Шоколад, пожалуйста. И покрепче

      — Ты… следил за мной? — Ким Нахен даже не пыталась теперь определиться с тем, как относилась к этому, затем просто обомлев, когда заметила, что Ким Тэсон смутился. Это было так же нереально, как если бы Ким Тэсон уступил.       — После того, как мы приобрели квартиру в центре, ты взяла в привычку не ночевать дома. — Альфа откинулся на спинку кресла, приняв самую непринужденную позу, но Нахен прекрасно видела, насколько были напряжены его плечи. — Последнее время это стало уже пугающей тенденцией.       — Последнее время? — Нахен обхватила руками колено, чуть наклонившись вперед, как будто так она не сможет пропустить мимо ушей что-то важное. — Ты имеешь ввиду, после твоего последнего гона, когда я в очередной раз самозабвенно раздвигала перед тобой ноги, хотя должна была проявить гордость, как подобает любой уважающей себя альфе? После этого?       Тэсон смотрел на жену, не моргая, пока женщина, от которой начал исходить угрожающий тайфуном солено-ураганный запах, как будто даже перестала дышать, уставившись на него.       — Ты моя жена. Это… твоя обязанность. — И Нахен впервые услышала в его словах неуверенность.       — Это была бы моя обязанность, если бы на мне была твоя метка, Тэсон. Я всегда говорила тебе, что штамп в паспорте и твоя фамилия для меня не брак. И для меня оскорбительны твои подозрения в неверности, если учесть, что до этого я ни разу... — И альфа особенно подчеркнула это, подняв указательный палец. — Ни разу не дала тебе повод усомниться в моей преданности. Несмотря на всё твое равнодушие, которым ты одаривал меня так же регулярно, как поводом обнажить зубы.       — Тебя двадцать восемь лет не смущало, что ты проводишь со мной гон без метки, а тут…       — Ты ревнуешь? Ты организовал всё это, очернив перед своим доверенным лицом меня и мое имя, просто потому, что приревновал? Потому что побоялся, что твою зверушку с рук может покормить кто-то другой? — Очевидно, стресс, который она испытывала по поводу сына, свернул в другое русло.       — Как ты могла понять из разговора, Хан изначально сомневался в этой затее и никогда не ставил под сомнение твою добропорядочность.       — В таком случае, может мне стоит лечь под Хана, когда у него будет гон? М? Что скажешь, Ким Тэсон?       — Что ты забыла, с кем разговариваешь. — В низком, до этого спокойно отражающемся от стен тембре появились первые громовые раскаты. — И если продолжишь в том же духе…       — Что? — Нахен издевательски широко распахнула глаза. — Что ты сделаешь? Сам ляжешь под Хана, чтобы мне не досталось? Ты оскорбил меня, Тэсон. — Альфа выпрямилась, спокойно наблюдая за яростью своего мужа, которая теперь лишь зловеще блестела в его глазах. — Ты оскорбил меня. Оскорбил мою честь. Ты задел мою гордость, чтобы тебе было понятнее. Что ты ждешь от меня?       Альфа смотрел на жену, сжав зубы.       — Да, я ревную. Потому что ты моя женщина, а не зверушка, как остроумно ты себя обозвала, самоотверженно и самостоятельно забыв о гордости.       — Я твоя женщина? Подожди. — Нахен посмотрела на часы. — У тебя гон? Так быстро? Потому что только когда тебе сперма бьет в голову, я становлюсь твоей женщиной. Только когда ты начинаешь думать членом, а не головой, я становлюсь желанной, любимой, неповторимой и до скрежета зубов нужной. И я… — Альфа непреднамеренно запнулась, как будто напоровшись на что-то, что встало в горле. Комом. — Я всегда ждала этого времени, чтобы успокоить себя, что наш союз не шутка, и вознаградить себя за твой холод.       Ким Тэсон опустил глаза.       — Если бы я думал членом, мне было бы все равно, кто в этот момент со мной. А я нуждаюсь в тебе. Как ты думаешь, я могу нуждаться в том, кого не люблю? Кого не любил всё это время.       — Что? — Нахен смотрела на мужа, нахмурившись. — Что ты сказал?       — Что слежка — это была вынужденная мера. Что я не мог больше этого выносить. Подозревать тебя. — Тэсон поднял на жену глаза.       — Более вынужденная, чем поговорить? Просто поговорить со мной. — Нахен теперь звучала слишком тихо. — Просто поговорить, чтобы спустя двадцать восемь лет совместной жизни, я узнала, что ты любишь меня!       И сорвалась на крик, поднявшись и направившись к пальто.       — Не подходи ко мне! — Она заметила, что Тэсон поднялся, и тут же резко повернулась к нему. — Не подходи ко мне! Двадцать восемь лет я жила в твоем показном равнодушии, пока ты любил меня! Ты… — Она прервалась, рвано задышав. — Ты думал, что я брошусь к тебе на колени после этого?! После того, как ты снизошел до признания. Я… — Сердце колотилось как бешеное, угрожая выбиться из груди, по дороге разорвавшись. — Я двадцать восемь лет жила в равнодушном аду, пока ты любил меня. Это… — Глаза заблестели, но Нахен уже натянула на плечи пальто, шморгнув носом. — Прекрасный повод закончить этот брак.       Больно, когда ты лишь тешишь себя надеждами, в реальности постоянно находясь лицом к лицу с холодом и безразличием. Но, оказывается, намного больнее, когда ты узнаешь, что всё это было зря.       — Нахен!       Но в приемной уже никого не было, кроме недоумевающего секретаря, который, очевидно, до этого видел, как госпожа Ким спешно покидала кабинет.       — Господин Ким, через пятнадцать минут у вас назначена встреча. Вы желаете заранее посмотреть подготовленные документы или дождетесь формального доклада?       Сила любого альфы, особенно, с таким головокружительным статусом, была в том, что даже если ему было больно, он всегда делал больнее. И именно поэтому справедливо не мог рассчитывать на снисхождение.       — Положи их мне на стол. Рядом с горячим кофе.

* * *

      Джин сидел на кухне, двумя руками обхватив горячую чашку, поджав под себя босые ноги. Ему впервые за все время не было холодно. Это был какой-то новый уровень напряжения, когда он просто не замечал очевидных вещей. Мог не откликнуться, если его звали. Мог вдруг перестать слышать во время разговора, тут же выпуская из рук нить повествования, чтобы затем, когда его внимание всё же привлекут, с искренним недоумением хлопать глазами, пытаясь вспомнить, о чем шла речь. Это было страшно. Страшно было то, что в этом состоянии открывались всё новые и новые грани, в которые он мог смотреть как в зеркало, каждый раз вздрагивая от возникающих за спиной уродливых очертаний страхов.       — Он остался один.       Это была мысль или реплика — Джин слишком сильно за нее схватился, как будто это был спасательный круг, хотя на самом деле — примотанный к ноге якорь.       — Малыш. — Отец коснулся его рук, оказавшись напротив, но Джин даже не дернулся, просто переведя на него отсутствующий взгляд. — Ты будешь обедать? Или мне заварить тебе чай?       Значит, это была мысль.       — Пап, он ведь совсем один. — Джин поджал губы, смотря на Ким Намсека, который тут же сел напротив. — Я ему рассказывал о вас и говорил, что теперь буду его семьей. А он теперь один. Мама… — По щекам без разрешения потекли слезы, но Джин не понимал, почему. Он просто рассуждал. Просто пытался заполнить убийственную пустоту внутри. Как… Как кома. Мозг умирает, а сердце бьется. — У него хорошая мама. Но он не сможет с ней, как со мной. У меня есть ты. Тоже мама, несмотря на то, что она уехала. Джун. Вы всегда рядом, потому что я знаю, что вы в любой момент… А он один. Без меня. — Джин, как будто под гипнозом, потянулся к метке, не замечая оставшуюся на пальцах мазь. — Он меня выбрал. А я… Предал его?       — Джинни. — Взрослый омега взял сына за руку. — Это не был твой осознанный выбор — тебя вынудили.       — Да, меня запугали. — Джин усмехнулся, опустив голову, пока его отец был совершенно серьезным, двумя пальцами легко подцепив его подбородок, заставляя посмотреть на себя.       — Если ты хочешь порассуждать, я задам тебе вопрос. Болезненный и развернутый. Вопросы. Ты готов? — Сын кивнул. — После случившегося, ты пришел к Тэхену и всё ему рассказал. Тэхен разорвал отношения с отцом, потому что ему противна одна мысль о том, что он наследник такого человека. Вы живете вдвоем. Ты будешь счастлив? Нет, не так. Ты будешь спокоен? Счастье мимолетно, и его можно испытывать в моменте, затем испытывая тяжелое похмелье. Ты сможешь жить спокойно рядом с ним? Его отец будет знать, что он ушел из семьи из-за тебя. Тэхен будет ходить на работу, чтобы содержать вашу семью. Ты будешь находиться дома. Будет ли это безопасно для тебя, после того, что ты пережил? Можно закрыться на тысячу замков, но это не уберет страх, который будет в тебе и который зачастую невозможно вынести за скобки. Страх может убрать только твоя уверенность, что для него нет причин. Ты будешь с Тэхеном. Причина страха, в виде деспотичного и явно оскорбленного отца, будет, даже если далеко. И ты будешь знать об этом. Держать это в уме. — Ким Намсек говорил тихо и вкрадчиво, прямо смотря в глаза сына, при этом чувствуя, как сильно он сжал его руку. Это было больно видеть, говорить, но еще больнее чувствовать сомнения после того, как ты принял, возможно, самое сложное решение в своей жизни. — Ты сможешь спокойно жить при всех озвученных мной условиях? Если да — ты предал его. Если нет — приняв другое решение, ты бы предал себя. А потом всё равно бы сбежал, не выдержав давления. Не потому, что ты слабый. Потому что ты не должен испытывать страх. Никому не обязан. Страх — это естественное состояние только в том случае, если ты борешься за свою жизнь, а не тогда, когда ты любишь. Я не говорю о страхе потери, который обусловлен тревожностью — я об объективном поводе, который в твоем случае стал объективным после этого нападения. А страх всегда осязаем, и Тэхен будет чувствовать его. Будет ли он счастлив, зная, что ты боишься?       И на этой фразе Джин заплакал, уронив голову. Эти слезы не помогали. Ты просто избавлял от мокрого сопровождения боль, которая обосновалась в тебе. И ее кошмар был в том, что как только ты пытался себя утешить, обращаясь к разным мыслям, она постоянно подводила тебя к одному итогу и делалась еще сильнее.       — Пап, что мне делать? Что мне делать, если я не могу без него и не смогу рядом с ним? Что это? Разве такое бывает? Какой может быть выход из этого?       Смириться. Но это не избавление — это лишь закономерный итог боли, когда сердце просто устает от переживаний, отравленное, истерзанное и бессильное. Мог ли Ким Намсек предположить, когда они весело и жизнерадостно обсуждали с Джином его будущую семейную жизнь, что всё будет именно так? Наверное, это был оживший кошмар любого родителя, о котором ты на самом деле даже понятия не имел. Хотя… Был еще один вариант. Переговоры. Но вести переговоры с тем, кто сознательно причинил вред твоему ребенку? Это был не выход, а билет в один конец.

* * *

      А это был первый раз, который альфа не мог сосредоточиться, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.       — Господин Ким?       Ким Тэсон тут же пришел в себя, пытаясь воспользоваться всеми своими интеллектуальными способностями, чтобы попытаться вызволить из подсознания то, что прошло мимо его слуха, просто успев впитаться в него звуками. Однако, он не успел ничего сказать, так как дверь кабинета, без стука или других предупреждений, отворилась, заставив трех мужчины, которые занимали свои места вокруг конференц-стола, обернуться.       — Вышли вон.       Помещение заполнилось густым, сразу ложащимся на плечи, как будто через них же оседающим в легких запахом жженого дерева, в котором только при непроизвольно глубоком вдохе можно было распознать шоколадную горечь.       — Я сказал, вышли вон.       Голос походил скорее на отчаянный рык, который мог бы исходить от защищающего свою территорию тигра или просто разъяренного альфы, но стоящий в дверях Ким Тэхен, кажется, был совершенно спокоен. И единственным, кто даже не дернулся, был Ким Тэсон, который не собирался подниматься со своего места, откинувшись на спинку кожаного кресла. Он был готов.       — Продолжим позже.       Его холодное равнодушие в голосе настолько сильно контрастировало с озвученной до этого грубостью, что никто не задавал вопросов, находясь под впечатлением и мечтая просто скорее удалиться, чтобы случайно не попасть под ударную волну.       — Я знаю, зачем ты пришел.       — Думаю, что не знаешь. — Тэхен, засунув руки в карманы, как будто пытаясь что-то спрятать, прошел к стоящему напротив места главы компании стулу. Теперь он звучал так же спокойно, как отец, но это, на фоне его серого, осунувшегося лица и до болезненного сжатых зубов, выглядело скорее зловеще, чем обнадеживающе.       — Прежде чем ты…       — Я ненавижу тебя. — Тэхен выдохнул, смотря прямо на альфу. — Я долго думал, что скажу тебе, но мне нечего. Я бы мог теперь, прямо на твоих глазах потерять отца, эффектно заявив о том, что больше не являюсь частью твоей семьи, но ты никогда не был для меня отцом. — Тэхен лениво уловил в воздухе токсичность концентрированного озона, ощутил, как легкие сдавило, как онемели пальцы на ногах, но он ничего не чувствовал по этому поводу. — Наставником, воспитателем — возможно. Я благодарен тебе за всё, что ты мне дал. Но я ненавижу тебя за то, что ты отнял у меня. Я… — Тэхен поднял до этого опустившиеся глаза, с вызовом смотря на альфу, на лице которого теперь отражалось выдержанное, всегда умело скрываемое под маской невозмутимости бешенство. Именно бешенство. Тэхен не видел его таким, и теперь это придало сил. — Не знаю, как сделать тебе больно так же, как ты сделал мне. Ударить тебя — обидно, но не достаточно болезненно. Ты дашь мне сдачи и скорее всего выиграешь, если учесть, что я уже не чувствую своих ботинок. Выброситься при тебе из окна — ты, конечно, перевесишься через раму, но лишь чтобы убедиться, что я не упал на твою машину. У меня сейчас появилось время и место в голове, чтобы подумать о наших отношениях… Я ненавижу тебя. Настолько искренне, что это даже не злость. Я не могу злиться. Я не хочу злиться при тебе, потому что потом, одержав победу, ты получишь возможность злорадствовать. Но знаешь… Ты никчемный учитель. Потому что как бы ты не закалял меня равнодушием, которое я научился ненавидеть первым в своей жизни, я теперь слабый. Я даже не собираюсь с тобой бороться. Ты наверное, представлял, что я буду здесь распаляться, но всё, на что меня хватило — эффектно выгнать всех. Спецэффекты. Я слабый сейчас, Тэсон. — Произнесенное вслух имя теперь звучало как оскорбление. — Ты хотел сильного наследника, а получил слабака. А ведь я твоя копия. Только я теперь снаружи слабый настолько, насколько ты слабый внутри. А снаружи всемогущий. Нанявший кого-то, чтобы запугать омегу. Омегу, Тэсон. Но ты преуспел в этом — запугал. Ты одержал победу. Ты непобедимый. Непобедимый пиздабол, который врал мне в лицо, пытаясь усыпить мою бдительность. И усыпил. Твоё слово не стоит ничего, Тэсон. Ни-че-го. — Тэхен поднялся, качнувшись. Наверное, этот яд, что он теперь вдыхал, был ему во благо, заполняя изнутри то, что было выдрано до этого. Чего он лишился не по своей воле. И он выпрямился, сумев даже расправить плечи, смотря теперь на отца сверху вниз. — Ты знаешь, у меня будет сын. И своего сына я воспитаю так, что он будет ненавидеть тебя с того самого момента, как скажет свое первое слово. Я воспитаю в нем ненависть к тебе. Чтобы когда ты станешь старым и сентиментальным, у тебя не было возможности вернуть то, что ты потерял. А ты потерял. Ты боялся расстаться с традициями, а потерял своего наследника. Я знаю, что ты был готов к тому, что я буду злиться. Потому что злость имеет свойство остывать, оставляя после себя пространство передумать. Я не злюсь на тебя. Я тебя ненавижу. И я сделаю всё, чтобы ты лишился своей главной ценности — гордости. У тебя ведь ничего нет кроме гордости, Тэсон. Вынеси за скобки этот банк — у тебя ничего нет. У тебя даже нет семьи, традициями которой ты так дорожил. Ты думаешь, что подыхая от старости, ты вспомнишь свое влияние, положение, ебаный альфа-статус в один семьдесят три? Тебе захочется, чтобы кто-то погладил тебя по щеке и сказал, что будет тебя всегда помнить и любить. Хотя, у тебя достаточно денег и влияния, чтобы найти кого-то на эту сентиментальную роль.       — Ты пожалеешь о том, что сейчас озвучил. Можешь мне поверить, что… — Старший Ким говорил сквозь зубы, пока Тэхен криво улыбнулся.       — Я уже жалею, что называл тебя до этого своим отцом. Что пытался найти в тебе что-то родное, теплое. Пытался найти тебе оправдание, пока ты… Я тот проект, который тебе не удался, Тэсон. И ты загубил дело своих могущественных предков, потому что однажды ты больше не сможешь гордиться и продашь дело своей семьи. Предашь дело своей семьи. Я надеюсь, что хотя бы от осознания, от этого осознания тебе станет больно. Как больно мне. Хотя… То, что умерло, болеть не может. Мне жаль. — Голос становился все тише, а озон в воздухе всё слабее. — Ты потерял только гордость. А я потерял свою семью. Того, кто смог стать мне семьей, пока ты не смог этого сделать за столько лет, что мы жили под одной крышей. И чтобы ты знал — я с самого начала готов был променять тебя на него. Но Джин был против. Для Джина важна семья, и он сразу сказал, что не позволит выбирать между ним и тобой. Ты лишил меня семьи, Тэсон. И лишил себя будущего. — Тэхен ухмыльнулся. — Желаю тебе прожить долгую жизнь и умереть в одиночестве.       Он не испытал чувства облегчения. Он не испытал ничего из того, что могло бы ему помочь. Выплыть. Вдохнуть. Чем дальше, тем страшнее.

* * *

      Хотелось поспать, как будто организм хотел взять передышку от той карусели, что каталась в голове, по кругу сменяя вероятность безысходностью. И Тэхен очнулся только в тот момент, когда таксист известил его о том, что он приехал. Нужно учиться жить в новых реалиях. Заново учиться ходить, при том, что до этого уже летал. Жаль только, что даже заново научившись ходить, он не сможет убежать от себя и того, с чем столкнулся лицом к лицу. Осознание. Он один. От осознания не убежишь. И ему теперь нужно новое жилье, потому что он не будет жить в той квартире, что купил для него отец. Отец. Тэхен ухмыльнулся. Наверное, это странно, когда слово отец всплывает в тебе не от родственных чувств, а по привычке. Интересно, как отреагирует мама?..       — Мама?       Кажется, его ничего не могло удивить, особенно теперь, но вид альфы, с закатанными рукавами и с железной лопаткой в руке…       — Я там что-то пожарила… Легенды гласят, что матери готовят, чтобы прокормить семью. Твоя — либо не мать, либо готовит для какой-то другой высокой цели. — И альфа как ни в чем не бывало вновь направилась на кухню.       Это было настолько неожиданно, что, казалось, к Тэхену вернулась жизнь.       — Что ты здесь делаешь?       — Ну, смотри. — Она всё-таки отставила сковороду, повернувшись к сыну, который подошел к крану с фильтрованной водой, не потрудившись взять стакан, просто пытаясь собраться с мыслями, при этом нагнувшись над руковиной. — Я знаю, что у тебя произошло. И я знаю, что человек, которого я считала своим мужем, в этом не виноват. Этих двух предпосылок достаточно, чтобы я оказалась здесь. Чтобы поддержать тебя. Потому что, как я и говорила, я всегда на твоей стороне, малыш. И раз уж здесь нет этого тирана… — Женщина тут же смягчилась, перестав бойко звенеть, наблюдая за тем, как выпрямлялся ее сын, смотря на нее с нескрываемым удивлением, по-простому утираясь рукавом пиджака. — Я могу побыть хорошей матерью.       И альфа порывисто обняла Тэхена. Неловко, но в этом было что-то… душераздирающее. Что-то невыносимое.       — Я не знаю, виделся ли ты с отцом. Я не знаю, что ты ему наговорил, если виделся, но я знаю одно и уверю в этом тебя — я на твоей стороне. Я люблю тебя больше, чем кого бы то ни было. Я любила тебя еще тогда, когда только узнала о своей беременности. Я любила тебя, пока носила в себе. Пока пыталась дать этому миру, страдая и… Даже тогда любила тебя. И никогда не перестану любить. Никогда. Альфа или омега — я мать. И я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Или чтобы спасти тебя. Всё.       Не почувствовав никакой реакции, Ким Нахен мягко отстранила от себя сына, с беспокойством вглядываясь в его лицо, которое обрамила своими горячими ладонями.       — Тэтэ, скажи что-нибудь. Я понимаю — слишком много нежностей от такой шикарной женщины, как я, но…       Прорвало. Освободило. Сломало все на своем пути. И Тэхен с силой сжал мать в руках, настолько сильно, что женщина жалобно и непреднамеренно пискнула, схватившись за его пиджак.       — Мам, мне очень плохо.       — Плохо как мой омлет? Тогда у нас проблемы.       Ким Нахен с трудом дотянулась до глаз, чтобы смахнуть слезы, которые сами брызнули, наверняка потянув с собой на щеки тушь для ресниц.       — Я думал, что я буду один. Я даже морально приготовился к этому.       — Пф, размечтался. — Ким Нахен очень уверенно фыркнула. — Один! Мне компания нужна! Я скоро стану разведенной женщиной, так что мы будем воспитывать твоего сыночка вместе.       Тэхен отстранил от себя мать.       — Это из-за меня? — Он не мог определиться с эмоциями по этому поводу, теперь испытывая внутри переполох. Наверное, радостью это назвать нельзя было, но… Облегчение. Которое казалось не достаточным на фоне всей трагедии внутри, но это оставалось облегчением. И было легче.       — Нет. Из-за того, что твой отец признался мне в любви.       Тэхен, наверное, слишком убедительно выпучил глаза, потому что Ким Нахен снисходительно улыбнулась, обхватив сына за талию.       — Ты же знаешь Хана?       — Да. И знаю то, что его не было на месте с момента, когда я уехал. Что всё это время он выполнял личное, не входящее в рамки его должностных обязанностей, поручение. Я проверил, прежде, чем идти к отцу. — Отцу. Долбаная привычка.       — Я тоже. И я получила доказательства того, что этим поручением была слежка за мной. И Хан, как и Тэсон, не имеет никакого отношения к тому, что произошло с Джином. Я знаю это. Я в этом уверена.       После до этого перенесенного стресса и особенно после разговора с отцом, который вытащил из него последние силы, Тэхен отказывался соображать. Точнее, он отказывался верить в то, что… Это был не конец.       — Твоего отца можно обвинить в чем угодно, и подлец он порядочный, особенно во всем, что имеет отношение к семье, но он честный человек, и до этого момента ни у тебя, ни у меня не было поводов в этом усомниться. — Ким Нахен говорила так уверенно, что Тэхен проникался ее словами, сразу же находя в них смысл, пусть он и противоречил его собственным, ядовито выросшим убеждениям. — Он не делал этого. А что сделал ты? Ты виделся с ним?       — Да. И сказал, что он мне больше не отец, что я ненавижу его и воспитаю ненависть в его внуке. Убедил его в этом, пытаясь побольнее укусить. Но… — Тэхен чувствовал одновременно и злость, и бессилие. — Что-то мне подсказывает, что я не дорос до того, чтобы суметь причинить боль такому человеку.       Ким Нахен молчала, а потом ухмыльнулась.       — Знаешь, Тэтэ, я до этого думала, что Тэсон равнодушный и холодный человек, который проявляет эмоции так скупо, как будто они платные и никак не могут вписаться в его статьи расходов. А сегодня, когда впервые видела, как он смущается, как он растерян… — Ким Нахен улыбнулась. — У него отвратительный характер. Ужасный. Я не догадывалась об этом, когда родители организовывали наш брак, полагаясь на порядочность семьи Ким. Не догадывалась и влюбилась в твоего отца без памяти. — Ким Нахен смотрела мимо внимательно следящего за ней сына, затем подняв на него глаза. — Запах, стать. Он смотрел надменно, свысока, но в его глазах всегда были мысли. Не высокомерие, не заносчивость — в его глазах были мысли. Он смотрел не сквозь тебя, а тебе в душу, всё там переворачивая вверх дном, заставляя злиться, а потом думать о нем… Я не смогла разлюбить его за всё время этого брака, как ни пыталась. Ты знаешь, что во время гона мы всегда были вместе, и эти несколько дней были для меня той самой отдушиной, позволяющей не сойти с ума в этом браке. Он относился ко мне с уважением, я никогда не слышала от него грубости, но он оставался жестоким. Мой мир перевернулся в тот момент, когда он категорически заявил мне, что не хочет оставлять на мне метку. А я ведь даже не настаивала на том, чтобы моя метка была на нем. Я просто… Несмотря на мою своенравную натуру, я хотела ему принадлежать. А он отказался. Это было болезненное осознание, особенно при том, что мы находились в браке, и у нас был ты.       Тэхен перестал дышать, слушая рассказ матери, которая затем прижалась щекой к его плечу, продолжая рассказ в таком положении, вынужденно вытаскивая из памяти то, что очень хотелось спрятать подальше и никому не показывать.       — Но всегда оставалось что-то, что поддерживало во мне надежду на то, что между нами что-то было. И кстати. За двадцать восемь лет брака я один раз видела слезы Ким Тэсона. Не знаю, может он регулярно рыдает на работе, но при мне… — Альфа отстранилась, блестящими глазами смотря на сына. — Когда ему впервые дали тебя подержать. — Ким Нахен то ли усмехнулась, то ли всхлипнула. — Ты плакал, оказавшись после маминой груди у какого незнакомого и невкусно пахнущего доминантностью дяди, а этот дядя ронял слезы и шморгал носом, смотря на тебя, не моргая, впервые, наверняка, ощущая себя беспомощным. Куда только это всё делось… — Ким Нахен в один момент погрустнела. — Поделом ему. Глупые люди осознают нужные вещи только тогда, когда дойдут до самого конца. Он сильный, но глупый. Всё правильно. Возможно, хлебнув сполна, он, наконец, осознает, чего ему не хватало. А он сегодня потерял и жену, и сына. Это достаточный повод.       — Я… — Тэхен теперь был настолько погружен в собственные мысли, что даже свой голос слышал как будто из-под толщи воды. Но он не тонул. Это было другое ощущение. — Я всегда думал, что отец зачал меня только для того, чтобы не прерывать традиции. Что между вами был такой же контракт, какой он собирался предложить мне, подсунув хорошую, но нелюбимую альфу.       — Я родила тебя от любимого мужчины. И, как оказалось, этот мужчина тоже испытывал ко мне определенные чувства, так что… — Ким Нахен с теплом улыбнувшись, коснулась щеки сына. — Ты любимый ребенок. Просто твои родители не знали, как тебе это показать. Точнее, мне вот не давали показать. И это преступление. Но… — Она серьезно нахмурилась. — Пообещай мне, что ты еще подумаешь насчет отца. Не нужно широких жестов — просто попробуй теперь посмотреть на это по-другому. А я постараюсь сделать так, чтобы он посмотрел по-другому на ваши отношения с Джином. А еще надо выяснить, кто так ловко сработал под твоего папочку. А еще ему нужно крепко задуматься по поводу того, почему все так легко поверили, что он мог пойти на такую подлость. А еще я… — Ким Нахен поджала губы. — Я всё-таки накормлю тебя ужином, а потом поеду к нему. Я, конечно, сказала ему, что буду готовить документы на развод, но что-то я поистрепалась со своей решимостью.       — Спасибо, мам. Ты не представляешь, насколько мне легче. — Тэхен как будто впервые за день выдохнул, а затем широко распахнул глаза. — А Джин?! Нужно ему сказать! Что есть шанс, что… К черту гордость — если это на самом деле не отец, я извинюсь. Я попрошу, чтобы он принял Джина. Я… — Тэхен запнулся, как будто почувствовав приближение уже щекочущих в носу слез. — Хочу быть счастливым, а не гордым. Не с теми, кого… люблю.       — Хочется, чтобы твой папочка думал так же. — Ким Нахен медленно отстранилась от сына, будто задумавшись, взяв его за руки. — Давай договоримся. Я поговорю с отцом. Узнаю, что да как. Отомщу за нас с тобой. А потом узнаю его мысли и скажу тебе. И вот тогда только ты можешь подумать о разговоре с Джином, чтобы не обнадеживать ни его, ни себя зыбкими надеждами.       — Ты права. — Тэхен кивнул. — Я не буду надеяться.       Только ждать.

* * *

      Монкут стала тщательнее прислушиваться, когда до нее донеслось, как открылась входная дверь, и тут же выпрямилась, отодвинув в сторону ноутбук со статьей, над которой безуспешно пыталась поработать с начала этого… бешеного дня. Намджун наверняка узнал, что произошло с его братом, и Монкут очень нужно было понять, как он относится к этой ситуации, потому что, как ни крути, она была на стороне Тэхена, и пусть Тэхен был таким же потерпевшим, Монкут чувствовала за собой непонятную, необъяснимую и, возможно, идиотскую вину. Просто волновалась. Просто еще не видела Намджуна злым или…       — Почему не вышла меня встретить?       Альфа возник в дверях, потеряв по дороге пиджак, галстук и явно успев пообщаться с водой, потому что Монкут сразу заметила его мокрые виски и мокрую, зачесанную назад челку.       — Я сосредоточилась. Над статьей. Не могу ее начать целый день. — Альфа чуть криво улыбнулась, пока Намджун направился к дивану, усевшись поближе к подлокотнику, на который в задумчивости поставил руку, при этом закинув ногу на ногу. Кажется, в нем не было агрессии.       — Из-за Джина? Как Тэхен? Знаю, ему тоже крепко досталось. — Намджун смотрел на Монкут прямо, и его прямой, тяжелый, но при этом не агрессивный и нисколько не давящий взгляд успокаивал. Кажется, он был спокоен и собран.       — Плохо. Он плохо, но мы с Юнги связались с его мамой, так что… Тетя Нахен поможет.       Намджун задумчиво кивал.       — Знаешь, у нас в семье, сколько я себя помню, всегда было правило на случай каких-то катастроф. Например, я разбил колени, когда мне было семь. Кровь, гематома, изорванные в клочья штаны и слезы. Разумеется, не навзрыд, потому что даже в семь я уже был ого-го каким самцом, но мне было обидно. — Намджун многозначительно поднял брови, и Монкут улыбнулась. — Папа меня всегда жалел. Гладил, обнимал, успокаивал, и я плакать переставал, пока он бережно обрабатывал мои ранения. А потом приходила мама, и наоборот, говорила мне, что я должен быть осмотрительнее, что если я не позабочусь о своей голове — никто не сможет позаботиться, и всё в таком духе. Учила меня. И так было всегда. Иногда они менялись ролями, но всегда за лаской и заботой далее следовали нравоучения. К Джину применяли такой же подход — он также получал свою порцию воспитания после того, как высохнут слезы. Так родители учили, что когда тебе больно и страшно — это не стыдно, и ты можешь демонстрировать эти чувства. А потом справляться с ними и нести ответственность за последствия. Так вот я, после любви и заботы, на правах старшего Джина поругал. — Намджун уронил голову. — Хотя сердце до сих пор разрывается.       И по изменившемуся голосу, Монкут поняла, что альфа, несмотря на свою невозмутимость, близко к сердцу принял то, что случилось с братом.       — За что поругал, Джун?       — За то, что он ничего не рассказал Тэхену. — Намджун поднял на нее горящие мыслями глаза. — Разумеется, он не хотел его еще сильнее ранить и всё остальное, но я объяснил ему, что на руку с открытым переломом можно не клеить пластырь. Ему и так было больно, а если бы он узнал подробности… — Намджун распрямил ноги. — Подойди? Я соскучился и хочу немного расслабиться.       Монкут прекрасно понимала, о чем говорил ее альфа, потому что она, в момент эмоционального потрясения, тоже в первую очередь подумала о его запахе, мечтая зарыться в нагретые солнцем и убаюкивающие ароматной хвоей еловые ветки. И поэтому теперь удобно устроилась на его коленях, позволив Намджуну беспрепятственно подышать себе в шею.       — Джин рассказал мне в подробностях то, что успел запомнить из слов нападавшего. И кое-что меня очень смутило. А именно то, что он упомянул контракт Кима и мамы, причем, в том контексте, что мама может пострадать. Я составлял этот контракт, Тэхен его подписывал, а старший Ким изучал. Мама никак не может пострадать, даже если отец Тэхена в одностороннем порядке захочет его разорвать. Во-первых, для этого нужен веский повод, при том, что наша фирма строго соблюдает обязательства. Во-вторых, полученные от банка Ким средства должны пойти на модернизацию и расширение ассортимента, а не выкуп долговых обязательства или что-то другое, что на самом деле угрожает бизнесу, самому его существованию. То есть, если контракт накроется, нам просто придется отложить расширение — только и всего. Это никак не скажется на регулярной выручке. В-третьих, банк Ким не имеет никакого отношения к общему капиталу фирмы, распоряжаясь лишь теми деньгами, которые предоставляет по контракту. Формально, мы практически никак не зависим от банка Ким за пределами указанной в контракте заемной суммы. Чтобы Ким Тэсон смог что-то сделать с нашим бизнесом, ему придется конкретно так переступить черту закона, а насколько я знаю, старший Ким никогда не был замечен ни в чем противозаконном. Особенно, если учесть его опыт участия в государственных программах.       — Нет. — Монкут решительно отрицательно покачала головой. — Если мне не судить, то мои родители, которые давно и тесно дружат с дядей Тэсоном и тетей Нахен, вряд ли бы стали поддерживать теплые отношения с бандитом. Плюс. — Монкут ухмыльнулась. — Папа всегда говорит, что у Тэсона слишком сложный характер, и его единственное оправдание, которым он может прикрыться как фиговым листиком — честность и прямолинейность. Ким Тэсон делает всё в лицо. Оправдание так себе, особенно от моего отца, который сам не отличается легкостью, но…       — Вот и на меня он не произвел впечатление человека, который будет прибегать к таким методам. Потому угрозы маминому бизнесу — это чистой воды блеф. А зачем блефовать, причем так отчаянно, человеку с таким влиянием? Тем более, до этого Ким Тэсон пытался воззвать к совести Джина, упомянув о сыне Тэхена. Не о том, что он может поквитаться с семейным бизнесом, а о ребенке. Потому что единственное, на что может давить старший Ким — наследство, ради которого всё затевается.       — Получается… — Монкут внимательно слушала Намджуна, при этом начав чуть взволнованно кончиками сцепленных на его затылке пальцев ворошить мягкие волосы.       — Угрожать контрактом мог только тот, кто этого контракт не касался и знает только сам факт его заключения. Я почти уверен, что Джин просто оказался поводом оказать влияние на эту семью. Здесь либо замешана личная месть кому-то из Кимов, потому что явно подставляли Кима старшего, либо же происки недобросовестных конкурентов, потому что разбив семью ты, в тот же самый момент, разбиваешь совет директоров и вносишь смуту в распределение и управление контрольным пакетом акций. — Намджун выдохнул. — Если бы Джин всё рассказал Тэхену, он бы тоже задумался. Разумеется, это не отрицает факт того, что папа Ким до сих пор против их отношений, но тем не менее резко меняет отношение к ситуации в целом. И именно поэтому я уговорил маму посетить завтра господина Кима старшего, потому что она в любом случае спит и видит посмотреть ему в глаза, а здесь возможность пролить свет на случившееся.       — Джун, ты герой. — Монкут поверила всему услышанному, легко вложив аргументы и в свои логические рамки.       — Просто я нахожусь дальше всех от этой беды. Джин и Тэхен в эпицентре, родители, причем с обеих сторон — с ними плечом к плечу, потому что… Ну, сама понимаешь. А я брат. Которому мало того, сказали последнему, так еще и… — Намджун нахмурился, забавно надув губы. — Я смог посмотреть со стороны, не до конца вовлеченным в драму взглядом.       — Я говорила, что люблю тебя? — Монкут смотрела на альфу с неподдельным восхищением, испытав облегчение. Потому что она не могла поверить, что дядя Тэсон был способен на такое. А Намджун смог привести убедительные доводы против этого.       — Я не помню, но ты можешь повторить. — Намджун, пробравшись руками под тонкий кашемировый джемпер, прикрыл от удовольствия глаза, ощутив под пальцами горячую упругую кожу, сжав ее, чтобы лишний раз убедиться, что был дома, поглубже вдохнув лаймово-кокосовую свежесть.       — Я люблю тебя, Джун. И снова, и снова убеждаюсь, что ты такой, каким я представляла себе своего будущего мужа. — Монкут прижалась к широкой груди, задержавшись напротив уже приготовившихся к поцелую губ. Как она жила без него?.. — Но завтра ты будешь держать меня в курсе событий!       — Обещаю. — Намджун сказал это уверенно и торопливо, чтобы скорее добраться до долгожданного поцелуя.

* * *

      Ким Нахен вошла в дом и сразу заподозрила неладное. Было слишком тихо, а потом она услышала тихое поскуливание собаки, и сразу напряглась. Если такая зверюга скулила…       — Тэсон!       Она бросилась в гостиную, по дороге споткнувшись о что-то, в последний момент лишь успев ухватиться за спинку дивана, поджав ушибленную ногу. А потом обомлела от ужаса, когда заметила, как к ней направлялся огромный пес. Она попятилась, уперевшись во что-то, пока собака, почти вприпрыжку, подбежала к ней. Опущенный хвост, опущенные уши, и пёс ткнулся головой в её руку. Нахен пыталась совладать со страхом, но, казалось, Джер тоже боялся, и она, неуверенно и боязливо, коснулась пушистой шерсти между его ушами. Потом погладила увереннее, когда пес подался за ее рукой, слабо, будто пытаясь подмести пол, завиляв хвостом.       — Джер, ко мне.       Голос старшего Кима прозвучал довольно близко, и Нахен, заметив, что собака тут же бросилась в сторону раздавшейся команды, направилась за ней, заметив Ким Тэсона сидящим на полу, подпирающим спиной диван. Собака тут же улеглась рядом, положив голову ему на колени.       — Что ты здесь делаешь?       Раздражение как будто по привычке, и Нахен, оглядевшись, заметила разбросанные по полу книги и какие-то обломки, похожие на что-то глиняное, которое весьма экологично было пересыпано поломанным деревом. Кажется, здесь случилась гроза, которая успела отгреметь, забрав у альфы силы на самом деле испытывать раздражение.       — Я, так понимаю, ты прошел стадию отрицания и гнева? Собаке тоже досталось?       — Да. Я не только беспринципный садист, но и живодер.       Нахен уселась на низкий кофейный столик, теперь наблюдая за мужем, который низко опустил голову, рассеянно поглаживая собаку по голове, следя за пальцами, который по мягкой длинной шерсти будто бы скатывались к сильной спине.       — Зачем ты пришла?       И Нахен тут же поднялась, направившись к выходу, услышав холодный, будто тонкими ледяными иголками пронзенный раздражением тон. Будто он теперь собрал последние силы, чтобы обратить их не против врага, а против собственной жены.       — Останься. Пожалуйста, На. Если пришла не за брачным договором, останься. Со мной.       Было слышно, что эти слова с трудом выходили наружу, но, если всё-таки выходили, в них была ценность, ради которой можно было задержаться.       — Я заварю кофе.       Иллюзия того, что всё было как обычно, буднично и привычно. Кофе после работы, никаких особенных потрясений, которые заслуживали того, чтобы болезненно задерживать на них мысли… Это было то, что нужно теперь, когда чего-то большего, что можно было бы предложить в качестве решения, не было. А еще это был повод окунуться в рутину, и Нахен, по уже изученному и исхоженному до автоматизма алгоритму стала управляться с профессиональной кофемашиной, когда вдруг ощутила наполнившиеся водой облака слишком близко, затем почувствовав на плечах руки.       — Я не собираюсь тебя жалеть, Тэсон. Ты взрослый мальчик, и теперь просто несешь ответственность за свои поступки.       Тэсон молчал и не убирал руки, прижавшись грудью к спине альфы, которая против воли замерла. Она однажды превратилась вот в такого же Джера, который смиренно, пусть и покусывая, но все же выносил равнодушие, стремясь с высунутым языком на любое, даже просто намекающее на нежность проявление.       — Что тебе сказал Тэхен?       — Что желает мне умереть в одиночестве, и что мой внук будет ненавидеть меня так же, как он, а может, сильнее.       — Это входит в список семейных традиций? Или всё-таки что-то пошло не по плану?       Нахен на самом деле не собиралась теперь жалеть альфу, и альфа прекрасно понимал, что это было оправданно, поэтому не убирал руки.       — Зато в нашей семье нет и не будет омеги. Как не будет жены и сына. От семьи осталось одно название, которое держится лишь на изживших себя традициях воспитания. Воспитал. Ненависть к себе. Ты херовый воспитатель, Ким Тэсон. И подумай теперь, стоило ли такое воспитание тех жертв, что принесли мы все.       — Ты собираешься меня казнить? Думаешь, я ничего не понимаю? Я тоже не слишком близок был с отцом, но никогда не испытывал к нему ненависть. Смутное облегчение после того, как он трагически скончался вместе с мамой, которое гадко соседствовало с уважением и чувством невосполнимой потери, но не ненависть. И я всё же не смог оскорбить его память своим равнодушием, сумев не только не потерять, то, что он создал, но и приумножить.       — Ради чего? Чтобы затем, когда станешь регулярно ходить к врачу, а не на работу, постарев, продать это всё? Тэхен отказался от твоего наследства. Ему это не нужно. Ему не нужно то, ради чего страдал ты и страдал он.       Руки на плечах разомкнулись, и Нахен перестала ощущать на своей спине жар своего мужа. Так же как и запах, который внезапно сник, превратившись лишь в слабое напоминание об отгремевшей грозе.       — Тяжело, когда не можешь злиться, правда? Когда остаешься наедине с последствия, и единственный, кого ты можешь винить — ты сам. Чего ты теперь хочешь? — Ким Нахен невозмутимо продолжила заваривать кофе, чувствуя, что кровь забилась в ушах. — Чтобы сохранялись традиции? Или чтобы сын перестал тебя ненавидеть? Или чтобы ты сам перестал ненавидеть себя? Что из этого?       Ким Тэсон молчал, усевшись за стол и сразу нащупав пса, который устроился у его ног, возможно, теперь просто радуясь тому, что был в компании.       — Мне нечего сказать. То, что было сделано до этого, не исправить. Я не могу что-то изменить. Я был таким, каким был. Не могу перечеркнуть и изменить воспоминания. Но могу за это расплачиваться, да. Я знаю, что ты жаждешь, чтобы я ответил за всё. И я знаю, что ты имеешь на это полное право.       — А еще я имею полное право жалеть о том, что вышла за тебя замуж, поддавшись на уговоры своей семьи. Жалеть о том, что мой ребенок по итогу получил отца, которого ненавидит. А я получила мужа, который отказался ставить на мне метку, но зато организовал за мной слежку. И мне стоит жалеть об этом.       — Что ты хочешь? — Ким Тэсон поднял свой взгляд, дождавшись, когда кофемашина перестала греметь перемалываемыми зернами. — Чтобы я расплакался? Чтобы я начал рвать на себе волосы? Я сам всегда убеждал всех, что мне всё нипочем, и теперь не удивляюсь, что… — Пауза и судорожный вздох. — Я не хотел видеть в своем сыне врага. Никогда.       — Тебе больно? От того, что теперь приходится казаться слабым или…       — Хватит, На. — В сравнении с безысходностью, которая слышалась в низком тембре до этого, такое вырвавшееся отчаяние звучало… сильно.       — Я могу уйти. — И идти нужно было до конца.       — Вот поэтому я не говорил о своих чувствах и не старался их проявлять. Потому что это прекрасный повод для манипуляций. Но давай будем честными — ты сама никогда не проявляла ко мне нежности, сразу начав кусаться. И слишком быстро смирилась с тем, что я отказал тебе в метке.       — О как! — Ким Нахен искренне удивлялась, даже не сумев сперва возмутиться. — Я теперь виновата! А еще виноват Тэхен, что влюбился в омегу! А еще виноваты твои родители, которые не додали тебе ласки, и поэтому ты пожалел ее для сына и для жены! А ты не виноват, Ким Тэсон! Ты, сильный, влиятельный, до пизды могущественный теперь быстренько снял с себя всю ответственность и переложил ее на другие плечи, послабее. Но сильный не тот, кто может разорвать голыми руками, а тот, кто может на своих плечах удержать мир. Хотя бы, свою семью. Ты боишься казаться слабым, и при этом кажешься ничтожеством. — Ким Нахен незаметно вытерла заблестевшие глаза, пока Ким Тэсон, низко опустив голову, продолжал гладить пса. — Я же знаю, что тебе не все равно. Я знаю, что ты любишь Тэхена. Я прекрасно помню, как ты носился с ним, со мной, когда он был маленьким. Когда ты еще не умел так мастерски скрывать свои чувства. Я помню, Тэсон. Но ты почему-то не хотел, чтобы это смог запомнить Тэхен. Подумай о том, что так яростно ненавидеть может только тот, кто до этого любил. Твой сын тебя любил. И любит до сих пор. Но это… барррранье упрямство! Мы семья, Тэсон! Семья — это крепость, а ты превратил семью в поле боя. И мы с Тэхеном поэтому начали кусаться. Чтобы выжить.       — Я виноват во всем. Я понял тебя.       — Нет, Тэсон. Я тоже виновата. — Ким Нахен глубоко вздохнула. — Запрятала свои чувства тогда, когда могла открыто выложить их перед тобой. Боялась, что ты их сломаешь. Мне нестыдно за свой страх, но, наверное, когда оба боятся, по разным причинам, демонстрировать свои чувства, так всё и получается. Но я как любила тебя с момента нашей первой встречи, так и люблю до сих пор. В мире должно быть хоть какое-то постоянство, иначе он рухнет. Так вот оно. Всё равно на гордость, как сказал мне твой сын — я люблю тебя и никогда не смогу от тебя уйти, никогда не смогу посмотреть на другого. И я… Доверяю тебе в этот момент, как ты доверился мне до этого. Если любишь меня, твои чувства ответны, Тэсон. И ты можешь с этим что-то сделать.       О кофе было благополучно забыто, потому что в воздухе повисла пауза. Переломный момент. Всё или ничего. А ведь мир уже успел разрушиться. Бояться было нечего. И Ким Тэсон поднялся, подошел к жене и крепко ее обнял, как никогда не обнимал.       — Верни мне сына, Тэсон. Я не смогу выбрать между ним и тобой. Верни Тэхена в нашу семью. К черту прошлое, если в будущем будет по-другому. Любишь меня — дай мне возможность насладиться теперь без оглядки нашим браком, за все те страдания, которые мы сами себе причиняли. Дай возможность своему сыну получить ту семью, которую он хотел и которую заслуживает. Если на самом деле любишь меня.       — Люблю.       Ким Тэсон обхватил руками лицо жены, которая слишком редко его видела таким. Взволнованным, смущенным, пусть и серьезным, но при этом... Открытым, теплым, сильным, но не агрессивно, а надежно.       — Я не буду лезть в ваши отношения с Тэхеном — ты сам всё разрешишь как нужно. Просто верни мне сына. А сыну верни смысл жить. Как и тому мальчику, который пострадал ни за что.       Ким Тэсон сразу потерял во вдруг охватившей его сентиментальности, в одно мгновение став жестче и сосредоточеннее.       — Сильно ему досталось?       — Потерял запах из-за стресса.       Ким Тэсон закатил глаза.       — Как вообще можно было подумать о том, что я способен на такое?! Нанимать кого-то для того, что напугать омегу! Я и сам могу, без посторонней помощи и рукоприкладства…       — Тэ. — Ким Нахен многозначительно посмотрела на мужа. — Подумай о том, почему у твоего сына и его мужа такое впечатление о тебе. И подумай, как его изменить. — Увидев готовящееся возражение, Ким Нахен тут же коснулась пальчиком губ мужа, нежным и немного насильственным путем прервав его речь. — Именно мужа, и я не буду называть его по-другому. Ты прекрасно знаешь, что только он сможет вернуть тебе Тэхена. Только он, Тэ. Других вариантов не дано. Тебе повезло — ты успел прочувствовать на себе, что с тобой случится, когда ты потеряешь все. Теперь у тебя есть возможность всё вернуть. Здесь нечего думать. — Альфа мягко поцеловала мужа в щеку. — Будем думать над тем, кто отважился так тебя подставить, а здесь надо действовать.