Совсем другая история

— Сигару? Вальяжно развалившийся в широком кожаном кресле человек, одетый в дорогой костюм, который, тем не менее, выглядит на нем как нечто чужеродное, благосклонно кивает, чуть раздвигает ноги и ослабляет узел галстука, недвусмысленно переводя стиль беседы на менее официальный. Крышка коробки для сигар из красного дерева с серебряной гравировкой в виде дракона, откинувшись, издает мелодичный звон; гость подносит сигару к широким ноздрям, с удовольствием вдыхая запах, потом обрезает кончик каттером в виде гильотины и сует в рот. Чуть склонившись, Ван Чжи чиркает зажигалкой, все так же сохраняя на лице любезную, с оттенком подобострастия улыбку. — Господину Саню нравится? Сань Ибо — большой человек, глава СБ самой крупной из Гонконгских триад. Логичнее было бы, если бы переговоры с ним вел Цзя Куй, но в присутствии Ван Чжи гость чувствует себя куда более расслабленно, а это, несомненно, играет им на руку. Господину Саню недавно перевалило за сорок, он из тех, кто прошел огонь и воду, поднявшись до своего высокого положения из самых низов, так что на мальчишку, едва достигшего совершеннолетия, он глядит снисходительно, не ощущая в нем реальной угрозы. Его широкая смуглая физиономия со следами оспы светится довольством после изысканного ужина и дорогого французского бренди, до которого он весьма охоч, устремленные на хозяина глаза маслянисто блестят, а полные губы под тонкой полоской усов пренебрежительно кривятся, словно он ожидает, что в следующий момент Ван Чжи опустится на колени и примется наводить лоск на его туфли. — Господин Ван привел меня в этот кабинет только, чтобы угостить сигарой? Или вам все же есть, что сказать? Ван Чжи слегка склоняет голову, не торопясь садится в кресло напротив. — Разумеется, мне есть, что сказать. И вам прекрасно известно, какой именно вопрос мы собирались нынче обсудить. Вошиво ведет переговоры с несколькими нашими индийскими поставщиками ценного сырья, стремясь лишить нас изрядной доли рынка. Это не приведет ни к чему хорошему, так что я бы хотел нижайше попросить господина Саня прервать переговоры и соблюдать текущие договоренности между нашими организациями. После фразы «нижайше попросить» на лице гостя появляется выражение откровенного презрения. Ничего иного от избалованного молокососа, выросшего в богатой семье и не знавшего трудностей, он не ожидал. Глумливо ухмыльнувшись, он окидывает фигуру Ван Чжи оценивающим взглядом. — Если господин Ван меня нижайше о чем-то просит, придется ему встать передо мной на колени и хорошенько ублажить меня своим кукольным ротиком. И тогда, возможно, я обдумаю его просьбу. Он ожидает увидеть на лице юноши растерянность, но тот улыбается еще шире, так что глаза превращаются в два золотистых полумесяца, а на гладких, еще не знакомых с бритвой щеках, проступают ямочки. — Ну, зачем же так. Вам стоит соблюдать приличия, вы ведь гость как-никак. Прежде чем мы продолжим нашу беседу, прошу вас ознакомиться с содержимым этого конверта. Уверен, оно вас заинтересует. Положив перед Сань Ибо конверт, Ван Чжи отступает вбок, а тот, фыркнув, небрежным жестом его открывает, и оттуда вываливается ворох фотографий, рассыпавшихся по столу. При взгляде на несколько верхних снимков, гость резко меняется в лице и дрогнувшей рукой тушит наполовину выкуренную сигару, едва не промахнувшись мимо изящной хрустальной пепельницы. Он не произносит ни слова, лишь сипло выдыхает сквозь зубы, а его закаменевшее лицо делается пепельно-серым. — Вы человек выдающихся способностей, господин Сань, — произносит Ван Чжи, не изменив тон и не убрав с лица улыбку. — Но даже гению сложно пробиться наверх в этом жестоком мире, не обладая хорошими связями. — Женитьба на старшей дочери босса пошла вам на пользу и возвысила вас. Теперь вы жаждете выслужиться перед ним, поэтому выступили инициатором дерзкого проекта, ущемляющего интересы нашей компании. Но чем выше взлетаешь, тем больнее падать. Вашего тестя отнюдь не порадует то, что вы регулярно изменяете его дочери. И отдаю должное экзотичности вашего выбора… — Хмыкнув, Ван Чжи качает головой. — Транс-женщина, еще не до конца совершившая переход. Если бы ваши люди, для которых вы образец брутальной мужественности, узнали о таком, они были бы э-э-э… слегка разочарованы. В его последней фразе звучит откровенная издевка, заставившая гостя, сжавшегося, будто туго взведенная пружина, вскочить на ноги и кинуться в атаку с яростью носорога. Когда-то Сань Ибо был отличным бойцом, но с тех пор обленился и отяжелел, да и эмоции всегда плохое подспорье в бою. Ожидавший чего-то подобного Ван Чжи молниеносно бьет его раскрытой ладонью по глазам, ошеломив на секунду и, тут же перехватив его правую руку за кончики пальцев, плавно скользит чуть вбок и с хрустом ломает одновременно средний и указательный палец. Пока Сань Ибо утробно воет, стоя на коленях и прижимая пострадавшую конечность к животу, Ван Чжи сперва брезгливо вытирает ладонь о его пиджак, потом, похлопав по сгорбленной спине, дружелюбно сообщает: — Не стоит сдерживаться, это кабинет с полной звукоизоляцией. Пальцы могу вправить вам обратно и зафиксировать перелом, я проходил практику в госпитале в старших классах школы, хороший был опыт. А если не доверяете мне, ваши люди отвезут вас к врачу, тут клиника неподалеку. По прошествии получаса Ван Чжи стоит на крыльце под радужно мигающей неоновой вывеской «Ресторан «Благословение Небес» и, не сводя глаз с двух отъезжающих Гелендвагенов с тонированными стеклами, медленно вынимает из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет. Ему приходится дважды чиркнуть зажигалкой — в пальцах ощущается некоторое онемение, а в ногах слабость. Да, вероятно, следовало поручить переговоры Цзя Кую, в конце концов, это по его части — Ван Чжи руководит финансовым департаментом и должен общаться с банкирами и бухгалтерами, а не с силовиками, он и так провел в этом деле всю подготовительную работу. Но он сам вызвался, побоялся, что встреча двух людей, привыкших решать все проблемы исключительно силовыми методами, закончится перестрелкой в центре Шанхая, а внимание полиции им совершенно ни к чему. Присев на ступени, он с наслаждением вдыхает и выдыхает сигаретный дым, пополам с ароматом выхлопных газов и помойным душком, что тянется из-за левого угла здания. Воздух в Шанхае ужасен, живущие за городом говорят, что им совершенно невозможно дышать. Но Ван Чжи отчего-то все равно нравится родной мегаполис с его небоскребами, мигающими огнями, голографической рекламой и облаками смога над сложным переплетением многоуровневых автотрасс, вечно забитых пробками. Вскоре он выныривает из расслабленного состояния, осознав, что до его слуха уже какое-то время доносится странный шум, откуда-то слева, как и запах помойки. Шевелиться неохота, можно, в конце концов, позвать кого-нибудь из охраны проверить, но любопытство оказывается сильнее усталости и лени. За левым углом здания отвратительный смрад делается явственнее, и теперь понятно, почему, — какой-то вандал раскурочил один из контейнеров с мусором, рассыпав вокруг содержимое. Ван Чжи брезгливо морщится, наступив носком начищенной до блеска туфли в маслянистую лужицу с плавающими в ней крошками яичной скорлупы и, сделав еще несколько шагов, приближается к источнику шума. На открывшуюся его взору сакраментальную картину он в первые секунды взирает с полнейшим равнодушием — двое крепких молодцев с бритыми затылками в одинаковых черных кожанках деловито и без спешки мутузят третьего, совсем молоденького тощего парнишку задротского вида, а тот, сжавшись в комок и буквально прилипнув к стене, пытается защитить лицо растопыренными ладонями. Углядев на запястье одного из экзекуторов знакомую татуировку, Ван Чжи собирается, было, повернуться и уйти — это его люди и, судя по всему, они заняты текущими делами, не стоит им мешать. Но что-то в облике и позе жертвы, помимо воли, царапает острым коготком по краю сознания, порождая некие смутные воспоминания, так что он вдруг останавливается и замирает, съежив плечи. Помутневшая смазанная картинка, промелькнувшая в мозгу, делается ярче о объемнее, и он словно наяву видит пыльные листья лопуха, разросшиеся вдоль сетчатого забора, слышит громкий собачий лай и идет на шум, по пути вороша лопухи подобранной с земли палкой, а приблизившись обнаруживает, что несколько собак загнали в угол между двумя хозяйственными постройками тощего черного котенка, отчаянно орущего, шипящего и тщетно пытающегося забиться в щель. Это случилось десять лет назад, когда он проводил лето в Сяочжоу у тетушки Лян, сестры его родной матери. Он тогда отогнал собак, ухватил котенка в охапку и сунул за пазуху, ощутив дрожь крошечного тельца и впившиеся в голый живот острые коготки. — Эй, вы! Экзекуторы оборачиваются с недовольно-угрожающим видом, но в следующий миг их малоприятные физиономии озаряются подобострастными улыбками, а массивные тушки изгибаются в полупоклоне. — Простите, босс, мы, наверное, нашумели. Постараемся потише. Дернув подбородком в сторону жертвы, Ван Чжи коротко роняет: — За что? Один из громил скребет пятерней затылок со слегка смущенным видом. — Э-э-э… видите ли, тут такое дело. Его дружок задолжал нам почти два лимона и смылся, а этот мелкий гавнюк не хочет говорить, где его искать. — Ничего он вам не должен! — Жертва внезапно подает голос. — Его опоили и потащили играть в карты, и вот… Это подлость! Ван Чжи приподнимает бровь, удивляясь подобному безрассудству. Теперь, когда парень выпрямился во весь рост, ему предоставляется возможность рассмотреть бедолагу как следует. Тот оказывается на удивление высоким, почти долговязым, совсем еще юным, едва ли старше его самого, довольно миловидным, насколько можно разглядеть под украшающими лицо ссадинами и залившей подбородок подсыхающей кровью из носа. Сверкнувший из-под длинных девчачьих ресниц отчаянно-ощетиненный взгляд явно свидетельствует о том, что воля жертвы еще не сломлена. Мотнув головой, Ван Чжи хмыкает и зябко поводит плечами. Уже конец осени, ночью бывают заморозки, а он уж бог знает сколько времени торчит на улице в одном легком костюме-тройке, сшитом на заказ, идеально сидящем, но совершенно не предназначенном для такой погоды. И на кой ему все это? Воспоминание о дрожащем кошачьем тельце за пазухой вспыхивает и гаснет. — Значит так. — Произносит он наконец. — Скажете лао Гао, пусть запишет долг его дружка на меня. И забудьте его имя и адрес. Все ясно? Поклонившись, громилы мгновенно растворяются в сумраке соседнего переулка, а Ван Чжи, еще раз оглядев спасенного «котенка», спрашивает: — Идти можешь? Тот, запрокинув голову в попытке остановить кровь из носа, мычит что-то утвердительное. — Ну тогда ступай за мной. Потерпевший плетется следом, держась за правый бок и продолжая то и дело запрокидывать голову; периодически он косится по сторонам, будто прикидывая, не дернуть ли отсюда со всех ног, но благоразумно отказывается от этой идеи. Ван Чжи приводит парня в кабинет, где незадолго до этого результативно пообщался со своим гонконгским гостем, вытряхивает из замызганной синей спортивной куртки, усаживает в кресло и достает аптечку. Вставляет страдальцу тампоны в ноздри, изводит кучу влажных салфеток, чтобы очистить его физиономию и ладони от крови и грязи, тщательно обрабатывает ссадины антисептиком. Тот сидит смирно, пошмыгивая носом, и время от времени трогает языком уже переставшую кровоточить ранку на нижней губе. — Подними майку. — Зачем? Тон и вид у «котенка» настороженные, губы слегка подрагивают. Зловеще ухмыльнувшись, Ван Чжи рявкает: — Делай что сказано! Не понял еще, что ли — собираюсь тебя раздеть и жестоко выебать. Тот дрожащими руками тянет вверх серую футболку с принтом в виде ярко-желтого смайлика. Кровоподтеки на правом боку выглядят паршиво, но, прощупав пострадавшие места, Ван Чжи констатирует: — Ребра вроде целы. Достав из аптечки мазь от ушибов, он легкими движениями втирает ее в сине-багровые разводы на тощих выпирающих ребрах, а пациент бурчит откуда-то из-за задранного подола майки: — Откуда тебе знать, что целы, ты ведь не доктор. Прервавшись, Ван Чжи глядит на него с веселым изумлением. — А кто же я по-твоему? «Котенок» снова трогает языком разбитую губу, оценивающе прищуривает глаза. — Те мордовороты называли тебя боссом, но ты слишком молод, чтобы самостоятельно заслужить высокий пост в триаде, значит, босс твой отец. Но их уважение к тебе показалось мне неподдельным, так что ты занимаешь свое место не просто по праву рождения. Ты участвуешь в делах семьи и учишься в университете на юридическом. Скорее всего, оценки у тебя сплошь высокие. Присвистнув, Ван Чжи качает головой. — Вот это да! — Его тон исполнен искреннего мальчишеского восхищения. — Я бы зуб дал, что ты успел ознакомиться с моей биографией, но это ведь невозможно. «Котенок» приподнимает уголки губ с толикой снисходительности. — На самом деле, все просто. Обычная логика плюс тот серебряный перстень с чеканкой у тебя на пальце, студенты частенько заказывают себе такие. И я тоже учился на твоем факультете, выпустился три года назад. — Надо же, я думал мы ровесники. Где же ты теперь работаешь? И как тебя зовут, дивное создание? Одернув подол футболки, парень церемонно наклоняет голову. — Тан Фань, младший адвокат в городском народном суде. Приятно познакомиться. Ван Чжи фыркает. — Сомневаюсь насчет «приятно». Увидев тебя, я готов был поклясться, что ты учишься на какого-нибудь дизайнера и подрабатываешь моделью. Это, кстати, куда веселее, чем корпеть над бумажками и терпеть придурь старых пердунов-судей. Увы, моя проницательность никуда не годится. Что ж, ладно. Так мне поручить кому-нибудь отвезти тебя в больницу? — Не стоит. Я бы лучше поехал домой. Какой-то странный звук прерывает их разговор и, поймав затравленный взгляд Тан Фаня, Ван Чжи вдруг понимает, что у «котенка» громко заурчал живот. Рассмеявшись, он нажимает незаметную кнопку под столом и через пару секунд в дверях кабинета вырастает квадратная фигура в черном костюме и галстуке. — Распорядись на кухне, пусть принесут сюда все, что осталось от ужина. Спустя минут десять стол оказывается полностью заставлен чашками и блюдами, а в центре величественно возвышается пирамида с морепродуктами, увенчанная огромным лобстером с выпученными глазами и растопыренными клешнями. Подперев голову кулаком, Ван Чжи со смесью умиления и веселья наблюдает как гость споро орудует палочками. Физику он изучал еще в школе и не особо любил этот предмет, но теперь ему кажется, что его преподавателя по физике заинтересовал бы феномен, заключающийся в соотношении хилой тушки Тан Фаня с количеством поглощаемой им еды. Насытившись, наконец, либо отчаявшись сожрать все, что было на столе, Тан Фань с некоторым трудом выдыхает, откладывает палочки, промокает губы салфеткой и поднимается на ноги. — Ну вот, я готов ехать домой. — Что, даже спасибо не скажешь? Тан Фань пожимает плечами. — Ты списал долг моего друга, спас меня от расправы, позаботился обо мне, накормил. Я теперь тебе обязан по гроб жизни, «спасибо» тут не отделаешься. Рано или поздно у меня на пороге появится парочка твоих громил и потребует вернуть долг с большими процентами. Обычаи триад мне знакомы. Когда он делает шаг к двери, Ван Чжи произносит ему в спину: — Тан Фань… Ты ничего мне не должен. Выпирающие острые крылышки-лопатки под тонкой тканью майки на миг съеживаются, а потом «котенок» пренебрежительно поводит плечом. — Угу, так я и поверил. — Вот придурок… В тоне Ван Чжи изумление пополам с возмущением и обидой, те же эмоции обуревают его по дороге домой, и он злится на себя за то, что никак не может выкинуть воспоминание о происшествии из головы, а еще жалеет, что не отвесил нахалу пинка на прощание. Мысли об этом не отпускают, даже когда он поднимается в апартаменты одного из жилых небоскребов района Пудун, привычно наблюдая сквозь стеклянную стену лифта, как телебашня Жемчужина игриво помигивает ему розовыми огоньками. Они переехали сюда три года назад, решив, что держатель контрольного пакета акций одной из крупнейших в стране фармацевтических компаний «Нью Кемикалс Инкорпорейтед» может позволить себе элитное жилье в самом престижном районе города и, в итоге, жить здесь понравилось даже отцу, предпочитающему уют и национальный колорит хайтековскому стилю. Внешне они образцовая семья, различные СМИ, освещающие дела крупного бизнеса, любят публиковать их семейные фото на своих бумажно-глянцевых и виртуальных страницах, и никому бы и в голову не пришло связать имя уважаемого бизнесмена Чжу Цзяньшеня с триадами. Оказавшись в квартире, он разувается и, сунув ноги в пушистые тапочки, движется по коридору в сторону своей комнаты, но останавливается на пол пути, заслышав из отцовского кабинета с чуть приоткрытой дверью приглушенные голоса. — … рыбалка, как же. — Голос госпожи Ван Чжэнэр так и сочится злой иронией. — Господин Ли Цзылун известный любитель рыбалки, только самую крупную рыбу он ловит не в океане. Никогда не поверю, что этот хитрый лис отошел от дел и теперь занимается исключительно легальным бизнесом, а в свободное время мирно рыбачит. — Но, дорогая, — в тоне отца успокаивающе-примирительные нотки. — Ты сама говорила, что мне необходимо развеяться, сменить обстановку. Прогулка на яхте с рыбалкой кажется мне неплохим вариантом отдыха. Тем более, я уже пообещал… Приемная мать Ван Чжи шумно вздыхает, слышится шорох одежды и тихо звякает ложка, ударяющаяся о стенки чашки. — Ладно. Но возьмешь побольше охраны. И мне плевать, что он подумает. Отец, кажется, пытается возразить, но Ван Чжи уходит, не дослушав, — вмешиваться в этот разговор не стоит, а подслушивать неприлично. Раздевшись, он идет в душ и, с наслаждением постояв под упругими водяными струями, натягивает удобные штаны и черную футболку с принтом, изображающим лохматого мужика диковатого вида, откусывающего голову летучей мыши и надписью BLACK SABBAT. Падает лицом в подушку, вяло размышляет о том, что надо бы доделать курсовую по Девятому съезду Партии, а может лучше забить и поиграть в игрушку, выбрать что-нибудь примитивное, разгружающее мозги, типа гонок на спидерах… Легкий стук в дверь прерывает его раздумья. Заглянув к нему в комнату, Ван Чжэнэр чуть приподнимает уголки губ. — Могу я войти? Мы не заметили когда ты вернулся. Ван Чжи кивает, садится на кровати, спустив босые ноги на пол, а матушка присаживается рядом. — Я узнала, что ты сегодня встречался с Сань Ибо. — Да, все прошло довольно гладко. Ну… почти. Вошиво отзовут своих посланцев из Дели, можешь больше об этом не беспокоиться. — Вообще-то, я беспокоилась не об этом. — Неглубокая вертикальная морщинка прорезает ее фарфорово-гладкий лоб, а губы сжимаются в тонкую полосу. — Ты не должен был лично встречаться с этим человеком и подвергать себя риску. Это не твоя сфера ответственности. — Но я подумал… — Цзя Куй пересказал мне твои аргументы. Я полагаю их недостаточно весомыми, чтобы оправдать твои действия. Ты молод, твоя работа кажется тебе скучной, тебе не хватает остроты и риска. Но у тебя нет права быть мальчиком и делать глупости. — Тон ее делается жестким и непреклонным. — Помни, чему я тебя учила. Помни, насколько ты важен. И насколько дорог мне и твоему отцу. Последние слова матушка произносит уже куда мягче и невесомо приглаживает тонкими пальцами с идеальным маникюром вихор на затылке Ван Чжи, а тот, делая вид, что виновато склонил голову, незаметно подставляется под ее прикосновения. Она всегда была строга с ним и скупа на ласку, с того самого момента как он в пятилетнем возрасте переступил порог их дома. Учила его всегда улыбаться, даже когда страшно и плохо, особенно -когда страшно и плохо, держать спину прямо, когда хочется рухнуть без сил. Учила его быть предусмотрительным, расчетливым и жестоким. И он старался, как мог, усваивать ее уроки.

***

— Эй! Приехали! Вздрогнув всем телом, Тан Фань выныривает из вязкого омута сна. Его вырубило, как только он уселся на заднее сидение громоздкого темно-серого седана — видно, психика защищалась от перегрузок, да и сытная еда… Молодой круглолицый парень в черном костюме, которому поручили отвезти Тан Фаня домой, окидывает его насмешливым взглядом поверх солнцезащитных очков, распахнув дверцу автомобиля, а тот машинально думает — носить темные очки ночью чистой воды выпендрёж, парень наверняка с недавних пор работает на того юного бандита. Запахнув поплотнее куртку, он торопливо семенит к своему дому мимо группы подростков, с хихиканьем передающих друг другу косяк марихуаны, затягивась по очереди. В подъезде пахнет жареным луком и какой-то кислятиной, лифт опять не работает, приходится топать пешком на седьмой этаж. Наверху он едва не спотыкается о сгорбленную маленькую фигурку, приткнувшуюся на ступеньках, устало опустив голову на пристроенный на коленях матерчатый цветастый рюкзачок. — Дун-эр, что ты тут делаешь? Девочка поднимает голову, сонно моргает и расплывается в улыбке. — Братец Тан! Наконец-то ты вернулся, я тебя уже давно жду. — Что, опять гуляют? Девочка вздыхает. — Матушкин хахаль еще и приятелей привел, сейчас ей точно не до меня. Можно я у тебя уроки поделаю? Приглядевшись к лицу Тан Фаня, Дун-эр вскрикивает и всплескивает руками. — Братец, что с тобой приключилось?! Кто тебя так?! Он неопределенно пожимает плечами. — Да ерунда. Не поладил кое с кем. Не стоит беспокоиться. Пока он отпирает дверь и они с девочкой заходят внутрь, Тан Фань думает, что беспокоиться стоит, ох, стоит. Кажется, он крупно влип. А точнее, он в полной заднице. Ну, Пэй Хуай, демоны тебя задери!.. В памяти всплывают внимательные глаза его спасителя и чуткие пальцы, ощупывающие пострадавший правый бок. «Ты мне ничего не должен». Ага, как же. Легче поверить в единорогов и гигантскую птицу Пэн, чем в доброго самаритянина из триады. Раньше он имел склонность питать иллюзии, но жизнь быстро отучила его от этой привычки. Дун-эр пристраивается у журнального столика со своими учебниками и тетрадками, а Тан Фань ставит чайник и лезет в холодильник, где обнаруживается открытый пакет молока не первой свежести и сиротливо приткнувшаяся в углу сморщенная луковица. Зато в шкафчике над плитой остались еще три упаковки растворимой лапши, так что будет чем накормить девочку. Из всех кулинарных навыков он умеет разве что пожарить яичницу и заварить лапшу, поэтому питаться предпочитает готовой едой. Чашку чая и коробку с лапшой он ставит на столик, Дун-эр тут же тянется за едой и, набив рот, благодарно мычит. — А как же ты? — Я наелся до отвала, пойду к себе. А ты, как закончишь, устраивайся на диване, я принесу тебе подушку и одеяло. Твои родичи наверняка до самого утра будут пьянствовать. Очутившись в своей крошечной спальне, Тан Фань обессиленно падает на кровать. Ссадины покрылись корочками и неприятно стягивают кожу, голова словно чугунная, а правый бок периодически отзывается ноющей болью, так что он закидывает в рот две таблетки обезболивающего и открывает свой ноутбук. Что бы там с ним не стряслось, надо сегодня кровь из носу закончить очередную главу новеллы, иначе издатель душу вынет и что еще хуже — урежет гонорар, а денег и так в обрез. Открыв нужный файл, Тан Фань бегло перечитывает предыдущий абзац и набирает на клавиатуре начало следующего: «И тогда Сяо Мань подняла на него свои прекрасные сияющие глаза, обрамленные длинными ресницами и, робко улыбнувшись, произнесла…»

***

— Сосисок добавить? И, может, овощей? Только что разбившая яйцо на подрумянившийся на жаровне цзяньбин пожилая торговка уличной едой с тележки, приветливо улыбается Суй Чжоу щербатым ртом, а тот машинально кивает. Даже в эдакую рань на окраинной улочке со старыми неряшливого вида постройками, куда его привел навигатор в поиске удобной недорогой парковки, уже вовсю кипит жизнь — полно прохожих и уличные торговцы развили бурную деятельность. Он неторопливо идет вдоль улицы, жуя свернутый в трубочку цзяньбин на ходу, и внезапно останавливается у стеклянных дверей маленькой парикмахерской с аляповатой вывеской. Доев, кидает в урну промасленную оберточную бумагу с прилипшими крошками, толкает дверь, заходит внутрь и опускается в свободное кресло. Низенький, с выпирающим из-под фартука брюшком жизнерадостный мастер вопросительно вздергивает брови. — Покороче? Суй Чжоу с растерянным видом пожимает плечами, разглядывая в зеркале свою хмурую небритую физиономию в обрамлении отросших косм. Он в последние недели даже причесывался наскоро, не до внешнего вида было. Сперва тот тяжелый разговор с женой брата, сбор вещей, потом бесконечная дорога, дешевые гостиницы, а то и ночевки в фургоне, изрядно поднадоевшая растворимая лапша, которую он заливал кипятком на заправках… Появиться в таком неряшливом виде перед будущими коллегами и начальством означало произвести не самое лучшее впечатление. Уловив его смущение, мастер понимающе кивает и приступает к работе, а спустя час из зеркала на Суй Чжоу глядит уже совсем другой человек. Получилось очень даже неплохо — не слишком коротко и, кажется, такая стрижка сейчас в моде. Хорошей идеей было оставить ему усы, придав им аккуратный вид, и совсем небольшую бородку. Расплатившись, он ловит такси — по слухам, пробки в Шанхае просто нереальные, непонятно, сколько времени уйдет на дорогу, а опаздывать невежливо. В центральном полицейском управлении района Цзинъань царит обычная для всех государственных учреждений деловая суета; в секретариате Суй Чжоу без задержки оформляют временный пропуск, он проходит через металлодетектор и, поднявшись на четвертый этаж, стучится в дверь с табличкой «Комиссар полиции 3 ранга Цун Мин». Бывший сослуживец отца, которого он в детстве называл «дядюшка Цун», выглядит чуть постаревшим, усталым и озабоченным, но его рукопожатие все так же крепко, а улыбка и взгляд все так же наполнены родственным теплом. Хозяин кабинета сам готовит и разливает чай, задавая неформальный тон их беседе, расспрашивает о семейных делах, здоровье и прочих отвлеченных вещах. А потом в какой-то момент, посерьезнев, вздыхает, убирает посуду и, оправив свой черный мундир с серебряными звездами и полосками в виде оливковой ветви на погонах, кидает на Суй Чжоу хмурый оценивающий взгляд и произносит: — Ты уверен, что готов? Я ознакомился с результатами твоего последнего медосмотра и заключением психолога. Работа в полиции — это постоянный стресс. Может, тебе найти что-то поспокойнее? Не подумай, что это от недоверия, я прежде всего желаю тебе блага. Твой отец просил о тебе позаботиться, и я пытаюсь выполнить его просьбу наилучшим образом. На хмуром лице Суй Чжоу появляется некое подобие улыбки. — Не волнуйтесь, дя…комиссар Цун. Я не подведу вас. Тот еще пару секунд сверлит его взглядом, потом, махнув рукой, вновь вздыхает. — Что ж, значит, так тому и быть. Изначально я хотел подыскать тебе место получше. В убойном или в наркоконтроле работа более напряженная и опасная, а порядка больше и шансы продвинуться по службе куда выше, но вакансий не было. А у Ван Туна в последние полгода разброд и шатание, показатели по раскрываемости упали, да и сам он человечишко паршивый. Была б моя воля — выгнал бы его к демонам, но у него родственные связи на самом верху, не подкопаешься. Жаль, что тебе придется работать в таких условиях. Впечатление о своем непосредственном начальнике у Суй Чжоу в итоге совпадает с мнением дяди Цуна — есть что-то скользкое и неприятное в его холеной физиономии с тонкими усиками над толстогубым ртом и маслянистым взглядом бегающих глаз. Да и в целом, вливание в отдел проходит не так чтобы очень — улыбаются ему либо равнодушно-вежливо, либо с толикой насмешливой снисходительности, а кое у кого даже проскальзывает плохо скрываемая враждебность. В какой-то момент Суй Чжоу явственно слышит шепоток за спиной: «Явился незнамо откуда, и уже сразу первый ранг, ишь ты…». Лишь в приветливой улыбке добродушной полноватой Фу Ся, работающей на должности секретаря, кажется, мелькает искренняя симпатия. Но едва Фу Ся успевает предложить новичку провести краткую экскурсию по офису и показать ему его рабочее место, как звонит телефон и, извинившись, она берет трубку, а потом, после двухминутного диалога с неизвестным собеседником, оборачивается к коллегам с изменившимся лицом. — Народ, у нас проблема. Тот буян, на которого поступала жалоба неделю назад и которого вы отпустили… Звонил патрульный, кажется, у нас захват заложников. — Чего?! — Округляет глаза Пан Ци, молодой констебль с широким смешливым ртом. — Это ты про нашего великана Син-тяна?! Да он только с виду страшен, а так мухи не обидит! Вечно нас дергают из-за всякой ерунды, пфы!.. Коренастый плотный Сюэ Лин, который давеча отпустил язвительный комментарий по поводу ранга новичка, озабоченно хмурится. — Так-то оно так, но игнорировать вызов нельзя. Ван Тун, стоящий все это время посреди офиса со скучающим видом, многозначительно глядит на часы. — Вы тут разберитесь, а мне пора на обед с верховным комиссаром. Суй Чжоу передергивает от того, что начальник отдела бросает подчиненных на произвол судьбы, не отдав никаких распоряжений и не назначив ответственных за решение проблемы. Кашлянув, он произносит: — Позвольте мне все уладить. На него все оборачиваются; Ван Тун криво усмехается. — Проявление инициативы достойно одобрения, офицер Суй. Берите пример, лоботрясы. Суй Чжоу молча склоняет голову, берет у Фу Ся бумажку с адресом и идет к выходу, краем уха уловив, как Сюэ Лин бурчит себе под нос: — Если этот выскочка справится с буйным Син-тяном, то клянусь — буду называть его «старшим братцем». Он и Пан Ци, тем не менее, следуют за Суй Чжоу, и тот роняет через плечо: — Введите меня в курс дела. — Того буяна на самом деле зовут Гуань Чен, — произносит Пан Ци, — это мы его Син-тяном обозвали, в честь мифического великана. Его из армии комиссовали полгода назад. Страшный на вид, здоровый как бык и такой же сильный, соседи его боятся, поэтому, чуть что, начинают звонить в полицию. Дважды мы принимали жалобы, но в итоге предъявить ему было нечего, потому что на самом деле он нормальный мужик, безобидный. А вот соседи у него вредные, видно, довели Син-тяна до ручки. По указанному адресу они добираются минут через сорок и уже в подъезде слышат крики и ругань. Пара патрульных провожают их наверх, где на площадке третьего этажа столпилось человек семь жильцов; пожилая помятого вида женщина громко причитает, а стоящая рядом молодая девица заливается слезами, остальные возбужденно переговариваются. Суй Чжоу хватает нескольких решительных фраз, чтобы во мгновение ока разогнать всех зевак по квартирам, остаются лишь женщина с девицей, которые перестают голосить и глядят на прибывших полицейских с испугом и надеждой. — Сыночек там мой родненький внутри, демон этот окаянный грозился его убить. Офицер, — она несмело трогает Суй Чжоу за рукав. — Нельзя, чтоб такие, как этот… среди людей жили. Видите, что творится-то, а? Поморщившись, Суй Чжоу молча отодвигает ее в сторону и, решительно толкнув дверь квартиры подозреваемого, заходит внутрь. Внутри бардак — разбитая посуда, опрокинутая мебель. «Сыночек» обнаруживается в углу — пузатый мужичонка с плоским как блин лицом; ткань его светлых растянутых на коленях треников между ног потемнела от влаги, его заметно потряхивает, а по щекам катятся слезы. Сам хозяин квартиры сидит за столом, прикрывая лицо широкой пятерней, а второй рукой сжимает рукоять плотницкого топорика. Он едва успевает вскинуть голову при появлении незваного гостя, как Суй Чжоу командирским тоном рявкает во всю глотку: — Сааалдат, встать! Сми-р-рна! Вбитые намертво в голову рефлексы срабатывают так, как надо, — Син-тян вскакивает, словно пружиной подброшенный, и вытягивается в струнку прежде, чем его сознание успевает вмешаться в происходящее; оброненный топорик звякает об пол. Появившиеся на пороге следом за Суй Чжоу Пан Ци и Сюэ Лин даже не успевают понять, что именно происходит в следующие секунды, когда подозреваемый, осознав случившееся, делает рывок вперед — движения новичка настолько быстрые, что их можно было бы разглядеть разве что при замедленной съемке. Вот они с Син-тяном, который выше его на пол головы и вдвое шире, сближаются, и вот уже великан стоит на коленях, почти уткнувшись носом в пол, а Суй Чжоу застегивает на его запястьях наручники. На обратном пути в машине царит молчание — присмиревший буян съежился на заднем сидении, опустив голову, а новоявленные коллеги Суй Чжоу переваривают случившееся, судя по их задумчивым лицам. Наконец, Сюэ Лин подает голос. — Э-э-э… Офицер Суй, может как-нибудь научите меня этому хитрому приему? Уловив заискивающие нотки в его тоне, Суй Чжоу иронически дергает уголком рта. — Научу. И можешь звать меня «старшим братцем». Сгущающиеся ранние сумерки скрывают краску, залившую круглощекую физиономию Сюэ Лина, вдобавок он еще и отворачивается, виден лишь кончик порозовевшего мясистого уха. Вечер пролетает незаметно; Пан Ци берет на себя всю дальнейшую бумажную работу по оформлению задержанного, а резко подобревший по отношению к новичку Сюэ Лин помогает Суй Чжоу завершить бюрократические процедуры, связанные со вступлением в должность. Убегавшись вместе со «старшим братцем» по кабинетам для подписания множества документов, он тревожно глядит на часы. — Прости, мне пора. Жена в отъезде, надо мелкого из детсада забрать. Если опоздаю — она мне голову оторвет. А то бы я отвез тебя домой. Ты ведь где-то неподалеку поселился? — Спасибо, но мне сперва надо на другой конец города — забрать свой фургон с вещами. Я только этим утром приехал. Сюэ Лин озабоченно цокает языком. — Еще и вещи разбирать, эдак ты до утра провозишься. Да и на такси разоришься. Обернувшись к еще не ушедшим домой коллегам, он зычно рявкает: — Парни, кто поможет новенькому с вещами? Надо проявить радушие. Те лишь переглядываются без признаков энтузиазма на лицах, но внезапно появившийся в дверях кабинета незнакомец в темно-сером костюме подает голос: — Я готов помочь. Приблизившись, он протягивает Суй Чжоу руку. — Нас еще не представили друг другу. Дин Жун, старший криминалист. Раньше я здесь работал, вот иногда захожу по старой памяти. Рукопожатие у старшего криминалиста крепкое и уверенное; Суй Чжоу разглядывает нового знакомца, гадая, что подвигло того вот так внезапно предлагать помощь. Высокий, одного с ним роста, красивое породистое лицо, прямой внимательный взгляд и притаившийся в уголках губ намек на улыбку. Совсем не похож на человека, дни напролет проводящего в лаборатории. Оживившийся Сюэ Лин хлопает Дин Жуна по плечу. — На братца Дина можно положиться. Вот и славно. — Не хотелось бы злоупотреблять вашей добротой, — медленно произносит Суй Чжоу. — Все эти хлопоты затянутся до поздней ночи. Дин Жун с добродушным видом пожимает плечами. — Мне нынче вечером как раз нечем заняться, а вдвоем и вправду получится быстрее. По пути к стоянке, где Суй Чжоу оставил фургон, они сперва молчат, потом сидящий за рулем Дин Жун, бросив косой взгляд на пассажира, чуть приподнимает уголки рта. — Вы, верно, гадаете — с чего бы мне вам помогать, мы только ведь познакомились. Тот невозмутимо пожимает плечами. — Остались же наверное в этом мире альтруисты. — Ну, я точно не один из них. Проясню ситуацию, пока вы не начали подозревать меня в неких тайных умыслах. Комиссар Цун просил помочь вам на первых порах. Как я уже говорил — я работал раньше в вашем отделе, потом… случилось кое-что. И я попросил о переводе на другую должность, тем более, что криминалистика меня всегда увлекала, и у меня был опыт в данной области. Комиссар сильно помог мне в тот период, так что я ему обязан. — Выходит, он приставил ко мне няньку-надзирателя. — Все совсем не так. Я не собираюсь за вами надзирать, просто вы можете обращаться ко мне за помощью и советом в любой момент. Вам будет полезно узнать о работе отдела, о ваших коллегах — на кого можно положиться, а от кого стоит держаться подальше. Это поможет вам избежать многих проблем. Суй Чжоу усмехается, но как-то невесело. — Что ж… Спасибо. Вам и комиссару. Дорога к стоянке, а потом к новому жилищу Суй Чжоу занимает два с половиной часа; поднявшись на шестой этаж с первой партией вещей, они переступают порог квартиры и Дин Жун с любопытством оглядывается по сторонам. Видно, что здесь некоторое время не жили — на полках пыль, мягкая мебель накрыта чехлами и атмосфера внутри — какая бывает в давно не проветривавшихся помещениях. Но квартира большая и с неплохим ремонтом, да еще в приличном районе, а не где-нибудь в трущобах. На фоне очередного скачка цен на недвижимость в Шанхае, она стоит целое состояние. Со слов комиссара он знает, что Суй Чжоу получил ее в наследство. Вот уж, не каждому так везет. Споро перетаскав из фургона все имущество новоявленного жителя мегаполиса, они обмениваются рукопожатием и расстаются, договорившись встретиться как-нибудь за кружкой пива. Спускаясь на лифте, Дин Жун с некоторой досадой думает, что их встреча с посиделками в баре вряд ли в итоге состоится — Суй Чжоу производит впечатление человека замкнутого, упертого и склонного полагаться исключительно на себя самого. Эдакий волк-одиночка. Или, скорее, служебная овчарка. Как тот пес, что раньше жил по соседству, пока его хозяин, отставной военный, не переехал за город. Пожилой, украшенный боевыми шрамами малинуа страдал одышкой, заметно припадал на правую заднюю лапу, имел суровый и неприступный вид, признавая в этом мире лишь одного-единственного человека. Любопытно — найдется ли для офицера Суй тот самый, один-единственный человек, которого он признает?