Совсем другая история

Остановившись, Дин Жун опирается рукой на облупленную кирпичную стену и украдкой растирает ноющее бедро. Ему очень повезло, что обошлось без перелома, но ходить пока еще сложно. Уловив противный сладковатый запах, он кидает беглый настороженный взгляд вокруг — метрах в пятидесяти виднеется растянувшаяся на ступенях неподвижная фигура, которую можно было бы принять за покойника, но валяющаяся рядом пустая бутылка и лужица блевотины делают картину не столь драматичной. Стена, о которую он оперся, сплошь изрисована граффити; в самом центре угольно-черная фигура гориллы с нарисованным на груди глазом в треугольнике — ярко-синим, с красноватыми прожилками на белках и совершенно живым. Дин Жуну даже кажется, что глаз ему подмигивает; он смаргивает и досадливо морщится. Тан Фань и Суй Чжоу, успевшие отойти на несколько шагов, одновременно оборачиваются. — Ты в порядке? Суй Чжоу скользит озабоченным взглядом по его лежащей на бедре ладони, и Дин Жун поспешно, но как будто невзначай, сует руку в карман. — Все нормально. Просто… Мы уже полчаса плутаем по этим трущобам, далеко еще? Тан Фань кивает. Он единственный из всех троих выглядит почти довольным — глаза возбужденно блестят, время от времени он облизывает губы и глядит на растянувшиеся перед ними лабиринты грязных узких улочек с неким оттенком умиления. — Почти пришли. Я сделал небольшой крюк, так, на всякий случай. Хотя, проследить здесь за нами не сумел бы даже супер-шпион. — А ты неплохо здесь ориентируешься. — Хмыкнув, Дин Жун качает головой. — Для адвоката. — Когда-то, в студенческие годы, я был частным детективом. Недолго, но… Успел ввязаться в парочку непростых историй. Тогда же мы познакомились с Птицей. — В дарк-нете ходят слухи, что такого человека не существует, что Птица — фигура мифическая. Что это целая команда опытных хакеров или вообще какой-то фейк. А кто-то полагает, что это секретный проект спецслужб. На губах молодого адвоката мелькает снисходительная усмешка. — Нет. Такой человек существует. И мне довелось оказать ему услугу. Точнее, не лично ему, но… Вы сами все узнаете очень скоро. Пойдем. Птица не любит, когда опаздывают. Обветшалое высотное здание, куда они ныряют почему-то через технический вход, тоже похоже на лабиринт — сперва они движутся по совсем узкому коридору с тянущимися вдоль стен трубами и переплетениями кабелей, потом попадают уже в жилое пространство с явно неработающим лифтом и облупленной дверью, ведущей на лестницу. Долго карабкаются наверх, так что Дин Жун начинает заметно прихрамывать. Суй Чжоу, кинув на него беглый взгляд, останавливается и предлагает минутку передохнуть. Достигнув, наконец, нужного этажа, они шагают по грязному коридору между почти одинаковых дверей квартир. Здесь пахнет пережаренными овощами, куревом и старыми забившимися трубами, а из-за дверей доносится то заливистый детский плач, то громкая ругань, то внезапно мелодичные звуки скрипки. Остановившись возле одной из дверей, Тан Фань стучит особенным образом, а Дин Жун уже не в первый раз думает, что молодой адвокат мог бы стать очень толковым полицейским. Когда Суй Чжоу только их познакомил, он и мысли не допускал, что этот парнишка с внешностью беззащитного крольчонка может быть им чем-то полезен. Но внешность бывает обманчива, ему ли не знать. В памяти всплывает другое, тоже почти мальчишеское лицо, и внутри все болезненно сжимается. Дверь им открывает молодая эффектная девица с недовольным выражением лица и разноцветными дредами на голове; угрожающе скалящийся с ее простой черной футболки человеческий череп наполовину прикрыт веселеньким цветастым кухонным передником. — Привет, Гуань! Голос и улыбка Тан Фаня буквально излучают дружелюбие, но выражение лица девицы становится еще более недовольным, и она лишь фыркает в ответ. Однако, посторонившись в дверном проеме, позволяет им войти. Дин Жуну как-то совсем не верится, что эта барышня и есть тот самый легендарный хакер по прозвищу «Птица», и он, кинув на молодого адвоката вопросительный взгляд, приподнимает бровь. Тот лишь загадочно улыбается, и они проходят вглубь помещения, оказавшегося вполне уютным и ничуть не похожим на логово маргиналов — пол чистый, на стенах множество рисунков, гобеленов и аппликаций из осколков битой посуды и стекла, сделавших бы честь самой модной арт-галерее, а из кухни доносятся аппетитные запахи. — Если ты попробуешь втянуть нас в какую-нибудь скверную историю, — подает голос хозяйка квартиры, обращаясь к Тан Фаню, — я тебе лично оторву башку. Уяснил? У А-Сяня только-только настал период стабильности, он даже погулять выходит. Тот кивает с серьезно-покаянным видом. — Прости. Я все понимаю. Если бы не крайняя нужда… Мы просто попросим его взломать один код и уйдем. И больше я тебя не побеспокою, обещаю. Будем полагать, что мы в расчете. Лицо девицы смягчается; она открывает одну из дверей, предварительно легонько постучав, и проходит внутрь, а следом и гости. Эта комната разительно отличается от остальной части квартиры, на первый взгляд это настоящее средоточие хаоса — стены сплошь обклеены листами бумаги, исчерченными цифрами и непонятными символами, из всей мебели одна узкая тахта с брошенным поверх скомканным одеялом и ворохом подушек, зато мониторов, стоящих на небольших возвышениях, штук пять; вокруг провода, несколько клавиатур, чашка с недопитым кофе, а в углу мощный сервер, издающий едва слышное гудение. Еще довольно молодой хозяин этого странного обиталища похож на паука в центре паутины — сидит, скрестив ноги, прямо на полу и с невероятной скоростью набирает что-то на клавиатуре. Невысокий, тощий, с наметившейся скудной растительностью на подбородке и над верхней губой и косой отросшей челкой. Дин Жуну хватает пары минут, чтобы безошибочно определить в нем явные признаки аутизма — мятущийся рассеянный взгляд, угловатые резкие движения, и то, что он даже не оглянулся на гостей, лишь худые плечи под просторной темной толстовкой напряглись, да поджались губы. Тан Фань садится прямо на пол, сделав знак спутникам последовать его примеру. Произносит негромко. — Привет, Ван Сянь. Помнишь меня? Наверняка помнишь. — Тонкие, похожие на паучьи лапы пальцы, порхающие над клавишами, замирают, но худые плечи слегка расслабляются. — Прости, что отрываю от дел. Помоги нам спасти одного хорошего человека. Для этого нужно расшифровать кое-что. Тан Фань оборачивается к Дин Жуну, и тот, достав из внутреннего кармана пиджака флэшку, опускает ее на протянутую ладонь молодого адвоката, а тот кладет флэшку на пол и чуть придвигает к Ван Сяню. Но хозяин комнаты не торопится брать искомый предмет, пару минут сидит неподвижно, и лишь беспокойное шевеление бровей выдает напряженную работу мысли. Тан Фань, однако, терпеливо ждет, не пытаясь его как-то поторопить. И терпение себя оправдывает — Ван Сянь вытягивает худую пятерню, хватает флэшку и втыкает ее в разъем в системном блоке рядом с самым крайним монитором. Повинуясь безмолвным указаниям хозяйки, гости неслышно поднимаются на ноги и выходят из комнаты. Пока они сидят на небольшой кухоньке и пьют чай, Гуань потихоньку оттаивает, и атмосфера становится почти дружеской. Дин Жун и Суй Чжоу молча прихлебывают ароматный напиток, почти не притронувшись к предложенному печенью, зато Тан Фань без стеснения хватает целую горсть. Они с хозяйкой обсуждают какие-то прошлые события и людей, знакомых лишь им двоим, так что Дин Жун отключается от разговора, полностью погрузившись в тревожные мысли. По прошествии нескольких часов лежащий на кухонном столе пейджер издает негромкий сигнал, и Гуань, встрепенувшись, ставит чашку на стол. — Кажется, все. У него получилось. У Ван Сяня и вправду получилось. Стоя за спиной хозяина квартиры и просматривая бегущие по экрану монитора колонки цифр и латинских букв, Дин Жун ощущает некий прилив оптимизма, в противовес гнетущей тревожной безнадеге, одолевавшей его все последние дни. — Отлично! — Тан Фань потирает ладони друг о дружку. — Теперь, с таким вот козырем, можно надавить на министра Вань Аня! Распрямившись, Дин Жун прерывисто выдыхает и хмурится. Суй Чжоу окидывает его испытывающим взглядом. — Что? Ты не рад? — Рад, конечно, но… Если мы свяжемся с министром и поставим ему ультиматум, то непонятно, как все обернется. Он поймет, что мы кровно заинтересованы в том, чтобы Ван Чжи был жив и на свободе, что его жизнь имеет для нас высокую ценность. Он может прикрыться им, как заложником, и манипулировать нами, как мы хотим манипулировать им. — И что же ты предлагаешь? Прежде чем ответить, Дин Жун прокручивает в памяти, словно драгоценные кадры киноленты, сцену их прощания после последней встречи. Родное лицо, хитроватый прищур, короткую, но теплую улыбку. «Увидимся, учитель Дин!». Шепчет одними губами — «мой маленький взрослый мальчик». А вслух решительно произносит: — Сперва мы вытащим его из тюрьмы. А уж потом возьмемся за министра.

***

Просторное помещение, похожее на школьный спортзал, наполнено гулом голосов и движением; косые солнечные лучи, падающие из длинных узких решетчатых окон под самым потолком словно расчерчивают его на прямоугольники, а за одинаковыми привинченными к полу столами сидят люди. В этот зал, предназначенный для свиданий заключенных с адвокатами и прочими посетителями, Ван Чжи приводит охранник. Усаживает за один из столов, надежно приковывает запястья к подлокотникам неудобного металлического кресла и, подергав за наручники, отходит в сторону. Арестант бегло и без особого интереса оглядывается по сторонам. Гораздо любопытнее, кто нынче почтил его своим вниманием. В глубине души он надеется, что это дядя Вэнь с хорошими новостями, но вряд ли. Тот, кто запихнул его сюда, способен удерживать его здесь, сколько заблагорассудится, это он уже понял. Его невеселые мысли воплощаются в реальность — высокая плотная мужская фигура в модной стеганной кожанке, появившаяся в дверях зала, ничем не напоминает их семейного адвоката. Расхлябанной походкой Сань Ибо приближается к его столу, перекидывает зажатую в зубах зубочистку из одного угла толстогубого рта в другой, глумливо усмехается, оглядывает Ван Чжи с головы до ног. Тот никоим образом не выказывает смущения, хотя знает, что выглядит довольно жалко — нечесаный, с отросшими волосами, в безликой тюремной робе, осунувшийся. Старые синяки побледнели за прошедшие три недели и стали почти незаметны, но на левой скуле красуется свежая ссадина — даже покровительство тюремного авторитета — это не гарантия, что к тебе никто не прицепится, и время от времени приходится драться, правда, с каждым днем все реже, ибо все уже знают, что новичок способен за себя постоять и в драке не знает жалости. — Какое приятное зрелище, прям отрада для души. — Отодвинув стул, нежданный посетитель присаживается напротив. — Не только приятное, но и поучительное — тюрьма, как и армия, способна превратить изнеженного мальчишку в мужика. Хотя… — ухмылка Сань Ибо становится еще более сально-глумливой, — бывает по-разному. Бывает, что тюрьма, наоборот, развивает определенные женские качества. Например, умение расслабляться, когда тебя имеют как дешевую шлюху. Он, определенно, ожидает от Ван Чжи реакцию на свои слова. Стыд или злость, или что-то еще, способное показать, насколько он сломлен и унижен. Но мелкий поганец продолжает смотреть ему прямо в глаза — холодно, цепко, с тем самым ненавистным выражением снисходительного превосходства, что и раньше. Так что дальнейшие, заранее подготовленные слова, застревают у визитера в глотке, а уголки губ невольно опускаются. А Ван Чжи, тем временем, произносит спокойным доброжелательным тоном: — Я так понимаю, дедушка прислал господина Саня проведать меня. Передайте ему мою искреннюю благодарность. Еда здесь не очень, но мой лаоши давно говорил мне, что пора бы похудеть, чтобы больше преуспеть в наших с ним тренировках. А в остальном у меня все нормально, смена обстановки пошла мне на пользу. Лицо Сань Ибо медленно багровеет, кулаки сжимаются, и лишь присутствие тюремной охраны сдерживает его от физических проявлений всколыхнувшейся в нем ярости. — Чертов сопляк! — Шипит он сквозь зубы, усилием воли понижая голос. — Хватает же наглости… То, что было до нынешнего дня — это еще цветочки. Твой здешний покровитель не сможет тебя защитить, когда тебя посадят в карцер и отобьют почки! Хочешь меня унизить?! Ничего, в мой следующий визит ты будешь валяться у меня в ногах и умолять! Попомни мои слова! Он поднимается, едва не опрокинув стул, и широкими шагами идет к выходу; Ван Чжи глядит ему в след, на его лице проступает озабоченность. Вот еще напасть… Внезапно некое движение справа заставляет его обернуться. Молодой человек в темно-синем костюме с галстуком и пластиковой папкой под мышкой, который только что встал из-за соседнего стола, где все это время беседовал со стриженным наголо бандитского вида субъектом, внезапно роняет папку прямо рядом со стулом Ван Чжи и бумаги частично рассыпаются по полу. — Ой, простите…! Он виновато улыбается, присев на корточки и встречается с Ван Чжи взглядом, а тот благодарит Богов за то, что его голова в этот момент чуть наклонена, так что отразившиеся на его лице эмоции незаметны для окружающих. Неуклюжий горе-адвокат собирает, наконец, свои документы и идет к выходу, но, прежде чем распрямиться, успевает незаметно сунуть в ладонь Ван Чжи какой-то крошечный предмет. Тот с огромным трудом сдерживает нетерпение — найти укромное местечко и остаться там одному в тюрьме ой как непросто, окружающее пространство похоже на гигантский аквариум, где все просматривается вдоль и поперек. После свидания его сразу отправляют в пошивочный цех на ежедневную отработку, откуда даже в сортир выводят строго по расписанию. Наконец, удача ему улыбается — Ван Чжи занимает самую укромную крайнюю туалетную кабинку. Дверей в кабинках не предусмотрено, зато есть пластиковые перегородки, и, если прижаться к перегородке вплотную, можно, по большей части, спрятаться от недремлющего ока прикрепленной под потолком видеокамеры. Обтерев вспотевшие от волнения ладони о штаны, он лезет в карман за крошечным бумажным свертком, что передал ему Тан Фань, торопливо разворачивает. Внутри обнаруживается одна–единственная пилюля неизвестного назначения, самая обычная на вид — круглая, желтовато-белая. А на клочке бумаге написаны всего два слова «проглоти это». Ван Чжи узнает почерк писавшего, и сердце пускается вскачь. Еще бы не узнать — именно этим почерком делались пометки на его контрольных и курсовых работах по криминалистике. Итак, Дин Жун скооперировался с Тан Фанем и Суй Чжоу, и они придумали какой-то план. Но какой? Знать бы подробности. Он проглотит пилюлю и что дальше? Заболеет и попадет в лазарет? А потом? Может, его отправят в больницу? Что толку гадать. Он должен задать себе вопрос — доверяет ли он Дин Жуну. Задать, ответить на него, и тогда не придется ломать голову насчет подробностей плана. Надо будет просто сделать шаг в пустоту и верить, что его подхватят и не дадут упасть.

***

— …Ну? Мы ждем объяснений! Под двумя парами глаз, одна из которых принадлежит его шефу, а вторая самому министру Вань Аню, массивная фигура Сань Ибо совсем съеживается, кажется, становясь меньше вдвое. Он опускает голову и начинает торопливо говорить. — Господин, я сделал все, что в человеческих силах! Мои люди допросили тюремного врача, он клянется и божится, что заключенный был мертв. По его предположению, причиной смерти стал сердечный приступ, внешних признаков насилия он не обнаружил. По протоколу сам он не имеет право проводить вскрытие, тело повезли в соседнюю клинику, с которой у руководства тюрьмы заключен договор. Из-за нехватки людей покойника сопровождал один лишь водитель. Водителя мы тоже допросили, но толку от него немного — он помнит лишь, что остановился из-за аварии на дороге под эстакадой Хуньлэ и к фургону внезапно подошел человек в полицейской форме, сделал знак опустить стекло, а дальше у него провал в памяти. Видно, к нему применили какой-то парализующий газ. Лишь спустя полчаса кто-то обратил внимание, что тюремный фургон торчит на обочине и позвонил в полицию. По прибытии полицейские обнаружили внутри лишь бесчувственного водителя. Тело Ван Чжи бесследно исчезло. Ли Цзылун хмурится, потирает холеными пальцами подбородок. — Ты лично просмотрел все записи с камер? — Конечно, господин Ли. Но злоумышленники выбрали «слепой» участок трассы под эстакадой, а при выезде поток машин огромен, определить, на какой из них увезли тело, не представляется возможным. Но мы нашли пару свидетелей из тех, кто проезжал мимо. Возможно, получится отыскать какой-то след. — Чертова девка! Демонское отродье! В приступе раздражения, Вань Ань смахивает со стола изящную фарфоровую чашку, и та со звоном разбивается, усыпав пол осколками. Заглянувшему на шум в их уединенный кабинет одного из элитных ресторанов официанту Ли Цзылун жестом велит убираться прочь, следом он отсылает Сань Ибо. Качает головой. — Вы уверены, что это дело рук вашей племянницы? Думаете, парень на самом деле не умер, и это все уловка, чтобы вытащить его из тюрьмы? — А кто же еще мог такое устроить?! Кому не наплевать на это отродье?! — Если так, то Ван Чжи можно объявить в розыск, поднять на уши всю полицию, дать ориентировку по всем направлениям. Они наверняка попытаются вывезти его из страны, есть хорошие шансы его перехватить. — Я так и сделаю! Я заставлю Чженэр пожалеть, что она выступила против меня на стороне этого мелкого ублюдка! После всего того, что я сделал для нее и ее никчемного муженька! Клянусь, я… Он не успевает закончить — снаружи раздается какой-то шум, испуганно-умоляющие голоса официантов, дежурящих у входа, а потом дверь распахивается и племянница министра Вань Аня, в адрес которой он только что сыпал проклятиями, появляется на пороге, словно она и вправду не женщина, а демоница. Ее пылающее гневом лицо, сжатые кулаки и прядь волос, выбившаяся из гладкой прически, лишь усиливают этот эффект. — Вань Ань! Ты…! Старый ублюдок! У нас был договор, а ты приказал убить его! Ты убил нашего сына! Брошенные Вань Чженэр слова заставляют обоих мужчин, сидящих за уставленным блюдами и кувшинами с вином столом, на минуту замереть с приоткрытыми ртами. А потом Вань Ань первым подает голос. — Что ты несешь, глупая девчонка?! И как смеешь ты при посторонних выказывать мне подобное неуважение?! Совсем страх потеряла?! Ли Цзылун, первым сообразивший что к чему, успокаивающе кладет старику руку на плечо. — Друг мой, прости свою родственницу за дерзость, женщины часто подвержены эмоциям и не в силах их контролировать. Из ее слов следует, что она не в курсе, куда подевался ее непутевый сын. — Тогда кто же, во имя всех демонов, выкрал его прямо у нас из-под носа?! Кто еще может быть в этом заинтересован? Недоверчиво фыркнув, Чженэр, тем не менее, разжимает кулаки и поводит плечами. — Не пудри мне мозги! Ты обещал, что с мальчиком ничего не случится, что он выйдет на свободу, как только перестанет упрямиться и вернет тебе твою собственность. А теперь… — Если рассудить логически, — вкрадчиво произносит Ли Цзылун, — то вашему дяде меньше всех выгодна смерть Ван Чжи, поскольку мертвец не в состоянии вернуть ему украденную вещь. Кажется, на поле появился новый игрок. Вань Ань открывает, было, рот, чтобы высказаться, но тревожно-переливчатый сигнал смартфона отвлекает его внимание. Нахмурившись, он поводит по экрану чуть подрагивающими узловатыми пальцами, открывая только что полученное сообщение, и лицо его вмиг делается мучнисто-белым, а ладонь судорожно прижимается к левой стороне груди.

***

— Куда понесло этого недотепу? — Ворчливо произносит Пэй Хуай. — Его только за смертью посылать. Вокруг ведь полно уличной еды, если уж так приспичило пожрать. Присев на капот видавшего виды Фольксвагена игривого малинового цвета, он вынимает из кармана пачку сигарет. — Угостишь? Ван Чжи кивает на пачку, но одетый по-хипстерски в драные джинсы и кожанку слегка расхлябанного вида молодой человек вмиг превращается в строгого доктора и хмурит брови. — Я же говорил, что несколько дней тебе стоит воздержаться от алкоголя и никотина. — Да ладно. Одну-то можно. — Ну если только одну. Ван Чжи тоже опирается бедром о капот авто, и они закуривают. Он чуть запрокидывает голову, выдыхая табачный дым в морозный воздух; шум машин, звук шагов и голоса уличных торговцев звучат в его сознании как гармоничная музыкальная симфония, а густые облака стайкой проплывают по небу, словно цепляясь за верхушки высоток. Он наслаждается всем, что его окружает, каждой клеточкой тела, впервые за долгое время ощущая себя свободным и по-настоящему живым. С тех пор, как он очнулся в скорой с кислородной маской на лице и увидел над собой встревоженного, сильно осунувшегося Дин Жуна и доктора Пэя, тогда еще ему незнакомого, прошло чуть больше суток. Ночь и часть следующего дня он провел на квартире у доктора под капельницами, чтобы окончательно нейтрализовать действие яда, вызывающего признаки ложной смерти, и в данный момент чувствовал себя почти нормально, только периодически накатывала слабость и сердце сбивалось с ритма, словно перепил крепкого кофе на голодный желудок. Теперь оставалось встретиться с Дин Жуном и Суй Чжоу, отлучившимися накануне по важным делам, и убедиться, что все идет по намеченному плану. Тан Фань вскоре появляется в поле их зрения с большим промасленным пакетом в руках. — Ну наконец-то! — Набрасывается на него друг детства. — Куда тебя понесло? Тут на каждом шагу торгуют едой. Тот лишь снисходительно усмехается. — Ни черта ты не понимаешь, братец. Я по запаху определяю самое вкусное. Вот эти булочки идеальны. — А, ну и отлично. Достав из машины пакет, Пэй Хуай принимается деловито перекладывать в него и впрямь чудесно пахнущие мясом и пряностями еще теплые баоцзы. — Эй-эй! Ты чего?! — Чего-чего. У меня через час дежурство, пора ехать на работу, а я даже не обедал еще. Должен же я за все свои хлопоты получить хотя бы еду. Тан Фань замолкает и лишь провожает ревнивым взглядом каждую булочку. Впрочем, большая часть содержимого пакета остается в его распоряжении. Распрямившись, Ван Чжи выкидывает окурок в урну и протягивает доктору руку. — Я обязан лао Пэю куда большим, чем обед. Надеюсь, сочтемся. Тот крепко сжимает его ладонь, усмехается. — Сделай одолжение, не называй меня «лао Пэй» хотя бы при девушках, я сразу чувствую себя лет на десять старше. — Это при каких еще девушках?! — Возмущенно вопит Тан Фань. — Если ты набрался наглости официально посвататься к моей сестре, то будь добр — впредь держи свои причиндалы в штанах! Они смеются, все трое; выглянувшее из-за облаков солнце оживляет хмурую и суетливую городскую улицу, расцвечивая бликами лица и одежду людей, кузова автомобилей, рекламные щиты и стекла витрин. Дин Жун и Суй Чжоу появляются спустя четверть часа после расставания с доктором — почти одновременно выходят из серого внедорожника, по профессиональной привычке настороженно озираются по сторонам. Приблизившись, Дин Жун пытливо оглядывает Ван Чжи с головы до ног и с удовлетворенным видом чуть приподнимает уголки губ, а Тан Фань радостно мычит с набитым ртом и великодушным жестом протягивает вновь прибывшим пакет с остатками булочек. Ван Чжи пытается заранее угадать по лицам обоих полицейских как обстоят дела, но тщетно — оба могли бы стать неплохими игроками в покер. — Ну что? Какие новости? Неторопливо прожевав кусок баоцзы, Суй Чжоу отвечает: — В данный момент министр Вань Ань в реанимации с сердечным приступом. — Ван Чжи реагирует на известие лишь поднятием брови. — У его палаты дежурят сотрудники прокуратуры и спецотдела по борьбе с коррупцией. Так что даже если он выживет, то, как минимум, остаток жизни проведет за решеткой. А учитывая масштаб его противозаконной деятельности, вероятность смертной казни не стоит исключать. Ван Чжи хмыкает. — Что ж… «Дедушка» получил по заслугам. Зря только вы не вывели часть средств с его счета. Деньги никогда не лишние. — Если бы мы это сделали, — Суй Чжоу вытирает губы салфеткой и с хмурым видом отряхивает крошки с воротника куртки, — то чем мы были бы лучше его? Пусть его грязные деньги попадут в бюджет страны и будут потрачены на что-то полезное. Это правильно. Дин Жун лишь кивает в знак согласия, потом, кашлянув, произносит: — Насчет твоей семьи — они подали в суд на руководство тюрьмы. Начальник тюрьмы, не будь дурак, не стал афишировать, что твое тело похитили по пути в больницу, все обставили так, будто его довезли по назначению, но по ошибке кремировали. Разумеется, ответственность свалят на мелких служащих. А иначе он мог бы запросто лишиться своей должности. — Помолчав, он кидает на Ван Чжи обеспокоенный взгляд. — Не хочешь дать знать родителям, что ты жив? Тот пару минут молчит, глядя перед собой в одну точку, на его лице тенью мелькает болезненная гримаса. — Может, когда-нибудь… потом. Когда меня уже не будет в стране. Дин Жун понимающе кивает. — Я купил тебе билет на утренний рейс до Тайбэя. А пока… можно снять номер в отеле. — Нет нужды. У меня есть еще одно место, про которое никто не знает. Поедешь со мной? На лице Дин Жуна появляется странное выражение; на секунду застыв, он прерывисто выдыхает и молча кивает головой. Когда, попрощавшись с Тан Фанем и Суй Чжоу, они оказываются вместе на заднем сидении такси, Ван Чжи называет адрес, а потом наощупь находит ладонь Дин Жуна и переплетает их пальцы. Так они и едут в молчании, не размыкая рук; Ван Чжи время от времени украдкой косится на своего спутника и выражение лица у того кажется ему странным — явное предвкушение, окрасившее его щеки легким румянцем, смешивается с какой-то болезненной меланхолией. Спустя час езды они попадают в один из многочисленных спальных районов юго-западной части города, и Ван Чжи внезапно просит притормозить у маленькой аптеки на углу. Повернувшись к Дин Жуну, требовательно протягивает руку. — Дай мне немного нала. Тот лишь плечами пожимает и, выудив из кармана несколько смятых купюр вперемешку с мелочью, вываливает на протянутую ладонь. Ван Чжи выходит из такси и возвращается минут через пять с небольшим пакетом в руке. Пакет частично прозрачный и, углядев внутри презервативы и смазку, Дин Жун мгновенно вспыхивает румянцем, словно мальчишка перед первым свиданием, а Ван Чжи ухмыляется, явно довольный его реакцией. Оказавшись на пороге квартиры, немного похожей на ту, где они прятались после покушения, они молча прижимаются друг к другу и долго неподвижно стоят, не размыкая объятий. Потом как-то сразу одновременно отстраняются, и кто-то первым произносит ничего не значащую фразу; Ван Чжи едва не падает, пытаясь стянуть с левой ступни наполовину расшнурованный ботинок, прыгает на одной ноге, смеясь над собственной неловкостью. Его смех оживляет безликое душное помещение, где явно долгое время никто не жил, разносится эхом по углам. Впрочем, квартира очень скоро делается куда уютнее — они распахивают настежь окна, ставят чайник, шарят по полкам и шкафам в поисках съестного. И еда обнаруживается — в не меньшем количестве, чем в прошлый раз, как и алкоголь, на сей раз какой-то бренди неизвестной марки. Они пьют чай, разливают по стаканам бренди, буквально по глотку; их речь то сбивчиво-торопливая, то медленная и мучительная, ведь кажется, с того момента, как они расстались прошли годы и случилось столько всего, о чем нужно рассказать. Ван Чжи в какой-то момент прерывается почти на полуслове и, придушенно всхлипнув, жадно тянется к Дин Жуну губами. Их поцелуй длится, покуда хватает дыхания; они слепо касаются друг друга, скользят ладонями вверх и вниз, словно не веря, что все это на самом деле. Ван Чжи ощущает, как горит его лицо, а в штанах мучительно тесно; отстраняется, прерывисто дыша и слизывая прерванный поцелуй со своих губ, будто подтаявшее мороженое. Он вдруг понимает, что толком не смыл с себя тюремный запах, и тот липнет к коже отвратительной субстанцией. — Я в душ. Дин Жун лишь кивает в ответ, тоже облизывает губы, сделавшиеся алыми и припухшими, будто у кокетливой девицы; он сглатывает, и кадык на жилистой шее дергается, будто мячик, а Ван Чжи с улыбкой накрывает его ладонью. Оказавшись в душевой, куда более просторной, чем на прошлой квартире, Ван Чжи яростно трет кожу жесткой мочалкой, страдая от никак не утихающего возбуждения; кажется, он готов кончить, только представив рядом голого Дин Жуна под упругими водяными струями, поэтому, когда тот заглядывает в ванную с полотенцем в руках, Ван Чжи оборачивается, не пытаясь прикрыться, и хрипло выдавливает: — Иди ко мне! Тот без колебаний переступает порог, прикрыв за собой дверь, вешает полотенце на крючок и, спустя минуту, Ван Чжи получает желаемое. Он трогает, гладит, сжимает везде, куда может дотянуться, но мучительное напряжение, взведенной пружиной поселившееся внутри, не отпускает. Чуть отстранившись, Дин Жун пристально вглядывается в его лицо, чуть сдвигает брови, проводит пальцами по щеке, невесомо касается губ. Потом внезапно, явно что-то для себя решив, разворачивается спиной к Ван Чжи и прижимается грудью к обитой керамической плиткой стенке душевой, чуть расставив ноги. От этого недвусмысленного жеста Ван Чжи потряхивает, будто от удара током, у него звенит в ушах, а пальцы на ногах судорожно поджимаются. Когда он тянется к полке, куда пристроил свои недавние приобретения, его руки заметно дрожат. Он ощущает себя потерянным, неловким и неумелым; все вокруг словно подергивается пеленой, притупляются слух и зрение, уступая место остроте тактильных ощущений. Подготовка, как ему кажется, длится чересчур долго, но, наверное, все же недостаточно долго — мышцы бедер под его пальцами заметно напрягаются, и он замирает, едва предприняв попытку двинуться вперед. Утыкается носом Дин Жуну между лопаток, проводит языком по влажной коже, смакуя ее вкус, и вновь медленно движется. Судя по всему, он не так уж неловок и неумел, как полагал изначально — когда долгожданная разрядка сотрясает все его тело, и Ван Чжи обморочно сползает вниз, опускаясь на колени и утыкаясь носом в живот Дин Жуна, доказательство его умений оказывается прямо перед его носом. Ему хватает нескольких движений языком и губами, чтобы заставить Дин Жуна жалобно всхлипнуть и содрогнуться, наполняя его рот солоновато-вязким. Когда, спустя какое-то время, они все же оказываются вместе в постели, за окном уже совсем темно. Ван Чжи бездумно пялится в гладкий потолок с кругляшками светильников, будто разрезанный надвое лучом света с улицы, просочившимся в щель между шторами. Раздумчиво произносит: — Ты никогда раньше… не был снизу? Дин Жун хмыкает. — Не то чтобы совсем никогда. Но это было давно. — Помолчав он уточняет. — Очень давно. Ван Чжи поворачивает к нему голову, разглядывая четкую линию профиля в полумраке. — Тогда зачем? Я думал, ты захочешь… Это потому, что я был в тюрьме, да? Мне повезло — один тамошний авторитет взял меня под свое крыло. Со мной не случилось… ничего такого, чего ты опасаешься. — Вот как. — Перевернувшись, Дин Жун приподнимается на локте. Лица его не разглядеть, но Ван Чжи точно знает, что на нем улыбка. Хитровато-многозначительная. — Я, знаешь ли, совершенно не против поменяться ролями. Точнее, очень даже за.

***

Аэропорт ранним утром наполнен людьми, которые, кажется все поголовно ползают как сонные мухи, а монотонный голос диспетчера навевает еще большее уныние. Тан Фань поправляет сползший с плеча модный полосатый свитшот с чересчур широким воротом, зевая во весь рот. Ван Чжи мимолетом замечает у него над ключицей нечто, подозрительно напоминающее засос, усмехается, кидает взгляд на Суй Чжоу, который стоит со слишком уж непроницаемым выражением лица и одет он в водолазку под горло. Думает, что чего-то подобного от этих двоих стоило ожидать. Кашлянув, Суй Чжоу произносит: — Что ж, пора прощаться. Надеюсь, там у тебя все сложится как надо. Ладонь его сухая и теплая, с бугорками мозолей, а рукопожатие крепкое. — Я тоже надеюсь. Ван Чжи протягивает руку Тан Фаню, но тот внезапно обхватывает его своими длинными тощими руками и утыкает лицом куда-то себе в плечо. А потом, неловко похлопав по спине, отпускает и, смущенно шмыгнув носом, отворачивается. Через минуту он и Суй Чжоу растворяются в толпе, а Ван Чжи глядит им вслед и думает, что, наверное, этим двоим не стоило вставать в несусветную рань, чтобы его проводить, но оттого, что они это сделали, внутри разливается некое особенное тепло и умиротворение. Он оборачивается в сторону Дин Жуна, стоящего чуть в стороне с потерянным видом, приподнимает бровь. — Мне скоро на посадку. Скажешь что-нибудь? Тот поднимает глаза, глядит странно. — Что бы ты хотел услышать? — Ну, например, что ты приедешь меня навестить. Или бросишь все и переедешь ко мне навсегда. Он произносит последнюю фразу и тут же думает, какую же глупость он сморозил. Просить уже не особенно молодого человека, у которого здесь престижная неплохо оплачиваемая работа, связи, уважение коллег, привычная обстановка, — все бросить и начинать жизнь с нуля — ну полный бред. «Ни хрена ты ко мне не приедешь», — бормочет он себе под нос, и недавнее ощущение теплоты рассеивается, уступая место холодной пустоте и безнадеге. Прощальные объятия Дин Жуна ощущаются отстраненными и лишенными эмоций, словно он где-то уже далеко и не питает ни малейшей надежды на их встречу в будущем. Двигаясь почти машинально, Ван Чжи идет к выходу на посадку, вытряхивает из врученного ему накануне Дин Жуном конверта свои новые документы, проходит досмотр, а перед тем, как сесть в самолет, берет кофе и сэндвич в мини-кофейне. Его место оказывается у иллюминатора; дождавшись, пока пухлая девица с ноутбуком его пропустит, он усаживается, втыкает в уши наушники, включает наугад какой-то плейлист. Прослушивает веселенькие финальные аккорды незнакомой песни, хочет было переключить на что-то другое, но мелодичное вступление к следующей композиции, исполненное проникновенной меланхолии, его останавливает. Ты появляешься передо мной, когда включается свет Огромная комната, одинокая кровать Ничего не меняется, когда свет выключен Я не могу разделить боль в своем сердце… В молодом голосе певца, даже сперва непонятно — мужском или женском — неизъяснимая печаль и горечь утраты с привкусом пепла, тем самым, что застрял комком в горле. Сглотнув, Ван Чжи упирается лбом в пластиковую раму иллюминатора, наблюдая, как над зданием аэропорта занимается рассвет и первые солнечные лучи просвечивают сквозь похожие на дымку облака. …Жизнь утекает с годами Мы состаримся, наши волосы поседеют Когда ты уходишь, нет никаких вестей о счастье Исчезаешь вместе с прошлым, засыпаешь со снами Постепенно замирает парализованное сердце Я так сильно скучаю по тебе, я так сильно скучаю по тебе…* Картинка за иллюминатором начинает двигаться по мере того, как самолет выруливает на взлетную полосу, и вдруг стекло становится мутным, окружающее пространство плывет, смазывается. Ван Чжи сперва удивляется тому, что дождь полил так внезапно, а потом, прикоснувшись к своей щеке, ощущает на пальцах влагу.