[Alone]

From childhood's hour I have not been As others were; I have not seen As others saw; I could not bring My passions from a common spring. From the same source I have not taken My sorrow; I could not awaken My heart to joy at the same tone; And all I loved, I loved alone. Then- in my childhood, in the dawn Of a most stormy life- was drawn From every depth of good and ill The mystery which binds me still: From the torrent, or the fountain, From the red cliff of the mountain, From the sun that round me rolled In its autumn tint of gold, From the lightning in the sky As it passed me flying by, From the thunder and the storm, And the cloud that took the form (When the rest of Heaven was blue) Of a demon in my view. © E. A. Poe Горячее южное солнце заливает благословенную землю богов Та-Кемет, слепит чувствительные глаза. Фигура ребенка на берегу полноводной реки, вдали от группы играющих детей. Ребенок меньше всего напоминает ребенка, разве только сравнительно маленьким ростом. Он – или она, это не совсем ясно по виду – скорее похож на уменьшенную копию взрослого. Так выглядят жеребята. Никаких милых округлостей, завязочек на кистях рук и локтях, никаких щёк и прочих умильных черт, свойственных обычным детям. Такие дети вон – чуть дальше, метрах в ста, гоняются друг за другом, кричат и суетятся. Этому же чужда суета. Ему не нравится яркий солнечный свет, но ребенок готов с ним примириться, глядя на то, как он отражается яркими бликами от вод великой Ятрау. Как просвечивает сквозь лепестки голубого лотоса, отчего те, слегка бело-желтые у цветоложа, словно светятся. Нравится смотреть на стайки мальков, мечущиеся у берега. Свет делает воду более прозрачной, чешуя у мальков то и дело поблескивает. Рядом уселась лягушка. Совсем близко. Ещё, ещё одна. Моргают, демонстрируя белесую пленку век; надувают горло, изредка лениво квакая, и смешно втягивают глаза в тело. Мимо проплывает змея. Ребенок знает, что она не ядовита; а если бы и была – так что же с того? Он так долго здесь сидит, что природа почти включила его в свой пейзаж, как камень или заросли папируса. Он наблюдает. Когда начинает печь голову совсем несносно – дело к полудню – ребенок молча уходит, стараясь как можно незаметнее и как можно дальше обойти всё ещё беззаботно играющих – других – детей. Ребенок их не любит. Они не задирают, не достают его, разве что непрошеным вниманием. Драться давно не лезут – пытались. Хватило. И несмотря на то, что они всё же предпочитают не трогать, ребенок их сторонится. От их прикосновений всегда неприятно, как будто измажешься чем-то жирным. Ребенку интересно со взрослыми. У взрослых есть папирусы, взрослые могут многое рассказать, у взрослых можно спросить всё, что угодно – они ответят. Глупые детские фантазии его не занимают. Отец рано начал учить читать, а прочие дети совершенно не понимают, о чем говорится в лекарских папирусах. В лекарских, в жреческих. – "Сопдет великая блистает на небе, и Ятрау выходит из берегов своих". Ребенок читает иероглифы, внимательно щурясь, затем оборачивается к отцу. Тот одобрительно кивает. – И это происходит в день солнцестояния, правильно? – уточняет ребенок и склоняет голову вбок, ожидая ответа. Отец снисходительно улыбается, но этого более, чем достаточно. На занятиях жрец всегда довольно скуп на похвалу, но ребенок знает – он им доволен. Дети в пять лет просто радуются праздникам, слыша от взрослых об их приближении. Этот ребенок читает календарь. Читает календарь, знает расположение звёзд, может подробно рассказать о каждом из богов, а ещё с восторгом наблюдает за мумификацией, во всех подробностях. "Если не пойдёт по нашим стопам, то отдам писарем Его Величеству, да будет он жив, невредим и здрав." Писарь, тем более царский – должность хорошая. Писарям платят золотом, у них самые богатые дома, внутри которых множество редкостей из дальних стран. Предел мечтаний многих. Но ребенок мечтает занять место отца. Жрецам доступно множество тайн, жрецы могут читать по звёздам… А такие жрецы, как отец этого ребенка, ещё знают тайны человеческого тела. Зачем золото, когда всё мироздание у твоих ног? Сидеть год за годом подле августейшей особы и считать, сколько в этом году пожали ячменя да скольких пленных привезли из похода на соседнее царство? Скучнейшее занятие. "Сопдет великая блистает на небе, и Ятрау выходит из берегов своих…" – Эй, эй, посмотри сюда. Видишь? Как ты думаешь, что это такое? Это уже не ребенок. Он вырос в такого же тонкого, глазастого подростка с большим, как у лягушек, ртом. Высокий лоб, занавешиваемый черными волосами, бледно-оливковая кожа. Несмотря на чуть полноватые губы всюду сквозит какая-то острота и ломкость. Черты, на которых даже беглый взгляд обязательно задержится, но красиво ли это? Едва ли. Ребенок улыбался, отчего рот казался ещё шире. – Кажется, это водяной орех. Правда, красиво? Другой подросток, похожий на него так, как могут быть похожи родственники, братья и сестры, пробует на остроту диковинные шипы у этой причудливой вещи. Перед ними плещется великая Ятрау. На темном, илистом берегу следы лишь двух пар босых ног. Ребенок прижимается лбом к чужому лбу, с его лица не сходит улыбка. – А мне вчера удалось найти гнездо зимородков. – Врёшь! – изумляется второй, но ребенок из складок белых одежд достаёт блестящее голубое перо. – Держи. Мы можем пойти туда и посмотреть, как они ныряют за рыбой, если они ещё не скрылись. Отец говорил, что сегодня будет дождь. Второй рассматривает положенное ему на ладонь перо со счастливым видом. Затем, щурясь, глядит на затянутое облаками небо. – Мне казалось, дождь будет только завтра… – Отец никогда не ошибается. Второй подросток прячет в ладони перо и кивает. – Пойдём. Дождь настигает их уже многим ниже по течению реки. Они смеются, белые одежды обоих подростков в песке и иле, прилипают к телу и ногам, вымокают до прозрачного. Один из подростков – не разобрать, кто – валится в высокую траву рядом с берегом, другой следует его примеру. Щурятся, глядя в потемневшее небо, стирают с лица дождевые капли. – Знаешь, мне больше не встречались люди, похожие на меня. Только ты. – неожиданно произносит тот из них, что с лягушачьим ртом и огромными глазами цвета черных земель Та-Кемет. – Похож на тебя? – Да. Только красивее. Они встречаются взглядами и первый подросток щурится, изучающе проводя пальцами по чужому лицу. Что-то колет в груди, спирает дыхание, стискивает ребра – чувство от самых кончиков пальцев. Чувство кажется неприятным, потому что от него хочется избавиться. Ещё оно кажется неправильным, потому что не похоже на то, что было между отцом и матерью. А ещё чужая покорность порождает внутри целую бурю, и приходится медленно выдохнуть и снова завалиться в траву, успокаиваясь и глядя в небо. И говорить, говорить обо всём, что только приходит в голову. Дождь стихает, небо раскрашивается в закатное марево, и только когда загорается на небе первая звезда, берег оказывается пуст. "Прочь. Прочь. Прочь!" Холодную южную ночь рассекает фигура в белых, изорванных одеждах. Сбиты босые ноги, спутанные от ветра волосы; человек – уже даже не подросток – словно стирает их с лица грязными ладонями, продолжая бежать. В горле стоит ком, невероятно болят ноги и грудная клетка то и дело сжимается. Пытаются прорваться рыдания, человек судорожно всхлипывает. Но – нельзя. Последней каплей становится не то камень, не то ветка, попавшая по ступне. Человек оступается, разрывая на лету коленями илистый берег. Это не так больно, сущая мелочь по сравнению со всем остальным, но внутри что-то обрывается. Человек садится на колени, понимая, что встать он больше не сможет. Это означало, что добежать до места назначения тоже не получится. Человек закрывает лицо руками. Сперва это похоже на тихий смех. Он становится громче, становится болезненнее и на смех-то, в сущности, похож куда меньше. Наконец, он разражается хриплым криком, эхо от которого ещё долго звенит в собственных ушах. Крик обрывается резко. Фигура сникает и словно бы как-то пустеет. Глаза невидяще устремляются в темноту, лицо похоже на посмертную маску. Оно не выражает ничего. Неизвестно, сколько проходит времени. Ветер колышет папирус, но вода в реке, которой сегодня уже не суждено стать могилой, словно затихает. Сегодня может и нет – теплится дурная надежда, – но, быть может, завтра, когда окрепнут ноги. Воспользоваться существующим завтра, чтобы стереть то, что будет после. – Встать не можешь, будущий покойничек? Значит не так уж и стремишься ко мне, как хочешь об этом думать. Человек вздрагивает от звука чужого голоса. Кто здесь? И что значит "мне"? Вместо ответа на невысказанный вопрос из темноты выплывает кентавроподобная фигура. На фоне темноты её силуэт виден слабо, и сперва человек даже прищуривается, пытаясь разглядеть его. Не может ведь лошадиный череп просто висеть в воздухе? Впрочем, много ли на свете кентавроподобных фигур? Сперва казалось, что это просто всадник, но выше лошадиной груди не было ничего, кроме человеческого торса. Всё вместе было столь удивительно, что человек на несколько минут забывает о своих намерениях. – Впрочем, что это я напраслину возвожу? – фыркает лошадиный череп и встаёт прямо перед сидящей на песке фигурой. – Можно сказать, что твоя цель достигнута. Приятно познакомиться, – фигура подгибает передние копыта, церемонно кланяясь. – Я та, кого ты так ждёшь последние несколько часов. Смерть. Глаза человека распахиваются шире, жадно вглядываясь в фигуру перед собой. Не может быть. Всю жизнь ведь твердили, что смерть приходит в обличье шакалоголового бога, уводящего за собой в величественную Залу Правосудия через коридоры, полные ловушек и опасностей. На Последний Суд. Видение перед глазами не имело с этими представлениями ничего общего. – Ну и где ваши манеры, без пяти минут Великий Жрец? – лошадиный череп вновь фыркает, но в голосе не слышно ни капли недовольства. Смерть скорее веселится, изучает "потенциального покойничка" и, возможно, её веселье даже оправдано. – Вы пришли забрать меня? – наконец тихо изрекает фигура в белом. Затем всё же находит в себе силы, встаёт, отряхивается от грязи и отвешивает поясной поклон. – Если это так, то вы должны понимать, что Великим Жрецом мне уже точно никогда не стать. – голос человека ещё подрагивает, но звучит куда увереннее. Неважно, в каком обличье – появлению Смерти человек рад, пожалуй, так, как давно ещё ничему не радовался. Возможно, удалось добежать до воды, возможно по пути голова размозжилась о камень, возможно… это, впрочем, уже неважно. – Ну-с, это ещё не доказано! – в голосе Смерти веселье уже слышится совершенно явственно. Она обходит человека, мягко шелестя копытами по песку. – А ведь если бы не это досадное недоразумение, то уж конечно, тебе бы удалось стать единственным в своём роде Великим Жрецом. – цокает языком Смерть уже выражая досаду и взмахивает черной гривой. – Ох уж эти человеческие взаимоотношения. Люди любят усложнять, не так ли? Дай-ка я посмотрю на тебя. Черная рука, словно сотканная из темноты, мягко ловит острый подбородок человека, заставляя приподнять голову. Это даёт возможность разглядеть, в свою очередь, и говорящий череп. У черепа в глазницах красные огоньки, подобные зрачкам – но выглядят они гораздо осмысленнее, чем любой другой красный огонёк, который удавалось увидеть в этой жизни. Несколько минут они всматриваются друг в друга. – Мне бы хотелось сказать, что я польщена твоим выбором, но мне искренне досадно. Жизни в тебе не меньше, – голос Смерти серьёзен и неожиданно участлив. Настолько участлив, что человек замирает, затаив дыхание. Редко удавалось слышать подобные интонации – в последний раз уже очень, очень давно. – Убиваться из-за человеческой вероломности и глупости? Или жить во имя познания? Я бы, конечно, сказала, что последнее куда более уважительная причина, но, увы, люди слишком хрупкие создания. Им свойственно друг о друга ломаться. – Вы так говорите, словно можете предложить мне альтернативу… самой себе. – чуть морщась, отвечает человек. То, что произошло, не хотелось обсуждать. И если сейчас, на самом деле, всё это – агонизирующий бред угасающего сознания, то хотелось бы думать о чем-то более приятном, даже если в дальнейшем не останется ничего и этого самого сознания в том числе. – За этим я и пришла. Чего ты хочешь на самом деле? Человек глубоко вдыхает и закрывает глаза под внимательным взглядом красных огоньков. – Успокоения. – Умница. Это лучшее, что можно просить у Смерти.