[Alone]

По гробнице раздаются гулкие шаги. Сперва – стремительные; они замедляются на подходе к Великой Зале, где лежит уже мумифицированный труп. Но не это заставляет замедлиться того, кто идёт. Над трупом возвышается знакомая черная фигура с лошадиным черепом вместо головы. В красные огоньки всматриваются столь же красные, рептилоподобные глаза. – Не ожидали увидеть тебя здесь. Столько времени прошло… Ещё несколько шагов. Медленных, задумчивых. Ни звука не слышно от копыт. Фигура в жреческих одеждах выпрямляется, но этого недостаточно, чтобы хотя бы макушкой поравняться с плечом существа, напоминающего кентавра. – Ты никогда не ждёшь. – отзывается лошадиный череп, и голос звучит глухо, словно эхо от своего былого величия. Лошадиный череп склоняется чуть вбок, и красные огни в черных глазницах сужаются, словно щурясь. – Как мало в тебе осталось человеческого, – печально констатирует Смерть. – Даже глаза изменились. – Ты пришла поговорить о моих глазах? – усмехается жрец и, словно зеркаля, склоняет голову. – Я пришла поговорить о том, что ты творишь. И в кого ты превращаешься. – Я превращаюсь в то, что ты и хотела когда-то. Великого Жреца. Единственного в своём роде. Я уже превосхожу любого из них. – веки опасно сужаются, взгляд рептильих глаз становится пронзительным, и будь на месте Смерти человек, пусть даже правитель земли Та-Кемет или ещё какой другой, он бы уже пал ниц, содрогаясь от благоговейного ужаса. Но Смерть лишь склоняется чуть ниже, словно внимательно рассматривая фигуру перед собой. – Ты их не превосходишь. Ты просто… – Чудовище? – чуть полноватые, тёмные губы жреца растягиваются, изображая улыбку. Смерть фыркает обеспокоенным жеребцом, замечая ещё одну перемену в облике её подопечных: зубы, острые, хищные зубы. Нечеловеческие. – Чудовище, – сухо соглашается Смерть. Острозубая улыбка жреца становится шире. Шире, пока хрупкий человеческий кокон не рвется и перед Смертью не предстаёт Нечто. Это Нечто даже больше похоже на воплощенную смерть, чем она сама, и от неожиданности она отпрядывает. Видение перед ней колеблется горячим полуденным воздухом, обжигает глаза. – Это цена, которую ты заплатил за вечность, жрец? За знания? – упавшим голосом произносит Смерть. На этот скелет, вобравший в себя, кажется, все самые дикие и страшные особенности анатомии, которые только знает природа, ей больно смотреть. Ответный смех ей больно слышать. Даже не потому, что из-за всех этих метаморфоз она ослабела. Она только сейчас понимает, как недальновидна она была. То, что она видела перед собой много лет назад, этот… нет, не человек; сгусток оголенных нервов и боли – как это, насквозь человеческое, существо превратилось в такое? Дьявол мог создавать чудовищные вещи – но плод их непрошеных совместных усилий превосходил всё, что Смерть видела за своё древнее существование. – Люди хрупкие, – звенит голос, похожий на её собственный, звенит отовсюду, и ему вторит лязг погребальных убранств. Смерть слышит знакомое в этом голосе, спустя пять сотен лет это звучит как дежавю. – Люди неверные. Вероломные. Лгущие. Люди… заслужили всего самого худшего. И мне никогда не хотелось иметь с ними ничего общего! – голос взвивается, лопаются хрустальные сосуды, корежатся металлические предметы, по несчастливой случайности лежавшие слишком близко от эпицентра этого Нечто. – Это цена за то, чтобы больше никогда. Больше никогда не повторялось то, что было, – звучит злое шипение, и во имя Мира, лучше бы вместо него продолжался этот вопль. Потому что на секунду, Смерти – на блаженную секунду надежды – показалось, что сейчас, вслед за очередной лопнувшей чашей, лопнет и эта чудовищная сущность. Впервые, вопреки собственной природе, Смерти хотелось обернуть всё вспять. Вернуть на круги своя. Но в этом шипении слышалось эхо слов Дьявола: "Я хочу править бесконечным, неизменным пространством." Время течёт по спирали, всё уходит и одновременно пребывает в своём постоянстве, проявляясь разными путями. Всё уже когда-то случалось в той или иной форме. Всё трансформируется и всё, преломляясь, повторяется, причудливо комбинируется между собой. Она была одной из движущих сил этого закона. И этот жрец, человек, не-человек, почти что её дитя – восстало. Вот, на чём сыграл Дьявол. Могла она осуждать собственное дитя после того, что сама сейчас хотела сделать? Имела она хоть какое-то право порицать за желание возвести стену между собой и миром после того, чему она была немым свидетелем? Ей надо взять себя в руки, ей надо принять решение. Она породила чудовище. Она сочувствует этому чудовищу. Мудрее ей было бы тогда, конечно, отпустить человека, желавшего умереть. Но она привязалась. Сложно было по-родственному не привязаться к этому странному ребенку, которого ты наблюдаешь так долго. Ребенок пытался познавать мир вокруг, она через него пыталась познать мир людей. Сперва ей казалось это отличной затеей. Ребенок был не похож на всех – но похож на неё. И Смерть даже предсказывала самой себе, что у неё в конечном итоге попросят. Оставалось дождаться, собственно, просьбы. Успокоение было её даром. Был ли дар правильным, или, образно выражаясь, "семя упало не в ту почву"? Смерть радовалась, думая о том, как точно ей удалось проникнуть в разум пусть одного, отдельно взятого, но – человека. В любом случае, она ошиблась. Ошибки надо было исправлять. Или попытаться хотя бы выиграть время. – Я надеюсь, что не повторится, – отстраненно отвечает Смерть, занося свою косу. В этом Смерть видела горькую иронию. Оглушительный свист, резкий порыв ветра, завихряющегося в стенах погребальной камеры. Скелетообразная фигура словно стирается из пространства. Смерть ждала криков, Смерть ждала грохота, чего угодно – но не такого спокойствия. Просто налетел вихрь, стеревший жреца с лица земли. Всего лишь. Она остаётся наедине со спелёнутым трупом. Тоскливо проходит вдоль саркофага, касаясь его холодного края пальцами. – Возможно, ты слишком умён, чтобы сразу догадаться, что я не могу тебя уничтожить, а, жрец? – с иронией в голосе обращается Смерть в пустоту, и кажется, будто бы лошадиный череп усмехается. – В любом случае, чувствуй себя как дома. Моё бедное, больное дитя. Она глубоко ошибалась. Но она почти благодарна за то, что с ней, наконец, были откровенны. Может, в последний раз. В глубине души Смерть уповала на то, что она всё же совершила, хоть и временный и поздний, но – акт милосердия. Отдаленный шум волн, слабый шелест колышущейся травы. Вечерние сумерки тяжелы и безветренны, словно всё замерло в ожидании. В ожидании замирают и люди. Кто-то всматривается в тонкую полоску океана на горизонте, всё сильнее сливающуюся с темнеющим небом, кто-то рассматривает древние криптомерии на краю леса в противоположной стороне. Некоторые не смотрят никуда, лишь переминаются с ноги на ногу, стряхивая свежий пепел с сапог. Что-то беспокоит их в этом пепле, беспокоит настолько что не получается вглядеться в окружающий пейзаж. Но и беспокойные, и безмятежные одинаково стоят вкруг выжженной земли почетным караулом, оберегая светильники и стараясь смотреть куда угодно, только не в середину круга. Свет свечей в сумраке мерцает, отражаясь на лицах людей. Свет отражается от чаш на алтаре. Свет слабо подсвечивает содержимое этих самых чаш. Рослый мужчина в плаще, с покрытой головой – единственный, чьё лицо не видно в этом неверном свете. Он напряжённо ждёт. Ждёт чего-то, какого-то знака, всматривается в звёзды, лишь иногда позволяя себе оторвать взгляд от неба, окидывая взглядом всё вокруг. Даже надежнейшие из надёжных могут совершить оплошность, но сейчас у них не было такого права. Всё должно было пройти идеально. Наконец пробил одному ему ведомый час. Мужчина входит в начерченный древний символ – белым пеплом на черноте выжженной земли. Свечи на алтаре, словно живые, напряжённо вытягивают вверх языки пламени, воздух словно наэлектризован. Голос мужчины разносится над полем, словно набирая силу с каждым новым призывом: – Кровью, взываю к тебе! Костьми претворяю тебя! Прахом, молю тебя! Эхо от последних слов слышится явственно, хоть ему и неоткуда взяться – кто-то из гвардейцев поёжился. Но от последовавшего за эхом завывания ветра содрогнулись даже самые бывалые воины. Ветер выл как живое существо. – Дабы воплотить мои грёзы о вековечном граде, я выкликаю… Неистово засвистевший ветер вырвал из слуха гвардейцев произнесённое имя, разом загасил все светильники, пробрал до костей. Но звуки, звуки этого имени, совершенно бессвязные и не соединяющиеся во что-то единое – являющееся, собственно, именем – звенели в ушах. Странные звуки, одновременно имевшие смысл и утерявшие его. Словно кровь и плоть смешались с пеплом. Красная дымка, как дым от огромной свечи, соткалась в воздухе. Ветер стих, всякое движение воздуха стало будто бы более осмысленным. Словно движения скульптора. На глазах у всех красная дымка стала сгущаться, обретая подобие плоти. Особенно внимательно, затая дыхание от восторга, за этим процессом следил мужчина в плаще. У него получилось. Это щетинилось по-рыбьи длинными ребрами, скалилось челюстями, бурлило агонизирующей плотью, взирало на мир множеством красных глаз, пугающе осмысленных. Не то чтобы остальное не пугало в этом облике, но некоторые предпочли бы видеть бессмысленные запавшие глаза рыбы из бочек на базаре, чем сверлящие вот лично их, каждого в отдельности, голодные, жадные глаза. Словно это бы позволило легче примириться с представшим видением. Глаза одушевляли месиво из плоти и костей. – О, какие любезные призывы. Разве я могу отказать? – наконец, подаёт голос Нечто. Голос словно звучит отовсюду разом, объемно и одновременно пусто; иначе, чем любой другой голос. Это можно было бы сравнить с сотней человек, абсолютно в унисон говорящих под сводами храма, но сравнить – и только. Мужчина в плаще медленно выходит перед алтарём. Ему так же больно смотреть на Нечто перед глазами, как и всем остальным, но помимо страха его ребра щекочет восторг и благоговение. – Разумеется, я могу тебе помочь. Я возведу тебе город несказанной славы. Город, что будет существовать вечно. Видение, которое и так невозможно было окинуть взором, неумолимо окружало присутствовавших. Слова, идущие отовсюду, словно влекли за собой, и эти чудовищные очертания, глаза продолжали сверлить каждого присутствовавшего, пока не оказались слишком близко. Гвардейцы рухнули наземь, бросая уже ненужные светильники. Бывалые мужи кричали, закрывали лица руками, пытались сжаться и исчезнуть, скрыться от сковавшего их ужаса. Отшатнулась даже фигура в плаще. Послышался тихий, краткий смех. – Прошу меня извинить за отсутствие манер. Много воды утекло с тех пор, как меня призывали смертные в последний раз. – жуткий голос отовсюду звучал насмешливо, но Нечто словно отступило назад на, по крайней мере, один человеческий шаг. Видение начало сжиматься, сквозь лохмотья тьмы и костей перед глазами начал показываться привычный пейзаж. Исчезла агонизирующая плоть, клацнули последние челюсти, остались лишь два пламенеющих рептильих глаза на фоне черного, рогатого силуэта, но и они погасли. Затем силуэт побелел, и на голове сплелось нечто, сперва походившее на жреческую митру, затем – на эннен. Это совсем сбило солдат с толку. Перед ними стояла тонкая фигура неопределенного пола в белых одеждах, смыкала пальцы на груди и безмятежно улыбалась широким, перерезающим аккуратное лицо, ртом. Они снова содрогнулись, когда веки этого… существа дрогнули и снова показались те самые красные глаза. Глаза, напоминающие о том, что они видели отнюдь не бред. Морозной поземкой шелестит бесполый голос: – Я искренне верю, что мы будем прекраснейшими союзниками… граф Просперо.