытаясь скрыть огромную боль за насмешкой. — Ну извини, я всё ещё твой несовершеннолетний сын, которого ты вынуждена содержать. — К сожалению, — ответила женщина, тяжело вздохнув, и это стало очередной стрелой, так метко запущенной прямо в сердце Хана. — Почему ты так жестока со мной? — прошептал Джисон и отвёл взгляд, пряча слезы. Нет, он не покажет ей, насколько слаб, не доставит такого удовольствия и ни за что не позволит увидеть блестящую влагу, которая уже прокладывала дорожки на щеках. — Тебе напомнить, где сейчас твой отец? — вскрикнула мать, глаза её налились кровью, а тело затряслось от гнева. — И напомнить, по чьей вине? — Я тут ни при чем! — принялся защищаться Джисон, хоть и знал, что это бесполезно. — Это был его выбор! — Ты довёл его до этого! Зачем ты вообще лез не в своё дело всё это время? — Я пытался нас спасти! — неприкрытое отчаяние звучало в звонком голосе Джисона, гнойные раны на душе снова начали кровоточить, и всё внутри заныло с новой силой. Пускай ей будет так же больно. — Признайся, ты счастлива, что отец мёртв и больше не угрожает твоей жизни, — ядовито, зло и просто отвратительно прошептал Хан, пугаясь самого себя. — Да что ты знаешь? — так же тихо ответила мать, побледнев ещё сильнее, из-за чего Джисон забеспокоился, как бы она не упала в обморок. — Не неси бред, просто заткнись уже и свали, чтобы я тебя не видела. — Ну уж нет, позволь мне высказаться, раз начала этот разговор, — продолжал Джисон, опьяненный властью над состоянием матери. — Всю свою жизнь я старался защитить тебя, лез в драки с пьяным отцом, лишь бы он не поднимал на тебя руку, и вступался за тебя в ссорах. И это моя благодарность? — он уже не в первый раз говорил всё это, далеко не впервые лез из кожи вон, чтобы быть услышанным, но каждый раз из этого ничего не выходило. И сегодняшний день не стал исключением. — Я не просила тебя об этом. — Не просила, — Хан вдруг смягчился и медленно выдохнул, одним движением стирая слезы. На место гнева и обиды пришли опустошение и безысходность. — Но ты всё ещё моя мама, которая должна быть для меня самым близким человеком, — и вновь едкая печаль вырвалась наружу: — Ну, по крайней мере, вроде что-то подобное происходит в счастливых семьях. Концепция здоровых отношений не совсем мне понятна, поэтому я не уверен. — Мелкий засранец. И я теперь во всём виновата, да? — рявкнула женщина, выглядя до того оскорбленной, что Джисон невольно почувствовал укол вины. — Я не говорил этого. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Пошёл вон. — Мам, — протянул Джисон, надеясь как-нибудь замять этот конфликт и забыть о нём, как о сотнях других. — Хан Джисон, я не собираюсь повторять, — сказала мать, не смотря на Джисона, будто ей было стыдно даже поднять на него взгляд. По крайней мере, Хану хотелось верить, что она действительно умеет испытывать стыд. — Как скажешь, — сдался Джисон и отвернулся, рывком раскрыв дверь. — Боже... — последнее, что он услышал, прежде чем вновь остаться один на один с лифтом.       Оглушающий крик вырвался из самой глубины сердца Джисона перед тем, как он почувствовал, что задыхается. Живот сжимался от болезненных спазмов, картинка перед глазами завертелась, как на карусели, и Джисон кое-как наощупь смог нажать кнопку вызова лифта. Он не помнил, как оказался на улице — всё покрывала зыбкая пелена слез, а тело перешло в режим выживания, включив моторчик в сердце на максимум и отключив разум. Только когда воздух с трудом пробрался в лёгкие, Хан смог немного успокоиться и прийти в себя, сбросив оковы паники. Он прижал руку к груди и с силой жал, словно пытаясь вырвать оттуда без конца ноющее сердце. Новый поток слез хлынул из глаз, и Джисон, пытаясь скрыться от пристального внимания своего дома, побрёл на детскую площадку, по пути стирая слезы с лица и твердя самому себе успокоиться. Джисон чувствовал себя жалким дворовым щенком, удел которого — сидеть поздно вечером на качелях на детской площадке, смотреть на пустынную дорогу и беззвучно разваливаться на части, оплакивая свою никчёмную несчастную жизнь. Холодная деревяшка качели колола кожу даже через одежду, одинокие листья проносились мимо с каждым порывом ветра, и Хан почувствовал, что он остался совсем один в целом мире.       Джисон в очередной раз провёл рукавом по глазам, когда его внимание привлек первый за всё время прохожий, который, сгорбившись, устало плелся мимо домов. Приглядевшись, Джисон узнал белоснежную рубашку, уложенные темные волосы и точеный профиль — это был тот самый богатый придурок, с которым ему не посчастливилось столкнуться месяц назад. Что он снова здесь забыл? Ещё и в такое время. В любой другой день Хан обязательно сорвался бы с места и поспешил к нему, чтобы всё выяснить, но сейчас у него не был сил даже на то, чтобы разобраться в своей жизни, что уж говорить о чужих. — Джисон?       Джисону пришлось оторваться от созерцания своего нового знакомого, и, обернувшись, он увидел стоящего рядом Чана, который смотрел на младшего с привычным для себя беспокойством. Уличные фонари ясно освещали его лицо, и Хан совершенно отчётливо увидел болезненный отпечаток усталости и тревог на юном лице, которое от тягот жизни перестало казаться молодым. — Что ты делаешь здесь так поздно? Почему ещё не дома? — взволнованно тараторил Кристофер, осматривая Джисона, чтобы убедиться, что он цел и невредим. — Меня, вроде как, выгнали из дома на сегодня, — беззаботно пожав плечами, ответил Хан и даже смог выдавить подобие улыбки. — Не вижу в этом ничего смешного, — нахмурился Чан и потащил Джисона за руку за собой. — Переночуешь сегодня у меня. — Спасибо, хëн, — искренне произнёс Джисон и стиснул руку Бана в ответ, улыбаясь теперь более честно и тепло.       Широкая спина Чана впереди внушала доверие и надежду хоть на что-то светлое в будущем, и глухое беспросветное одиночество вокруг Джисона начало потихоньку рассеиваться, напоминая, что есть ещё в этом мире люди, способные по кусочку собирать его заново, несмотря на то, что сами они точно так же ломаются день ото дня.       Квартира Чана на деле была крохотной студией, выделенной ему государством как сироте, но Джисон совсем не чувствовал себя стесненным, по-хозяйски проходя внутрь. Всюду пахло благовониями, которые старший так любил зажигать, а гирлянда на окне, как и всегда, излучала тёплый оранжевый свет. Небрежно скинув кеды и бросив куртку где попало, Хан тут же занял место на диване и включил телевизор, пытаясь забыться в каком-то очередном шоу, которое он когда-то мельком видел. Кристофер лишь тяжело вздохнул, аккуратно разложил вещи младшего по местам и сел рядом, в упор смотря на него. Только слепой не понял бы, что он хочет поговорить, но Джисон до последнего делал вид, что совсем этого не замечает, втихаря вытирая о джинсы вспотевшие ладошки. Разговоры с Чаном по душам — это всегда тяжело и утомительно, но нельзя отрицать, что после них становится невероятно легко и спокойно. Тем не менее, Джисон не был готов вновь проходить через всё это ради недолгого успокоения. — Джисон.       Но, вероятно, ему всё же этого не избежать.       Джисон сделал звук на телевизоре тише и нехотя перевёл взгляд на Чана, устало вытянувшись на диване. Он слишком вымотался за этот вечер, поэтому был просто не в силах спорить и отнекиваться и просто позволил Чану задать терзавший его вопрос. — Почему она тебя выгнала? — спросил Чан и состроил это раздражающе переживающее выражение лица. Хан не хотел обременять его, не хотел, чтобы Бан переживал за такого бесполезного отброса, как он. Джисон и сам может со всем справиться, он не какой-то там слабак, не способный взять под контроль собственную жизнь. — Просто немного повздорили, — младший закатил глаза и неопределённо махнул рукой, мол, в этом нет ничего такого. — Забей, моя мать просто немножко ëбнутая, сам понимаешь — после того, как тебе столько раз прилетит по голове от мужика, сложно оставаться в адекватном состоянии. — Ты так говоришь только потому, что злишься, — снисходительно протянул Чан и мягко улыбнулся. — Да, и я, блять, имею на это полное, мать вашу, право! — вспыхнул Джисон, но, столкнувшись с нежным взглядом Чана, сразу успокоился. — Извини, я не хотел повышать на тебя голос. — Всё в порядке, — отмахнулся Кристофер и ласково, как-то по-отечески провёл рукой по волосам Хана. Никто в семье никогда не относился к нему так же хорошо. — Ложись на диване, а я посплю в кресле. — Нет, хëн, я не могу занять твоё место, ты и так слишком много для меня сделал, — запротестовал Джисон и хотел встать, но Чан усадил его обратно. — Возражения не принимаются. Тебе нужно набраться сил для завтрашнего выступления, поэтому спи в комфорте, — Чан крепко обнял Хана и позволил ему уронить несколько горьких слезинок на своё плечо, сделав вид, что он совсем этого не заметил. — Ты сильный, Хан-а, я горжусь тобой, — прошептал Бан, и это были именно те слова, в которых Джисон так долго и отчаянно нуждался. Банальные и простые, но они так стремительно залечивали покалеченное сердце, давая ему очередной шанс на ещё одну жизнь. — Я пойду в душ, а ты пока тут располагайся. Где все вещи, ты знаешь, можешь брать, что захочешь, — Джисон кивнул и неразборчиво пробормотал благодарности, после чего старший скрылся в ванной.       Постель пахла Чаном и немножко школой, на фоне бормотал телевизор, а сознание было удивительно чистым и приятно пустым. Хан слышал, как Чан хозяйничает на кухне, и наверняка он вскоре позовёт его ужинать вместе, а после расскажет какие-нибудь смешные истории про нерадивых учеников, за которыми ему приходилось приглядывать. Наверное, именно так ощущаешь себя, когда у тебя есть заботливый старший брат — комфортно и защищенно, будто в надёжной каменной крепости. Хан закутался в плед и прикрыл глаза, устраиваясь поудобнее на мягком диване.       Джисону у Чана хорошо и тепло, но это всё ещё не его дом.