Лука погиб

Ее звала мама. — Доча, пора пить таблетки, — тихо говорила Сабин, трогая Маринетт лоб. Голова звенела, но тугой обруч высокой температуры отпустил. Маринетт, не до конца проснувшись, побрела за матерью, цепляясь за ее руку, как совсем маленькая. Лестница оказалась настоящим испытанием. За окнами сгустились синие сумерки, что, впрочем, неудивительно, ведь зимой темнеет рано. За день намело искрящегося снега, из-за чего на улице было светлее обычного. Привычно гудели машины. Сновали пешеходы. Город жил. — Покушай, — Сабин придвинула к дочери тарелку с рисом, — Хотя бы немного. Температура немного спала, горло все так же саднило. Маринетт покорно клевала рис, запивала апельсиновым соком, жевала горькие таблетки, не чувствуя вкуса. Сон, слишком яркое воспоминание, вытянул силы. Не осталось ни злости, ни страха, только бесконечная тоска цвета сизых вечерних облаков. — Я в душ, — просипела Маринетт. Одолевала слабость. Маринетт чувствовала себя грязной, будто извалялась в кладбищенской сырой земле. Голова жутко чесалась из-за тревожности. Вода шумела под напором, пар клубился, ошпаренная, розовая кожа долго привыкала к кипятку. Вдруг в глазах забегали яркие пятнышки — быстрые чертики в цветастых платьях, глашатаи головокружения. Они притащили с собой рябящую черноту и визг в ушах. Желудок скрутило. Цепляясь за кафельные стены, Маринетт выбралась из душевой и упала возле унитаза. Ее вырвало. И рис, и апельсиновый сок, и таблетки оказались напрасными. Во рту горчило, глотка горела. Чертики в панике бежали, пряча под подолы платьев комья тьмы. В глазах, наконец, прояснилось. Задыхаясь в клубах пара, Маринетт бездумно крутила смесители, пока на нее не полилась ледяная вода — призрак речной свежести в то августовское утро. Из ванной Маринетт вышла, как после боя. Еще более уставшая, розовая, как ливерная колбаса, разве что пахнущая не пеплом и по՛том, а клубникой геля и ванильной сладостью шампуня. Сабин с грустными глазами потрепала дочь по мокрой голове и усадила на софу, чтобы посушить волосы. Фен гудел, бил по вискам, сквозь его шум едва пробивался голос Сабин. — Меня вырвало, — не слушая, перебила Маринетт — Такое бывает из-за высокой температуры. Выпьем еще таблетку, через пару часов посмотрим, если спустится до тридцати семи, поешь еще раз, — смиренно ответила мать, — Тебе идут длинные волосы. Или обрезать хочешь? Маринетт почти не моргала. От каждого касания маминых пальцев по позвоночнику пробегали крупные мурашки. Иногда Сабин слишком долго держала на одном месте фен, и затылок невыносимо припекало, но Маринетт не сопротивлялась. — Может быть. — Маринетт, — тяжело вздохнула Сабин и выключила фен, — Посмотри на меня. Маринетт не повернулась, уставилась на ковер в неудобной позе. — Ты всегда можешь рассказать мне о том, что тебя беспокоит. — Все в порядке, — искусственно улыбнулась Маринетт и вскочила, — Сил совсем нет. — Я понимаю, — сказала Сабин, сказал так, будто понимала гораздо больше, чем требовал того контекст, — Понимаю. Болезнь за пару дней измотала Маринетт. Не осталось сил ни на злость, ни на непрекращающийся самоуничтожающий монолог. Безделье затягивало, как болото, и совершенно дурным образом влияло на душу. Все дела, за которые она хваталась, сыпались из рук, с каждой минутой отрывать тело от кровати становилось все сложнее, будто Маринетт постепенно врастала в подушку, в одеяло, в стену своего больного угла своей больной комнаты. Сабин ходила молчаливая, как бы безучастная, не рискуя трогать дочь. Маринетт чувствовала, как расплывается, растекается, пачкая мебель тоской. Скоро Маринетт переполнит комнату, начнет просачиваться в пол, капать с потолка нижнего этажа, вытекать через щели окон, марать стены, посуду, перила и ступеньки, заливать парапеты и асфальт под стенами, хлюпать под ногами прохожих. Тоска Маринетт хуже летнего ливня, из-за которого разливается Сена, а улицы Парижа по колено тонут в лужах и серых ледяных ручьях. Тоски и горя Маринетт хватит, чтобы захлебнулся весь мир. Снова вечерело. Алья с их последнего разговора так и не писала, одноклассники не навещали. Чувствовала ли она из-за этого мрачное удовлетворение или же ощущала не поддающуюся объяснению обиду — Маринетт не понимала. Было просто — просто — тошно от жизни. Поклевав ужин под пристальным взглядом Сабин, Маринетт закуталась в одеяло и поднялась на крышу. Мороз отпустил Париж из хватких пальцев, и наступила промозглая пора черной европейской зимы. Гудели дороги стаями спешащих домой машин. Небо казалось оранжевым, грязным, мокрым, как свалявшаяся вата, из-за плотной серой дымки, отражавшей часть городского света. В коллеже кое-где горели окна. Маринетт думала, что Адриан сейчас должен быть на тренировке по фехтованию, которая вот-вот закончится. Как же это было глупо, также думала Маринетт, быть настолько одержимой человеком, чтобы знать его расписание. Через некоторое время, когда сырой воздух, казалось, наполнил каждую жилку в теле Маринетт, маленькое черное пятно мелькнуло над крышей коллежа, метнулось в сторону Эйфелевой башни, отскочило и на пару секунд остановилось на крыше против дома Маринетт. Это был Кот. Он остановился на несколько мгновений, показывая, что видит Маринетт, почему-то замешкался и юркнул в переулки. Маринетт проводила его взглядом и вернулась в комнату, утирая озябший нос. В голове едва-едва прояснилось. Чувствуя непонятное оживление, Маринетт попрыгала, чтобы согреться, размялась, потянулась и была уже готова перевоплотиться и нагнать Кота, когда в окно глухо постучали. Это был Кот. Снова обернувшись в одеяло, Маринетт открыла окно и почти что сказала: «Прости, что не смогла помочь в поисках Ксавье», но вспомнила, что сейчас она не Леди Баг. — Проходи, — глухо позвала она, отойдя на пару шагов назад. Кот пробрался в окно и мягко спрыгнул на пол. Осмотрелся и будто бы даже поежился. Спросил: — Как дела? Маринетт молчала, в смутном беспокойстве теряя все слова. Она, как актер-дилетант, вдруг запуталась в своих ролях и застыла, силясь вспомнить нужную реплику — для этой сцены, для этого спектакля. Кто она? Сейчас и когда-либо еще. — Болею, — аккуратно сказала Маринетт, усаживаясь с ногами на софу. Как-то неопределенно кивнув, Кот сел рядом, на пол, сложив длинные ноги лотосом. — Как умудрилась-то? — Зимняя хандра, — Маринетт прикрыла веки, вспоминая реплики, — Поиски Ксавье идут полным ходом? — Нашел еще вчера, — хмуро ответил Кот, — Он не мог появиться в собственном доме и ночевал в притоне на окраине. Жалко его. Присосутся ведь, черти, и не увидит он открытого неба больше никогда… Замолчав на полуслове, Кот нахмурился, тряхнул головой и сжал губы, что-то обдумывая. Обострившаяся в последнее время подозрительность противно кольнула Маринетт в затылок. Она нервно смотрела в эти дни каждый выпуск новостей, но ни в одном не говорили о том, что Ксавье найден. — Почему ты говоришь в будущем времени? — Маринетт с ненужной строгостью — строгостью Леди Баг — посмотрела на Кота. — Что? — Ты недоговариваешь. Ты его нашел и…? Вернул в лечебницу? — Маринетт запнулась, вовремя спохватившись. Кот не пришел отчитываться перед Леди Баг. Он пришел к ней — к Мари. И надо оставаться Маринетт столько, сколько это нужно, — Ты можешь мне довериться, — мягче добавила она. — Нет, — сквозь зубы, не смотря на Маринетт, сказал Кот. — Что — нет? — впиваясь в запястье отросшими ногтями — под складками одеяла, чтобы Кот не увидел, спросила Маринетт. — Нет, я не стал возвращать его в больничку, — почти со злостью прошептал Кот, не поднимая глаз, — Пробрался в его квартиру, собрал нужных вещей и отпустил его. Он сказал, что уедет в Безансо՛н. Маринетт сильнее вцепилась в запястье, повторяя про себя, что она Маринетт. Маринетт. Маринетт. Что должна сделать Маринетт? Испугаться? Похвалить великодушие Кота? Отругать его за неосмотрительность? Маринетт не знала, что должна была делать. — Как на это отреагировала Леди Баг? — практически задыхаясь, спросила она. Теперь Маринетт не смотрела на Кота. Самообладание испарялось, воняло ацетоном и приближающейся истерикой. Кот тяжело выдохнул и уперся лбом в край софы, рядом с коленями Маринетт. Его пальцы нервно барабанили по полу. — Я не видел ее три дня, — совсем тихо, ослабев, ответил Кот, — Может даже, к лучшему. Она бы его не отпустила. — Она такая жестокая? — Не жестокая, нет, — Кот, не отрывая лба от софы, помотал головой, прошуршали волосы, — Просто… Чересчур ответственная. — И поэтому пропала на несколько дней, — горько усмехнулась Маринетт, осматривая глубокие, мятые, кое-где красные от содранной кожи лунки на запястье. Ее непонятная злость осталась красным ободком под ногтями, но больше не давила на голову. Захотелось извиниться перед Котом — за себя и за Леди Баг. Горечь. Одна только противная горечь. — Я правда не знаю, где она, — как-то даже жалобно сказал Кот, подняв голову. Маринетт поглядела на макушку Кота, не решаясь опустить взгляд ниже, и тяжело вздохнула. — Может, она тоже болеет… «Не надо», — где-то на периферии разума шепнула Тикки. Кот неуверенно повел бровями. Под скулами у него играли желваки. Он закинул руки на софу и уложил голову так, чтобы смотреть на Маринетт. Глаза у него были бешеные — злые и уставшие, как тихий вулкан, из которого валит густой дым и сверкают в пепле искры, застывшие в вечном неопределенном вопросе. Неусмиримые печальные глаза. «Ему тоже тяжело», — вдруг поняла Маринетт. — Думаю об этом, и голова разрывается. Как же мне это надоело, — с надрывом начал Кот, — Бражник, полиция, расследование! Все вокруг будто с ума посходили. Злобные твари, не люди! На митингах эти дураки, по телевизору трусы вещают для трусов. Полицейские — одно название. Я начал сомневаться в человеческом разуме! Запирать людей в больничках, пичкать их таблетками, не давать остальным спокойно жить — отличная идея! Это же нам так помогает! И каждый день, каждый, мать его, божий день твердить: «Бражник!», «Опасность!», «Герои!»… И все из-за одного мертвого парня... Может, это было целью Бражника? Свести Париж с ума. Если так, то он отлично справляется! Кот в порыве ударил по софе и тут же вцепился в край, будто испугавшись, что использовал катаклизм. — Знаешь, что? Я ненавижу его. Всем сердцем ненавижу, — сквозь зубы, сжимая одеяло пальцами, прохрипел Кот. — Кого? — растерянно повела головой Маринетт. — Луку, — выплюнул он. Маринетт не ответила. Ее будто выбросило из тела. Вырвало ледяными когтями из черепной коробки. Оглушило одним лишь упоминанием его имени. — О, — только смогла произнести Маринетт. Воздух в комнате сгустился, как перед грозой, полный напряжения, готовый лопнуть, взорваться от маленькой искры. Кот вскочил — угловатый, злой, несмиримый, как пчела, бьющаяся в окно — и нервно зашаркал по комнате, заламывая руки. — Господи, — снова прибился он к Маринетт, упал на колени и закрыл лицо ладонями, — Господи, прости. Вы же были друзьями. — Почему? — спросила Маринетт, силясь разобраться, где она сейчас, какой мир реален — тот, что темнеет боковой стенкой гроба размером с целое небо и на вкус ощущается сырой землей и солью с щек, и тот, в котором в черной комнате воет черный кот. Граница была неосязаемой, зыбкой и держалась только на вере Маринетт в том, что она не до конца еще сошла с ума. Кошмар не стал реальностью, но приобрел вдруг неоспоримое преимущество. Любой кошмар заканчивался. А реальность жила. Жила. Жила. — Почему ты ненавидишь его? — спросила Маринетт у темнеющей стенки гроба, налипшей грязи на ботинках, мокрого подола пальто, у воющего Кота — того, что стоял тогда рядом с гробом и слушал. — У меня нет ответа на этот вопрос. «Я ненавижу Луку Куффена». «Я ненавижу Леди Баг». Одна смерть, одно городское безумие, две ненависти об одном и том же, но с разных сторон. — Извини. Я пойму, если ты не захочешь больше со мной говорить. Когда-либо. Маринетт моргнула, выныривая из серого киселя, пахнущего мокрой землей. — Нет. Я не виню тебя. Я понимаю, — прошептала она, слизывая с губ слезы. — Маринетт, — Кот посмотрел ей в глаза и срывающимся голосом сказал, — Я умоляю. Не покидай меня. Я не хочу, чтобы ты пострадала. Чтобы и ты ушла… Если он посмеет, если он посмеет тронуть тебя, воспользоваться твоими чувствами… Я… Скрипнула софа, Маринетт сползла на пол, прижала голову Кота к груди и уткнулась носом в светлую макушку. — Леди Баг не бросила тебя. Она вернется. Верь мне, прошу. Она справится. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Дар чувствовать чужие эмоции — разве это не сила добра? Эмпатия, возвышенная до чуда. Сложная связь элементов, молекул, атомов волшебства, цепная реакция, конвертация эмоций в суперсилу, сравнимую с мощью обладателей талисманов. Баланс с бесконтрольным эмпирическим и тотальным контролем на концах. Что надо добавить, чтобы перо осталось на одном уровне с железным слитком? И в какую чашу? Перо, уравновесившее слиток железа — это хаос или контроль? Кто тяжелее в чистой массе — бесконтрольные эмоции или тотальный контроль? Вопрос, ответом на который служил исход их противостояния. Ей снова снился сон. Он был странным. Сон вне логики сна, но и далеко от реальности. Как воспоминание, но в отражении, с перевернутыми буквами, восприятие наоборот. На южном полушарии, где тоже есть небо, но звезды совершенно иные. Другой стиль исполнение, один пейзаж, написанный разными художниками. Маринетт застряла в моменте. В моменте ноющей боли в затылке, в моменте судорожно трясущихся пальцев, сжимающих какую-то вещицу. Пальцы не слушались, коварная игла броши вонзалась в подушечку пальца. То ли неосторожность, то ли ритуал. Бесконечная петля иглы, капли крови, превращения. Маринетт было знакомо это ощущение, когда внутри, под ребрами, глубже, чем в сердце, вдруг обнаруживался бог. Момент трансформации. Маринетт думала, что это были не ее мысли. Она являлась другим человеком, но осознавала себя. У них было одно тело, одни глаза, руки и одинаковая боль в затылке, они думали об одном и том же, но образ мысли был слишком чужой для Маринетт. Она была не у руля, и приходилось идти след в след. Тот, чьей каплей крови она была, ощущал чужие эмоции, ощущала и Маринетт, понимая принцип работы надетого камня чудес — чужого камня. Это был не Бражник. Не мотылек с тихим и прекрасным полетом, а птица, не умеющая летать. Бог внутри всегда был приглашенным гостем. Всегда были правила. Этот бог не соблюдал правил. Безумная птица, голодавшая так долго, что голод — бесконечный, нестерпимый, ставший уже чертой характера — заставлял сжирать хозяина. «Павлин, павлин, павлин», — шептала Маринетт чужими губами, или же чужие губы шептали ею. Павлин своей изящной головой бился о ее затылок, клевал выступившую кровь. Маринетт была смирна, потому что знала, и знала, потому что знал тот, кем она была — такова цена за чудо чувствовать чужие эмоции. Стучал клюв о затылок, павлин, наконец, пробил череп, и Маринетт с визгом вылетела из сна. — Что это было?! — задыхаясь, спросила она у перепуганных, разлетевшихся по комнате квами. Комната застыла в сером желе зимнего утра. Постельное белье отсырело, пижамная футболка липла к телу. Затылок медленно отпускало от тисков, а сердце глухо отдавалось стуком клюва. «Это то, о чем Мастер Фу не успел тебе рассказать», — проговорила Тикки, бережно смахивая мокрую челку со лба Маринетт.