Лука погиб

Луку хоронили в первый день ноября. Был выцветший день, небо — молочно-белое, без единой тени, чуть ниже разрисованное рваными штрихами черных голых веток кладбищенских лип и верб. Моросило. Из похорон устроили настоящий балаган, из смерти Луки — культ, а из самого Луки — Бога. Но Лука не был Богом, и даже сыном Бога, и даже мессией. Он был обычным мертвым мальчиком. На его похороны пришло полгорода. Яма, закрытый гроб, надгробие, справа от которого — мэр, слева — Кот Нуар. Душный запах цветов. Почтенный шепот шелестел средь толпы. «Бедный мальчик». «Ужасно, ужасно». «На Коте лица нет, он скорбит». «Интересно, почему Леди Баг не пришла?» «Да это же настоящее оскорбление для покойного!» «Да ей стыдно!» «Лицемерка!» «Не героиня, а посмешище!» «Убийца». Но Леди Баг была там, а ее никто не видел, никто на нее не смотрел, и она ни на кого не смотрела, потому что была Маринетт. Она физически не могла прийти к Луке в костюме, знала: настоящим для него оскорблением стала бы ее маска, маска сдержанной, смирной, ответственной Леди Баг, не позволяющей себе слез. Маринетт боялась стоять здесь, как Леди Баг, но остаться Маринетт. А получилось наоборот. И над могилой дорогого друга стояла не близкая подруга, когда-то — почти девушка, Маринетт, которой полагалось скорбно плакать, а Маринетт, лицо которой застыло в непонятном никому, отчужденном, сумрачном выражении мраморной бездушной статуи. Тут и там сновали незнакомые люди в черном, с черными зонтами. Маринетт хотелось кричать на них, бить их кулаками в грудь, когда они подходили к гробу, к яме, к Коту, когда хлопали Джулеку по плечу, будто понимали, и сочувственно кивали. Но ничего они не понимали. «Вы ничего не понимаете!», — хотелось кричать Маринетт, хотелось разогнать эту чертову толпу. Горе, вина, страх разрывали ее изнутри, трещали ребра под напором страдающего сердца, вот-вот — и дамба рухнет, вот-вот — взорвется, и кровь и внутренности Маринетт заляпают этих мерзких людишек. Вот-вот — она кинется за ним, за Лукой, в бездонную яму. Отмахиваясь от друзей и родных, как от назойливой мошкары, Маринетт подошла к гробу. Он был закрыт, но девушка с поразительной точностью помнила, как выглядит мертвый Лука. Смуглая кожа посерела, тени под глазами углубились, очертились скулы, сухие синие губы застыли в гримасе покойного безразличия. Его хоронили в костюме — рубашка и брюки, — а на шее висел его любимый кулон-медиатор. Маринетт злилась, что с его ногтей стерли черный лак, дешевый и вонючий, запах которого сейчас так правдоподобно ударил ей в голову. Глаза Луки без небрежных нервных линий черного карандаша выглядели совсем беззащитными, мертвая бумажная кожа на веках почти что просвечивала. Маринетт видела живого Луку без накрашенных глаз лишь однажды, когда он помогал матери на барже в погожее августовское утро. Солнце нещадно палило, еще невысоко, только пробираясь к зениту, Сена пахла разморенными водорослями и затхлой водной прохладой, которая не спасала от жары, а только щекотала ноги. В темно-серой майке, вспотевший, он, искривленный тяжестью ящика в руках, щурил против солнца нежные глаза и улыбался Маринетт, стоящей на пирсе. — Залезай, и тебе найдем, чем заняться! — весело кричала его мать с мотком толстых канатов на плече, а Лука закрывал глаза и беззвучно смеялся, и белоснежные веки его дрожали, и на загорелых худых и жилистых руках от напряжения проступали извилистые змеи вен. Он ничего не говорил там, на пирсе, в голове Маринетт, лишь глубоко дышал на утренней жаре и щурил живые глаза. Не говорил, потому что запыхался, не мог ровно дышать от усталости, не говорил, потому что был мертв. Маринетт очнулась у гроба, безжалостная реальность вырвала ее из сладостного августовского дня, из солнечной неги и бесконечного неба цвета глаз Луки и выбросила в слякоть и мрак ноября. Лицо было сырое — от слез и от мелкого противного дождичка. Маринетт сидела на корточках, спина затекла, ноги налились свинцовой тяжестью, подол пальто испачкался, но она не смела отвести взгляда от края гроба, к которому сидела так близко, что он закрывал ей целый мир. Рядом прошуршали чьи-то одежды, кто-то спустился к Маринетт из глупой толпы. Он молчал, Маринетт не повела взглядом, и так поняла — Кот. От него пахло магией, камамбером и ненавязчивым приятным одеколоном. Маринетт задумалась, а все ли люди чувствуют искрящуюся ауру, окружающую Нуара, так же ли искрится Леди Баг, или только владельцы талисманов ощущают флер волшебства, окружающий их. — Они все испортили, — прошептала Маринетт. Кот не ответил. — Я ненавижу их, — прошептала Маринетт. Кот не ответил. — Я ненавижу Леди Баг, — прошептала Маринетт. — Все в порядке, она его подруга, — ответил Кот подошедшему мужчине в форме. И ушел. Маринетт хотела сказать «И тебя», но язык не повернулся, не получилось соврать. Она не видела сверкнувшие в его глазах боль и страх. Послушно отстояв речь мэра и Кота Нуара, послушно отслушав «народный плач», Маринетт двинулась вглубь кладбища. Тогда, первого ноября, она осталась стоять перед могилой, смотрела, как аккуратно опускают гроб, и боролась с желанием прыгнуть следом или закричать «Зачем вы это делаете?!»; но сон уводил ее далеко-далеко, по скользким дорожкам погоста, меж мраморных надгробий и белых и грязных ангелов, по лужам и грязи. Ее кто-то окрикнул, издалека, будто не в этом мире, Маринетт обернулась, отяжелевшие ноги отказались слушаться, и она упала, больно ударившись затылком о гранитную плиту. Ее звала мама.