Совсем другая история

— Ты точно уверен? — Приподнявшись на локте, Тан Фань нервно мнет край одеяла. — Это что-то такое… Ну, сильно смахивающее на брак. Сперва общий бюджет, теперь вот предлагаешь переехать к тебе с концами. Взъерошенный со сна, тонкошеий, с острыми локтями и по-юношески выпирающими ключицами и ребрами, он выглядит настолько трогательно, что Суй Чжоу, не удержавшись, притягивает его к себе и чмокает в кончик носа. — Я-то более чем уверен. Другое дело, уверен ли ты. По мне, так смысла нет платить неоправданно высокую цену за съем квартиры в доме с соседями-алкашами и прочими маргиналами, учитывая, насколько редко ты там бываешь в последнее время. А здесь хватило бы места даже на большую семью. Что касается общего бюджета, то ты наконец перестал спускать всю свою зарплату в первые две недели и сидеть до конца месяца на растворимой лапше и чипсах и начал нормально питаться. А то так и до гастрита и прочих болячек недалеко. — Спасибо за заботу, мамочка! Рассмеявшись, Тан Фань вскакивает с кровати и, как был, в чем мать родила, шлепает босыми ногами в ванную комнату, а Суй Чжоу с удовольствием провожает взглядом его спину и бледные, маленькие, но приятно округлые ягодицы. Кажется, он уже окончательно перестал испытывать угрызения совести за то, что их отношения перетекли в горизонтальную плоскость. Все началось, когда Тан Фань в очередной раз помогал ему справиться с кошмаром, да так и заснул в его кровати. А проснувшись поутру с мощным стояком, прижимающимся к бедру соседа, не продемонстрировал ни малейшего смущения, а сделал «щенячьи глазки» и с недвусмысленной требовательностью потерся о него бедрами. Правда, время от времени приходится напоминать себе, что молодой адвокат — совершеннолетний, дееспособный гражданин, которого никто ни к чему не принуждает и который вполне осознает, чего он хочет в этой жизни, особенно, когда тот дурачится или капризничает как ребенок. После завтрака и традиционной субботней уборки они садятся в машину и едут забирать из прежнего жилища Тан Фаня тот остаток вещей, который еще не успел перекочевать в квартиру Суй Чжоу. По дороге Жуньцин непривычно задумчив и молчалив, так что Суй Чжоу с коротким вздохом поворачивает к нему голову, притормозив на очередном светофоре. — Если ты не уверен, то можем повременить. — Не в этом дело. Я буду скучать по Дун-эр. Не знаю, как теперь она там без меня. То у нее была возможность хоть в какие-то вечера спокойно уроки поделать и переночевать, а теперь… Она не заслуживает этого дерьма. Знаешь, несмотря ни на что, у нее ведь отличные оценки в школе. А еще она хорошо рисует и занимается в кружке по программированию. Ну и вообще… — Ты про ту девчушку, что живет по соседству? Да, с мамашей ей не повезло. Я бы сообщил об этом семействе в службу опеки, но… В приютах тоже не сахар. Тан Фань лишь вздыхает; видно, что его гложет какая-то мысль, но он не высказывает ее вслух. Прибыв на место, они обнаруживают, что лифт снова не работает. Помянув незлым тихим словом чиновников, ответственных за содержание дома, Тан Фань начинает привычный подъем по лестнице. Еще не добравшись до своего этажа два лестничных пролета, они слышат громкие голоса и невольно ускоряют шаг. — …ты, сопля мелкая! Будешь еще тут мне хамить! Небритый, плотный щекастый субъект, что стоит в дверях соседской квартиры, ухватил тонкую девчоночью руку широкой пятерней с грязными ногтями чуть повыше локтя; Дун-эр тщетно пытается вырваться, личико ее мокрое от слез, застиранная цветастая футболка порвана у ворота, а поперек острой ключицы виднеется ссадина. Углядев незнакомцев, субъект чуть разжимает хватку и, яростно дернувшись, девочка кидается к Тан Фаню, намертво вцепляется в его куртку, прячет лицо у него на груди. Ощущая внутри закипающую ярость, молодой адвокат гладит ее по вздрагивающей узкой спине, стискивает зубы. Растрепанная и опухшая мамаша девочки выглядывает из-за спины мужика, стрельнув глазами в сторону Суй Чжоу, машинально поправляет прическу. Ворчит. — Явился, соседушка ненаглядный! И тут же лезет, куда не надо! Занимался бы своими делами, а нашу семью оставил бы в покое! Не обращая на нее внимания, Тан Фань присаживается на корточки и, вынув из кармана упаковку бумажных платков, вытирает мокрое и замурзанное личико Дун-эр. — Ну-ну, успокойся. Он тебя ударил? Где-то болит? Девочка сперва мотает головой, потом кивает. Шмыгает носом, судорожно икает. — Он меня… Он хотел… Зажал в углу и трогал, потом я начала кричать и вырываться, а он…! Ее глаза вновь набухают слезами, а небритый субъект яростно рычит и делает шаг вперед. — Ах ты, дрянь мелкая! Что ты несешь?! Под статью меня хочешь?! Широкая пятерня вновь тянется к девочке, но рука Суй Чжоу перехватывает ее за запястье и через пару секунд буян воет уже совсем другим тоном, стоя на коленях и уткнувшись физиономией в замызганные плитки пола. Мамаша Дун-эр выпучивает глаза, округляет рот и вторит своему хахалю. — Что вы творите?! Вы ему руку сломаете?! Караул, полиция…!!! Одной рукой удерживая буяна в прежнем положении, Суй Чжоу другой вынимает из кармана удостоверение. — Можете не утруждаться, полиция уже здесь. Сейчас я вызову наряд и вашего сожителя заберут для допроса. А вам, гражданка, советую крепко подумать, стоит ли его в дальнейшем защищать. У вас есть два варианта — либо вас просто лишат права опеки над дочерью, либо вы сядете в тюрьму за соучастие в сексуальном насилии над несовершеннолетней. Его слова оказывают должный эффект — женщина мигом закрывает рот, лицо ее делается мучнисто-белым, а мужик перестает орать и начинает тихо всхлипывать. Когда спустя час укутанная в куртку Тан Фаня Дун-эр садится с ними в машину, она выглядит почти спокойной. Молодой адвокат, усевшийся с ней на заднее сидение, обнимает ее за плечи и та, привалившись к его боку, совсем обмякает. Они трогаются с места; в зеркале заднего вида Суй Чжоу видит чрезвычайно серьезное и сосредоточенное лицо Тан Фаня. — Если ты хотел что-то сказать, то говори. Тот лишь вздыхает, некоторое время молчит, но потом решительно произносит: — Я хочу, чтобы Дун-эр осталась с нами. Ты сам говорил — у нас полно места, хватит на большую семью. С ней не будет хлопот, она неприхотлива в еде, может помогать по дому… — Ты же вроде юрист, — со вздохом произносит Суй Чжоу, — и должен понимать, что неженатому мужчине не позволят оформить опеку над ребенком. — Я это уже продумал. Попрошу цзецзе и Хуай-гэ взять на себя юридическую сторону вопроса, они уже официально женаты. Главное, чтобы ты был не против. Суй Чжоу чуть приподнимает уголки губ, удивляясь странному ощущению легкости и уюта, зародившемуся внутри. — Я не против. Бюрократия займет кучу времени, но… Я правда не против. Сейчас девочке нужен детский психолог, отвезем ее в службу опеки. — Увидев в зеркале, как вздрагивает Дун-эр и плотнее прижимается к Тан Фаню, он поспешно добавляет. — Впрочем, это можно отложить до завтра. Пусть переночует у нас, отдохнет. Сияющие незамутненной радостью и искренним обожанием взгляды двух пар глаз дают ему понять, что отныне подопечных и связанных с ними хлопот у него прибавилось.

***

Критически оглядев аккуратно уложенный небольшой кожаный чемодан, Дин Жун добавляет туда еще одну пару носков, электробритву и закрывает крышку. Одно время ему приходилось часто ездить в командировки, так что он всегда держал под рукой собранную сумку с необходимыми мелочами, но с тех пор, как его повысили до старшего криминалиста, по окрестным городам и весям мотаются в основном его подчиненные. Лежащий на тумбочке смартфон тихо тренькает; он проводит пальцами по экрану, открывает вичат. «Так что — все в силе? Напиши номер рейса, я пришлю своего человека тебя встретить». Невольно улыбнувшись, он набирает ответ. «Хочу напомнить, что я приезжаю прежде всего на конференцию, а не к тебе в гости» «Одно другому не мешает. Сэкономишь на такси». Он шумно выдыхает, словно поселившаяся внутри трепещущая радость предвкушения похожа на пузырь воздуха, и уже не помещается в грудной клетке. Ван Чжи впервые написал ему полтора месяца назад. Сообщил, что он в порядке, что обосновался в Тайбэе и вложился в небольшой, но активно растущий бизнес по производству и продаже витаминов и пищевых добавок. Добавил, что скучает и не теряет надежды увидеться. Сказать по правде, Дин Жун не надеялся на нечто подобное. Прощаясь с Ван Чжи в аэропорту, он был готов к тому, что молодой парень, получив наконец свободу, захочет оставить позади не только нелегальный семейный бизнес и связанные с ним риски и ограничения, но и вообще все, что составляло его прежнюю жизнь. В том числе своего бывшего учителя и по совместительству любовника. Но их переписка продолжилась, а потом Дин Жун подал заявку на участие в конференции по криминалистике, организованной его тайваньскими коллегами, и его кандидатуру одобрили, отчасти благодаря ходатайству комиссара Цуна, уже не раз способствовавшего его карьерному росту. Мысль — а что же будет дальше? — не раз и не два приходила ему в голову, но всякий раз он ее отметал. Вот они встретятся, наверняка прекрасно проведут время вместе. А потом? Отношений на расстоянии не бывает. Да и слишком разные у них жизненные параметры. Ван Чжи молод, перед ним открыты широкие горизонты, у него есть все шансы преуспеть в бизнесе и занять достойное место в коммерческой иерархии. А он… Максимум, что ему светит, — дослужиться до начальника отдела. Где-то ближе к пенсии. И, вероятно, получить место в университете на постоянной основе. И то, если это самое место не понадобится племяннику ректора. Мотнув головой, Дин Жун кладет смартфон обратно. Что толку об этом думать и заранее сожалеть? Надо жить одним днем и не упускать ничего из того, что приносит радость и удовольствие. Обитатели сиротского приюта очень рано начинают это понимать. День проходит, как и все предыдущие за последний месяц — такое ощущение, что мироздание хочет заранее получить с него расчет за предстоящие радости, нагрузив таким количеством работы и связанных с ней проблем, что приходится пропускать обеды и ужины, перекусывая на ходу, а потом еще чуть ли не до утра просиживать над курсовыми работами, приуроченными к окончанию семестра. Нынче еще и начальство подкинуло неприятный сюрприз в виде необходимости досрочно подготовить ежемесячный отчет в связи с какой-то проверкой, так что из лаборатории Дин Жун выползает ближе к полуночи, ощущая себя совершенно измотанным. В здании полицейского управления уже тихо и пусто, даже уборщиков не видать, лишь диспетчера и дежурные по ключевым подразделениям гоняют чаи, сплетничают и втихую играют в игрушки на смартфонах. Дин Жун и сам в первые секунды не понимает, что заставило его остановиться, проходя мимо двери в приемную комиссара Цуна — дверь закрыта, изнутри не доносится ни звука. Однако что-то, смутно толкнувшись изнутри, пробуждает тревогу, видимо, не окончательно умерший полицейский инстинкт. Почти машинально он кладет ладонь на ручку двери, нажимает и… та внезапно поддается. Он думает, что этого просто быть не может — о педантичности секретаря комиссара в управлении ходят анекдоты, этот парень не только ежедневно приводит в порядок документы после ухода шефа и составляет график на завтра, но и каждый раз присутствует при уборке кабинета, а потом запирает двери после ухода уборщиков и сам сдает ключи вахтеру под роспись. Но сейчас дверь открыта и, прежде чем переступить порог, Дин Жун инстинктивно тянется к левому бедру, где уже давно не висит кобура с табельным оружием. Внутри приемной темно; падающий в щели между полосками жалюзи свет с улицы освещает лишь контуры мебели и горит бликом на мониторе. С заколотившимся сердцем Дин Жун делает несколько шагов по направлению к кабинету комиссара, который уж точно не заперт, ибо дверь слегка приоткрыта. На задворках сознания мельтешит суматошная мысль, что прямо сейчас надо остановиться, вызвать дежурного, созвониться с секретарем, которого наверняка инфаркт хватит, но… Что-то, будто помимо воли, толкает его вперед. В кабинете гораздо светлее из-за наполовину раздвинутой шторы, и его взгляд тут же цепляется за неподвижную человеческую фигуру, сидящую за широким конторским столом. Одна рука комиссара Цуна безжизненно свисает вниз, другая вытянута рядом с головой, а на виске чернеет пулевое отверстие. У Дин Жуна воздух застревает в горле; ему кажется, что его резко опустили на глубину, так что заложило уши. И в эту секунду телефон в его кармане начинает вибрировать. Он вздрагивает, едва не выронив зажатый под мышкой портфель, помедлив секунду, тянется за смартфоном и, увидев номер Суй Чжоу, принимает звонок. Ему кажется, его тихий голос безжизненным эхом отражается от стен помещения. — Слушаю. — Прости, если отрываю от работы, но тут такое дело… Ты давно общался с комиссаром Цуном? Кажется, что-то случилось. Он прислал сообщение, что хочет встретиться со мной, но не в управлении. Со мной и Тан Фанем. Наверняка это касается дела Вань Аня. Но… Мы на месте, а его нет, и я подумал… — Комиссар мертв. Это ловушка, уходите оттуда! Живо! Какое-то смутное движение за спиной заставляет Дин Жуна резко обернуться. Прежде чем его зрение фиксирует вынырнувшую из-за шкафа человеческую фигуру, он слышит два негромких чпокающих хлопка, которые издает оружие с глушителем.

***

— Ты не ошибся? Это и вправду то самое место? Тан Фань неловко переступает с ноги на ногу, что-то хрустит под его подошвой, заставив невольно вздрогнуть. На заброшенной автомобильной парковке под эстакадой темно и промозгло, пахнет сыростью, гарью и мочой, а остовы двух сгоревших авто делают окружающий пейзаж слегка апокалиптическим. Суй Чжоу хмуро кивает. — Комиссар прислал именно эти координаты, что меня сильно беспокоит. Встретиться вне управления можно было бы где-нибудь, к примеру, в ресторане с отдельными кабинетами. Если он настолько скрытничает, значит, за ним ведется слежка. — Но в чем причина? Вань Ань мертв, его дело закрыто. Комиссар нам здорово помог тогда, неужели он из-за этого нажил себе неприятности? — Я не хотел тебе говорить, но… Дело Вань Аня еще не закрыто. В расследовании замелькали имена других людей, ниточка потянулась и вот… Последние месяцы мы с комиссаром с головой увязли в расследовании, совместно со спецотделом, а тебя я собирался держать от него подальше. Насупившись, Тан Фань пинает носком ботинка смятую пивную банку. — Я не ребенок. И мы договорились доверять друг другу. — Ты не ребенок, но ты и не полицейский. Странно, что комиссар захотел встретиться с нами обоими. И странно, что он запаздывает, совсем на него не похоже. Вынув из кармана телефон, Суй Чжоу нажимает одну из кнопок быстрого набора, напряженно слушает тишину в трубке, и на его лице проступает уже нешуточная тревога. Поджав губы, он набирает другой номер. — Прости, если отрываю от работы, но тут такое дело… Финал их короткого диалога с Дин Жуном вгоняет его в состояние «на взводе» — он торопливо проверяет пистолет в кобуре у пояса, хватает за рукав Тан Фаня и, утянув под прикрытие одной из толстых бетонных опор эстакады, зорко оглядывается по сторонам. — Чего? Что случилось? Тан Фань невольно понижает голос, задав вопрос, но Суй Чжоу прикладывает палец к губам, призывая его к молчанию. Кажется, вокруг никого — пусто и тихо, слышен лишь отдаленный несмолкающий гул от транспортного потока сверху. Но не слухом и не зрением, а, кажется, всей кожей Суй Чжоу ощущает — здесь кто-то есть, кроме них. Если бы не предупреждение Дин Жуна, они так и продолжили бы маячить на самом видном месте. Отчего так резко оборвался звонок и что с ним случилось — лучше было пока не думать, чтобы не отвлекаться. Как и о смерти дяди Цуна. Если хочешь помочь кому-то, то надо сперва самому постараться остаться в живых. Суй Чжоу осторожно выглядывает из их укрытия, но тут же ныряет обратно, а на месте его головы откалывается кусочек штукатурки и лающий звук выстрела нарушает царившую еще секунду назад тишину. Вынув свой служебный 77Б, он сосредоточенно его проверяет. Все стандартные девять патронов на месте, если не промахиваться, то не так уж мало. Жаль, запасной обоймы нет. Все бы ничего, он попадал и не в такие переделки. Только вот Тан Фань, учащенно дышащий рядом, ощущается до боли уязвимым местом. Тот, кто позаботился, чтобы они оказались здесь вдвоем, хорошо все продумал. Выстрелов больше не слышно, видно, противник ждет, чтобы кто-то из них высунулся из укрытия. Сделав знак Тан Фаню не шевелиться, Суй Чжоу замирает, опустившись на одно колено с оружием наизготовку. У противников численное преимущество, вдобавок они знают, где он находится, а ему их локации пока неизвестны. Первый выстрел был произведен из-за соседнего опорного столба справа, но следующий может прозвучать откуда угодно. Однако противники знают, что он вооружен, поэтому так просто к нему не сунутся. Сейчас все зависит от степени выдержки каждой из сторон, а уж выдержки Суй Чжоу не занимать. Проходит минуты две, и его стратегия выжидания себя оправдывает — слева, за одной из сгоревших машин он скорее ощущает, чем видит смутное движение. Во мгновение ока упав ничком, стреляет снизу, и прозвучавший оттуда приглушенный стон и звук падающего тела свидетельствуют о том, что он не промахнулся. Сразу два ответных выстрела проходят в полуметре над его головой, крошки штукатурки сыплются ему за шиворот. — Ты жив?! Сдавленный голос Тан Фаня больше похож на громкий шепот. — Я в порядке. Не двигайся и помолчи. Не отвлекай меня. Вновь оказавшись под прикрытием толщи бетона и арматуры, Суй Чжоу передергивает затвор. Один из противников как минимум тяжело ранен, локации еще двух теперь ему известны. Неплохо. В данном случае и время играет ему на руку — чем дольше все это длится, тем больше шансов, что кто-то услышит выстрелы и вызовет полицию. Его противникам явно приходят в голову аналогичные мысли, поскольку смутное движение он улавливает уже одновременно с двух сторон. Поразить сразу две цели и самому не попасть под пулю задача не из легких. Он уже не пытается стрелять снизу, этот маневр может быть разгадан, просто движется с почти невероятной скоростью — делает выстрел, разворачивается и снова стреляет, уже в другую сторону. Суй Чжоу не успевает совсем чуть-чуть. Ему удается поразить обе цели, но вторая темная фигура, перед тем, как упасть, взмахивает рукой и какой-то круглый предмет взмывает в воздух, приземлившись прямо у левого ботинка Тан Фаня. Суй Чжоу перестает дышать, увидав боевую гранату с выдернутой чекой. Время как будто замедляется; граната быстро вращается и, даже несмотря на темноту, рисунок ее ребристой поверхности и небольшая царапина у самой верхушки будто ножом врезается в его зрительную память. Он видит округлившийся рот Тан Фаня, его расширившиеся глаза с чернотой почти заливших радужку зрачков и мощным толчком отпихивает его в сторону. И начинает падать. Кажется, очень медленно, целую вечность. Складывается пополам, будто вырезанная из бумаги фигурка, и, оказавшись на земле, накрывает гранату своим телом. Замирает на месте, не ощущая ничего — ни страха, ни сожаления, ни надежды, словно растворяется в звенящей пустоте. Проходит минута, за ней вторая, но ничего не происходит. А потом пальцы Тан Фаня вцепляются в его куртку и оттаскивают его в сторону. Жуньцин дышит тяжело, со всхлипами, а когда открывает рот, то извергает такие ругательства, какие Суй Чжоу раньше ни разу от интеллигентного молодого адвоката не слышал. — Ты…! Погеройствовать вздумал, блядь! Камикадзе ебучий! А обо мне ты подумал?! Как я потом… После такого… Как я, блядь, жил бы дальше?! Поднявшись на ноги, Суй Чжоу неверяще глядит на гранату, которая каким-то чудом не разорвалась, а следом ему прилетает удар в челюсть. Удар не особенно сильный, но внезапный; потирая подбородок, он с усмешкой глядит, как Тан Фань, ойкнув, трясет ушибленной кистью руки. — Ну что, успокоился? Надо убираться отсюда, возможно… Ему не удается закончить фразу — когда сразу еще несколько человеческих силуэтов словно из-под земли вырастают, Суй Чжоу успевает лишь осознать, что, падая на гранату, он выронил оружие, и что они с Тан Фанем оказались вне укрытия. Выстрел звучит негромко и отрывисто, он ощущает мощный толчок, словно кто-то со всего маху ударил его в живот, небо и земля стремительно меняются местами. И наступает темнота. Тан Фань неотрывно глядит на неподвижное тело Гуанчуаня, на его теряющее краски лицо и откинутую в сторону левую руку. Потом медленно опускается рядом на колени, сжимает крепкую, еще теплую ладонь; сквозь пульсацию крови в ушах едва слышит неумолимо приближающиеся шаги убийц и щелчок взводимого курка. Направленное прямо ему в затылок револьверное дуло он не видит, но явственно ощущает всей кожей. Когда звучит выстрел, плечи Тан Фаня едва заметно вздрагивают, но ничего не происходит, а следом слышатся еще два выстрела, так что он, не выдержав, оборачивается. Три неподвижных тела растянулись за его спиной; Дин Жун присаживается рядом, пряча пистолет за пояс брюк. — Прости, я опоздал. Он тянется к шее Суй Чжоу, прощупывает пульс, роняет отрывисто: — Он жив. Вызывай скорую.

***

В приемной больницы шумно и суетливо; прислонившись к стене, Дин Жун ощущает, как с каждым ударом сердца падает уровень адреналина в его крови, оставляя после себя тошноту, слабость и полное опустошение. Правый бок словно кипятком ошпарили; воспоминания о том, что случилось в кабинете комиссара Цуна, накатывают волнами, усиливая дурноту. Ему повезло, что убийца был один, и вдвойне повезло, что первую пулю остановило содержимое его туго набитого рабочего портфеля, который он держал под мышкой, а вторая лишь слегка его зацепила. Кажется, слегка… Когда, сидя в машине, он спешно накладывал себе тугую давящую повязку, кровь все никак не останавливалась, да и сейчас рубашка противно липнет к телу. Но он все равно везунчик. Плюс старые навыки оперативника не подвели — он успешно ушел от третьего выстрела, перекатился под стол и дернул самый нижний ящик выдвижной тумбы, где, как он знал, комиссар Цун под папками с документами хранит оружие — маленький тупоносый Бульдог. Тан Фань, что переминается с ноги на ногу рядом с ним, похож на натянутую до предела струну. Там, под эстакадой, он сперва напоминал марионетку, послушно выполняющую команды — монотонно отвечал на вопросы, звонил в скорую, прижимал свой скомканный шарф к ране на животе Суй Чжоу. Лишь когда его оттеснили подоспевшие врачи скорой, скорчился, обхватив себя руками, вздрогнул от беззвучных рыданий. Его тонкий вскрик унесся эхом туда, где неумолчно гудело в отдалении шоссе. — Гуанчуань, не умирай! Что я буду делать, если ты умрешь?! Кто будет готовить для меня?! Та короткая вспышка была единственной — когда они ехали следом за скорой, он молчал всю дорогу и, словно загипнотизированный, цеплялся взглядом за мигалку едущего впереди фургончика с логотипом городской медицинской службы. Молчит он и сейчас, лишь жадно прислушивается к быстрым деловитым переговорам медиков, толпящихся вокруг Суй Чжоу. Наконец Пэй Хуай, махнув рукой, командует: — Все, он стабилен, можно увозить. В четвертую операционную, там уже ждут. Стянув перчатки, доктор утирает вспотевший лоб и провожает взглядом каталку, которую двое санитаров спешно катят к лифту. Потом подходит к ним, морщится, оглядев Тан Фаня. — Давай-ка, иди умойся. Видел бы ты себя — вся рожа в крови и грязи. А руки… — Тон Пэй Хуая нарочито ворчливый. — Не психуй, все будет в порядке. Тан Фань глядит недоверчиво, шмыгает носом. — Правда? — Правда. Печень не задета, иначе он бы сразу истек кровью, и, похоже, не поврежден ни один из крупных сосудов. Суй Чжоу здоровый молодой мужик, он выкарабкается. Так что иди давай. Ну! Повинуясь окрику, Тан Фань поворачивается и послушно бредет в сторону санузла, а Пэй Хуай качает головой, глядя ему в след. — Ну что за парень. С детства влипает в истории. Слава Богам, хоть жив остался. Дин Жун сглатывает комок в горле, облизывает пересохшие губы. — Ты правду сказал насчет Суй Чжоу или просто пытался его успокоить? — Правду. Я сейчас в первую очередь врач. — Рад слышать… Дин Жун хочет еще что-то добавить, но окружающий их шум вдруг начинает звучать приглушенно, будто сквозь вату, а свет стремительно тускнеет… Ему кажется, он отключился на какие-то считанные минуты, но когда он приходит в себя, то понимает, что лежит на кушетке в одной из смотровых, в локтевом сгибе левой руки у него торчит игла от катетера, подключенного к системе для внутривенных вливаний, а сбоку слышится тихое металлическое звяканье. Сердитое лицо Пэй Хуая нависает над ним, на нем снова измазанные в крови латексные перчатки, а в руках шприц. — Ага, очухался! Еще один подарочек на мою голову. Ладно этот балбес, мой братец, регулярно творит глупости, но ты-то казался мне серьезным человеком, Жун-гэ! Дин Жун пытается открыть рот чтобы ответить, но губы кажутся резиновыми. — Что… Что случилось? — Он еще спрашивает! Ты тут собирался скопытиться от кровопотери и испортить нашему отделению статистику смертности под конец квартала, чтоб мы все остались без премии! — Прости, я думал… Думал, рана поверхностная, наложил повязку. А потом было не до того. — Поверхностная… Тоже мне, доктор медицины! Рана не опасная, пуля прошла сквозь мягкие ткани, но повреждены мышцы, и крови ты потерял немало. Пару дней полежишь в больничке, а пока в наказание за легкомыслие буду штопать тебя без обезболивающего. Доктор, однако, оказывается на словах более грозным чем на деле, так что интенсивность испытываемых пациентом болевых ощущений сводится к минимуму. Дин Жун слегка отстраненно наблюдающий за его работой, произносит: — Лао Пэй, я понимаю, что мы и так втянули тебя в дела, от которых любой здравомыслящий человек предпочел бы держаться как можно дальше. Мы многим тебе обязаны. Но у меня будет еще одна просьба. Сам я мало чем смогу помочь Суй Чжоу, я даже не полицейский. Я связался с его бывшими коллегами из спецотдела, их с Тан Фанем возьмут под охрану до конца расследования. А мне нужно попасть на завтрашний рейс до Тайбэя. Очень нужно. Если мое имя официально засветится в сводке по сегодняшнему происшествию, меня не выпустят из страны в ближайшие годы. Я прошу тебя… Прошу не документировать мое лечение. Я понимаю, что о каждом огнестрельном ранении врачи должны сообщать, но… Пожалуйста. Мне очень нужно завтра улететь. Пэй Хуай, только что закончивший работу, сперва молча глядит на него, поджав губы. Потом, фыркнув, произносит: — Беру свои слова насчет серьезного человека обратно. По степени безответственности ты переплюнул даже моего ненаглядного братца. Но… Хорошо. Я выполню твою просьбу, оформлю все как бытовую травму. Но при условии, что ты будешь строго соблюдать мои рекомендации. Договорились?

***

Переступив порог квартиры, Дин Жун обессиленно опускается на низкий табурет и некоторое время сидит неподвижно. Действие лекарств почти закончилось и наклоняться чертовски больно, так что он решает не разуваться. Он думает, что, в связи с последними событиями, полицейское управление нынче наверняка гудит как растревоженный улей. А он вроде как не в курсе, у него рейс уже через несколько часов, вещи собраны. Но, кажется, мироздание все это время всячески противилось тому, чтобы он нынче улетел. Как в дурном сне, когда стремишься достигнуть цели, бежишь — бежишь изо всех сил, а цель все дальше. Так может, стоит остаться и никуда не лететь? Черт с ней, с конференцией, а у их отношений с Ван Чжи все равно нет будущего. Впереди лишь расставания с привкусом пепла во рту, все более редкие со временем письма и сообщения в вичате. Ну и финальное — прости, но больше так не может продолжаться. Аттракцион — почувствуй себя героем мелодрамы с плохим концом. Смешно. Помотав головой, Дин Жун поднимается на ноги. Если он все же решил лететь, надо заранее вызвать такси, и хорошо бы привести себя в порядок, надеть вместо презентованных ему Пэй Хуаем футболки с логотипом какого-то футбольного клуба и потрепанной толстовки что-то более приличное. Он направляется, было, в сторону ванной комнаты, но негромкий стук в дверь настигает его на пол пути, заставив замереть на месте и напряженно съежить плечи. Неслышно ступая, он направляется к двери, глядит в глазок. Снаружи маячит плечистая фигура с коробкой в руках в надвинутой на лицо оранжевой кепке с логотипом известной курьерской службы. Стук настойчиво повторяется, и инстинкты Дин Жуна вопят в полный голос, предупреждая об опасности. Закусив губу, он оглядывается по сторонам, уже понимая, что ни спрятаться, ни выбраться из квартиры никак не получится, разве что спрыгнуть с десятого этажа, а револьвер, принадлежавший комиссару Цуну, он отправил в утилизатор мусора, предварительно стерев свои отпечатки. Следом за очередным стуком он слышит звук ковыряющейся в замке отмычки; мысли лихорадочно проносятся в голове, опережая друг друга. Себя он уберечь никак не сможет, но те, кто сейчас ломятся в его квартиру, не должны через него добраться до Ван Чжи. Этого нельзя допустить. Вынув из кармана смартфон, он идет в ванную, где на одной из полок стоят химические реактивы, принесенные с работы. Кладет дивайс в раковину, снимает заднюю крышку и, аккуратно набрав пипеткой прозрачную жидкость из пузатого темного флакона, щедро поливает его внутренности. Ну вот. Теперь содержимое карты памяти со всеми контактами и сообщениями восстановлению не подлежит. Тем временем, дверь в его квартиру со стуком распахивается, и он слышит тяжелые шаги нескольких людей. Ухватив с полки декоративную стеклянную вазу, Дин Жун выглядывает из ванной и метким броском швыряет ее в голову одного их незваных гостей. Тот успевает увернуться, и ваза с громким звоном разбивается о стену. Что ж, шум — это неплохо. Есть надежда, что кто-то из соседей обратит на него внимание и, возможно, даже вызовет полицию. Нашуметь ему, однако не дают — его короткое сопротивление прекращается, когда один из противников пинает его по правому боку тяжелым ботинком. У Дин Жуна в голове как будто вспыхивает электрическая лампочка, а потом гаснет вместе с окружающим пространством. Он приходит в себя от того, что в лицо ему выплескивают воду — привязанный к стулу в собственной гостиной, обездвиженный и совершенно беспомощный. Из троих незваных гостей двое — обычные громилы с маловыразительными лицами, а у третьего, явно главного, внешность незаурядная: широкие скулы, упрямый подбородок, четкий рисунок губ и атлетическое телосложение; кажется, что его небрежно распахнутая куртка буквально набита мускулами. Он велит громилам покараулить снаружи, а те, поклонившись, почти в один голос отвечают: — Слушаюсь, господин Цзя! Мокрые пряди волос липнут ко лбу Дин Жуна; он слизывает влагу с губ и, прищурившись, наблюдает, как начальственного вида субъект садится напротив, также не сводя с него оценивающего взгляда. «Господин Цзя» негромко, но веско произносит: — Я не стану ходить вокруг да около. Я знаю о вашей причастности к похищению Ван Чжи из тюрьмы. И мне чертовски хочется узнать подробности случившегося, а еще больше хочется узнать, что вы сделали с мальчиком. Зря вы уничтожили свой телефон, теперь нам придется идти куда более длинным и неприятным путем. Вы мне все расскажете. А если вздумаете лгать, то я это узнаю, и тогда вы сильно пожалеете. Ну что, учитель Дин? Начнете говорить прямо сейчас или мне развязать вам язык? Пленник выглядит на удивление спокойным; мотает головой, так что капли падают на его футболку, оставив темные следы, поджимает губы. Говорит нечто совершенно неожиданное. — Ваше имя Цзя Куй, верно? Хорошо, что получилось с вами встретиться. Тот недобро щурится, хмыкает. — У вас странные понятия о слове «хорошо». Что хорошо для меня, не обязательно хорошо для вас. — Один мой друг просил передать вам послание, если я вас встречу. Он просил напомнить вам об одной дате — третье апреля две тысячи пятнадцатого года. Цзя Куй заметно меняется в лице, его расслабленно опущенные могучие плечи напрягаются, а углубившаяся морщинка между бровей выдает напряженную работу мысли. — Ваш друг… Да. Я помню эту дату. Тогда я задолжал одному человеку личную услугу. Я так понимаю, пришла пора вернуть долг. И чего же хочет от меня ваш друг? — Мой друг умер. И он хотел бы остаться мертвым. Он надеется, что вы об этом позаботитесь. Прикусив губу, Цзя Куй опускает голову, молчит минуты две. Потом вновь кидает взгляд на пленника — еще более острый и пытливый, с едва заметными нотками насмешливой иронии. — Хорошо. Я исполню любую его волю. А что касается вас — ваша жизнь ведь не входит в эту сделку. Мне приказали допросить вас, а потом убить. У вас есть возможность воспользоваться долговым векселем вашего друга, чтобы выторговать себе жизнь. Но вы можете попросить у меня лишь что-то одно — либо оставить вас в живых, либо помочь вашему другу остаться мертвым. Дин Жун подкатывает глаза, у него вырывается короткий нервный смех. Нет, мироздание совершенно точно не хочет, чтобы он нынче сел на самолет. Он отвечает без колебаний: — Я уже передал вам просьбу своего друга и не собираюсь идти на попятный. Это его долговой вексель, а не мой. — Ну что ж… — Поднявшись, Цзя Куй достает из кармана нож, щелкает кнопкой, ловит безмятежный взгляд пленника, устремленный на длинное узкое лезвие. — Могу сказать одно — вашему другу с вами повезло. Несколько взмахов ножа, и конечности Дин Жуна, прикрепленные к стулу пластиковыми стяжками, оказываются свободны. А потом бывший телохранитель Ван Чжи выходит из комнаты, даже не оглянувшись.

***

В аэропорту Таоюань нынче одновременно приземлилось, кажется, с десяток рейсов, так что Дин Жуну приходится буквально протискиваться сквозь толпу, толкая впереди себя чемодан на колесиках. Ему удается уединиться лишь в туалетной кабинке. Присев на крышку унитаза, он расстегивает наглухо застегнутый пиджак, глядит на свой правый бок и тихо ругается сквозь зубы. То, что часть швов, заботливо наложенных доктором Пэем, разошлись, он обнаружил еще когда торопливо переодевался, а возле дома его уже ожидало такси. Заниматься раной было некогда, поэтому он торопливо намотал бинт поверх пропитавшейся кровью марлевой нашлепки, проглотил две таблетки обезболивающего и поехал в аэропорт. Наверное, надо было покориться мирозданию и остаться дома. Дин Жун уныло думает об этом, присев на скамью в зале ожидания. Непонятно, чем ему грозит обращение в местный травмпункт, заострят ли внимание на характере раны и не возникнут ли у него проблемы. После того, как Ван Чжи написал, что отправит за ним своего человека, он сообщил тайваньским коллегам по конференции, что встречать его и везти в гостиницу не нужно. Теперь вот он застрял в аэропорту без связи, и найти встречающего в этой толпе шансов примерно, как найти иголку в стоге сена. Придется заказывать такси через службу сервиса аэропорта и ехать в гостиницу самому, но, когда голова нещадно кружится, а ноги словно ватные, эти простые действия становятся сложным квестом. Не хватало еще грохнуться в обморок посреди аэропорта, тогда проблем точно не избежать. — Эй, господин… Господин Дин Жун? Перед его помутневшим взглядом появляется сияющее широкой белозубой улыбкой лицо коренастого широкоплечего европейца с густой пшеничной шевелюрой, рыжей щетиной на подбородке и хитро прищуренными желто-серыми кошачьими глазами. Опытным взглядом Дин Жун определяет в нем телохранителя или наемника — небрежная грация опытного бойца, нарочито мешковатый пиджак, скрывающий рельефную мускулатуру и кобуру с револьвером. — Смотря кто спрашивает. Его осторожный ответ вызывает у незнакомца еще более широкую улыбку. — Не бойтесь, меня послал господин Ван. Он очень радо-вался, вернее, как его там… волно-вался… Сжалившись над ломанным убогим китайским своего собеседника, Дин Жун произносит: — Вы можете говорить по-английски, мистер…. — Томпсон, это моя фамилия. Но можно просто Скотт. Уф, спасибо! Вы не представляете какой сложный у вас язык. Так вот, с тех пор, как с вами прервалась связь, Ван Чжи места себе не находит. Просто счастье, что я вас здесь отыскал. Ну что, вы готовы ехать? — Приглядевшись к собеседнику, Скотт озабоченно хмурится. — Что-то вы хреново выглядите. Укачало в самолете? Или…? Протянув руку, он осторожно расстегивает на Дин Жуне пиджак и охает. — Срань Господня! Где вас так угораздило?! Ладно, можете не отвечать. Давайте-ка я помогу вам добраться до машины, а там разберемся. Протянув руку, телохранитель помогает Дин Жуну подняться и опереться на его плечо. Путь к автостоянке кажется бесконечным, но в итоге они успешно достигают цели и, оказавшись на заднем сидении песочного цвета Вольво, Дин Жун обессиленно откидывается на спинку сидения, с трудом удерживая ускользающее сознание. А потом в какой-то момент он расслабляется, прикрывает глаза и просто позволяет сознанию уплыть в туманную пустоту. Оттуда до него доносятся лишь звуки — Скотт говорит с кем-то по телефону, за окнами авто слышится шум проносящихся навстречу машин, играет радио… Звук радио слышнее всего, какой-то британец с резким голосом поет: Я хочу любви, но это невозможно. Такие, как я, столь безответственны, Такие, как я, умерли бы на месте Там, где другие не заморачиваются… Песня то удаляется, так что слов не разобрать, то вновь приближается. Дин Жуну нравится эта песня, она помогает окончательно не упасть в пустоту и темноту, ведь Ван Чжи ждет его, и уже совсем скоро… …Я хочу любви на своих условиях После всего, что я успел познать. Ведь на моих плечах такая тяжелая ноша…* Он цепляется за звук, пока длится песня, а потом как будто разжимает пальцы и отпускает.

***

— … уверяю тебя, это абсолютно излишне. И я бы не стал ни в коем случае тебя обманывать, медицинская этика это запрещает. — Ты уже покончил с медициной. — Ну, теперь вот я к ней вернулся. Твоими стараниями. Еще не открывая глаз, Дин Жун ощущает, что лежит на чем-то мягком и слышит, как в соседней комнате говорят по-английски — один голос принадлежит Ван Чжи, второй — мужчине постарше, с явным американским акцентом. Между тем, собеседник Ван Чжи произносит: — Насчет постельного режима на несколько дней я тебе рассказал, лекарства оставил, теперь мне пора. Если этот парень твой подчиненный, то ты его совсем заездил — налицо признаки физического и нервного истощения. Мой тебе совет — отправь его в длительный отпуск, в ближайшее время работник из него будет никакой. — Он не мой подчиненный. Он… Он важен для меня. Я сделаю все, чтобы он встал на ноги. — Вот и славно. Разговор прерывается, и Ван Чжи заходит в комнату. Он одет в цветастую майку и шорты и с момента их последней встречи выглядит куда лучше — исчез пост-тюремный затравленный взгляд, он слегка загорел и поправился. В последнее время Дин Жун довольно часто представлял себе их встречу, но в его фантазиях все выглядело куда более романтично. Глаза Ван Чжи широко распахиваются, а на лице больше беспокойства, чем радости. Шагнув к кровати, он берет стоящий на тумбочке стакан и, приподняв голову Дин Жуна вместе с подушкой, подносит к его губам. В стакане оказывается прохладный и приятный на вкус травяной чай; допив, Дин Жун облизывает губы, кашлянув произносит: — Тот человек, с которым ты говорил… Он врач? — Мой партнер по бизнесу. Раньше он работал во «Врачах без границ», потом завязал. Хороший мужик, не болтливый. Между ними повисает странное неловкое молчание, словно каждый не понимает с чего начать разговор. Слишком много того, о чем хотелось бы рассказать, и слишком много эмоций. Усмехнувшись, Дин Жун констатирует: — Судя по всему, мне придется пропустить конференцию по криминалистике, место на которой я выбил с таким трудом. Начальство будет в ярости. — На хуй твое начальство. — Безапелляционно заявляет Ван Чжи. — Это вряд ли. Скорее, в то самое место придется пойти мне самому. Даже самый жесткий секс не переплюнет ту взбучку, которая меня ждет. Ну да ладно. Плевать. Это будет потом. Они одновременно тянутся друг к другу руками, переплетают пальцы. — Насчет твоего начальства… — Выражение лица Ван Чжи какой-то странное, одновременно смущенное и решительное. — Я хотел подождать, пока ты поправишься, прежде чем говорить о делах, но… Наш бизнес растет, у нас несколько лабораторий. Специалист твоего профиля нам бы очень пригодился. Точнее, нам нужен как воздух человек вроде тебя. Нет нужды говорить, что зарплата здесь у тебя будет в разы больше, чем на двух твоих текущих работах. Так что, может, все же на хуй твое начальство? Ощутив, как рвано толкнулось сердце, Дин Жун с невозмутимым видом приподнимает бровь. — Ого. Ты вот так, с ходу предлагаешь мне работу. — И не только работу. Я предлагаю тебе… Ну, знаешь… Я тут арендую этот домишко, он довольно большой для одного человека. Ты можешь жить со мной. Мы будем трахаться, вместе просыпаться, готовить завтраки, отмечать праздники. Делать всю эту сопливую хрень, которую показывают в дорамах для домохозяек. Можно даже завести собаку. Сердце Дин Жуна пускается вскачь, так что в глазах снова слегка темнеет. Он несколько раз открывает рот, чтобы ответить, и наконец выдавливает из себя, боясь глядеть Ван Чжи в глаза: — Это очень… щедрое предложение. Но… Ты сейчас впервые в жизни свободен и можешь делать, что захочешь, жить, с кем захочешь, вступить в брак по собственному выбору, а не по выбору семьи. Ты еще даже не успел по-настоящему окунуться в свою новую жизнь. Я боюсь, что… Старый любовник, постоянно напоминающий о прошлом, довольно быстро тебе надоест. Руки Ван Чжи, нервно теребящие край джинсовых шорт, сжимаются в кулаки, лицо его мгновенно вспыхивает, глаза буквально мечут молнии. — Ах, вот как. Я понял. Ты боишься, значит. Ты, как какая-нибудь сраная героиня мелодрамы, боишься, что тебе разобьют сердце. Не думал, что ты окажешься трусом. Я тебя не держу, ты свободен в своем выборе. Хочешь, оставайся, хочешь, вали обратно в Шанхай! Он вскакивает на ноги и, развернувшись, порывается уйти, но Дин Жун, приподнявшись, ловит его за подол майки, притягивает обратно и утыкается лицом ему в живот. Вдыхает запах цветочного кондиционера для белья и туалетной воды с табачными нотками. Произносит с запинкой: — Я останусь, останусь… останусь с тобой.