До костей

Мягкое шуршание одежды нарушило тишину, когда Чимин стянул громоздкий свитер через голову и оставил его на кровати. В квартире поочерёдно загорался свет: прихожая, большая гостиная, кухня, спальня, последний щелчок выключателя сработал в ванной комнате. Толстые панорамные окна спасали от объемного ночного шума, погружая квартиру в стерильную тишину. Чимин любил так: чтобы было тихо до оглушения, а любой шорох ощущался едва ли не на ощупь. Обыскав сумочку и карманы, он понял, что потерял электронную сигарету, вероятно, оставив её в салоне автомобиля Юнги. Как назло дома не оказалось запасных, хотя раньше валялись по всем углам. По просьбе самого Чимина домработница из клининговой компании выбрасывала всё во время уборки. В последнее время Пак ловил себя на мысли, что слишком привык к бесконечной транспортировке никотина в свой организм. Поначалу ему нравилось заменять этим еду, когда хотелось что-то закинуть в рот и пожевать — он курил и успокаивался, желание отпадало, аппетит усмирялся, а во рту оставался приятный привкус лесных ягод или арбузных леденцов с кислинкой. Теперь же его единственной панацеей была электронная сигарета, которая успешно трансформировалась во вредную привычку. Но для Чимина, очевидно, это было меньшим из двух зол (по сравнению с вредными перекусами).

Chris Isaak — Wicked Game

Чимин вошёл в ванную комнату, попутно подсоединяя телефон к стереосистеме, которой были оборудованы все комнаты. Из незаметных водонепроницаемых колонок, установленных под самым потолком, вниз начали опускаться звуки, заструился голос Криса Айзека. Вся квартира была отделана в стиле минимализма, в который, очевидно, было вложено слишком много денег. Первое, на что можно было обратить внимание, это керамический пол с матовым блеском и эстетичными разводами в серых оттенках. Стены также отделаны сверкающими плитками, которые придавали обычной ванной комнате изысканный вид. Центральным элементом ванной комнаты являлась глубокая, просторная ванна с металлическими смесителями и душем с огромной лейкой. Свежие полотенца в мягких тонах, услужливо развешанные домработницами на подогревателях. Окна оснащены качественными ролетами, которые позволяют контролировать количество света, проникающего внутрь ванной. Дополнение к окнам — зеркало в раме, отражающее красоту ванной комнаты в более ярком свете. Оставляя дверь распахнутой, Чимин приглушил свет и зажёг голубую подсветку на большом зеркале, попутно расстёгивая ремень на джинсах. Парень внимательно изучал осунувшееся лицо в отражении. Визажисты всегда смывали макияж и делали индивидуальный уход каждому из ребят перед тем, как те ехали с работы домой. Тэхён чаще уезжал с макияжем, поскольку не всегда ехал после работы домой, Чонгук вообще любил ухаживать за кожей самостоятельно. Чимин же принимал помощь персонала, но помимо этого регулярно посещал косметолога и пользовался всеми этапами ухода самостоятельно. По мнению Чимина любая неровность, пятно, морщинка никогда не останутся незамеченными. Вспышка одной камеры из десяти других словит его недостаток, который будет преследовать во всех массовых медиа и заголовках статей. А ещё нетизены… Как же Чимин их ненавидел. Звякнула бляшка ремня, джинсы опустились по ногам и упали на пол. Наклоняясь чуть ближе к зеркалу, парень прислонился бёдрами к раковине из тёмного гранита и провёл рукой по засаленным от гелей и лаков волосам, облизал губы, внимательно рассматривая синяки под глазами. День был тяжёлым, он ведь просто устал. Нужно было выспаться, и где-то в глубине души Чимин это понимал, но мурашки, пробежавшие по обнажённой спине, давали знак. Ему было мерзко от собственного отражения в зеркале. Если честно, то он просто ненавидел себя и своё тело. Каждый раз, когда он смотрел в зеркало, всё, что он видел, это уродливое тело. Дифирамбы, которые ему воспевали сотни, тысячи и даже миллионы людей вокруг никогда не помогали найти что-то хорошее в себе. Со времён дебюта произошло слишком много всего: хорошего, плохого, ужасного и замечательного. Он давно позабыл, каким был в самом начале пути. Нет, не потерял, именно забыл. Намеренно. И теперь, спустя столько времени и после стольких достигнутых целей, Чимин каждый раз твердил себе одно и то же: «да, я тебя начал уважать, но полюбить так и не смог». Раньше Чимин читал письма поклонников, забившись в угол тесной маленькой спальни общежития, пропитанной запахом пота и рамена. Теперь он читал их в одной из своих дорогущих квартир, расположенных в самых престижных районах Сеула. Не изменилось лишь то, что он всегда плакал, но не потому что его трогали нежные слова поддержки и признания в любви. Чимин плакал, потому что не верил. Вот, что осталось неизменным. Он не умел никому верить. Шатен продолжал смотреть в зеркало: его глаза казались ему слишком маленькими, всегда возникало ощущение, что окружающие видели в них лишь глупость и наивность. Его волосы были слишком жидкими и сухими, несмотря на десяток уходов и процедур, а кожа была слишком бледной и неровной, припухшей и отекшей. Когда Чимин оставался наедине с самим собой, он никогда не улыбался, потому что ему не нравились его зубы и щёки, которые становились больше. Одежда, которую подбирали профессиональные стилисты, практически всегда не устраивала Чимина, как бы идеально не сидела. Он ощущал себя дерьмом, завёрнутым в обёртку из-под конфеты. При каждом выходе в свет Пак чувствовал себя полностью обнаженным, и все вели себя так, будто замечали это. Все видели, что он не тот, кем хотел бы быть. Глубокой ночью, в одиночестве попивая хеннесси, разбавленный колой без сахара (которая уже сидела в печёнках), Чимин размышлял о своём существовании. Мыслей было много, но он никак не мог придумать, каким образом сделать себя привлекательнее. Он искренне не понимал, в какую сторону двигаться. Волосы? Было. Стиль? Ещё бы. Татуировки? И это проходили. Внешний вид? Он практически живёт у косметолога. Тело? Возможно… «Надо ещё пару килограмм скинуть». Тэхён часто упоминал, что быть красивым и привлекательным это совершенно разные вещи. Не то чтобы Чимин чувствовал себя изгоем в группе. Пак сосредоточен на своей карьере с самого детства, и когда он, будучи тинейджером, пробился и смог стать трейни, то уже тогда воспринимал самого себя поверхностно и только в связке с вопросами, которые напрямую выстраивали его эмоции. Самым первым из них был: «я недостаточно хорош?» — но помимо него были и многие другие: «что мне сделать, чтобы на меня обратили внимание?» или «каким я должен быть, чтобы понравиться всем?». Чимин, конечно, совсем не осознавал, как оценка его внешности и тела совершенно посторонними людьми сказывалась на том, как он в итоге воспринимал этот мир. Как он реагировал на других людей, как боролся с дискомфортом, что зарождался внутри. Он попросту не понимал, почему чувствовал себя таким одиноким и запутавшимся. Не понимал, почему был вынужден прикусывать нижнюю губу, чтобы сдержать слёзы, видя, как других ребят хвалят за внешность и телосложение, а он не может стать лучше них, и просто цепенеет, мечтая ничего больше не чувствовать. Продолжает репетировать танец, пока по щекам текут слёзы, смешиваясь с потом. Чимин не понимал, почему ему так трудно заводить друзей среди трейни. Он утешал себя мыслями о том, что все, конечно же, чувствуют то же самое или что ему и одному неплохо. Под мелодию аккуратно подстроился шум воды. Чимин провернул смеситель, из широкой прямоугольной лейки ударили плотные струи. Он залез в ванну, подставляя лицо под поток воды и смывая с себя остатки прошедшего дня. Рука медленно потянулась к крану с красной полоской, он покрылся испариной. Чимин выдохнул через нос, подушечками пальцев огладил металлическую поверхность, собирая с неё капли накопившейся от пара влаги. Подавшись чуть вперёд, чтобы вода лилась на затылок, шею и стекала по спине, он помедлил ещё несколько мгновений. Видя перед закрытыми глазами своё отражение в зеркале, Пак надавил на кран, прокручивая его и прибавляя горячую воду. Постепенно она становилась жгучей, но Чимин практически не ощущал этого, у него был высокий болевой порог. Он чувствовал, как грохочет в груди сердце, как кровь приливает к ушам, как давит на виски, затрудняется дыхание, и только потом ощутил, как печёт кожу на шее и плечах. Дрожащие пальцы продолжали давить на кран, от воды уже шёл пар. Кожа сильно и на вид болезненно покраснела, Чимин зажмурил глаза и сжал челюсть. Боль распространялась по всему телу, он горел будто бы не снаружи, а изнутри. Боль-боль-боль. Он заслужил. Пак до конца не осознавал, зачем делал это. Ему хотелось чувствовать боль, ему хотелось наказать себя за то, какой он. Резать себя было нельзя, бить нельзя, забываться тоже. Чимин не знал, от чего ему становилось всё хуже и хуже, это была словно тёмная склизкая пучина в его сознании, которая затягивала с молниеносной силой. Из глаз от боли начали струиться слёзы, второй рукой он придержался за стену, ноги начали трястись. У Чимина было всё: родители, семья, друзья, деньги, мировая слава, но он чувствовал себя до омерзения одиноким и жалким. Будто он сирота. Он был один, и понимал, что никого в мире не любит. Это было ужасно осознавать, но на кого бы он ни посмотрел, все вокруг кого-то любили. Ему же все вокруг были чужими, а самое страшное, что он и не хотел этого менять.

***

— Ты был прав, — первое, что услышал Юнги, ответив на звонок. На самом деле, он долго не хотел брать трубку, потому что когда Намджун звонил в столь поздний час, это означало, что произошёл какой-то форс-мажор. Юнги бы точно не хотел отставлять бокал вина, вылезать из-под шерстяного пледа цвета хаки и ехать на работу. — Я всегда прав. А о чём речь? — хмыкнул Мин, захлопнув книгу и отложив на кофейный столик «Хлеб с ветчиной» Чарльза Буковски. Он остановился на строчке «Я сидел, пил и думал о самоубийстве». — О Чимине, — коротко ответил младший, и Юнги оцепенел. — Мне всё не давал покоя наш с тобой разговор. — И? — за недолгой паузой Мин подал звук, подловив себя на том, что забыл выдохнуть. Это нужно было сделать после вдоха. — Я понаблюдал за ним пару дней, ни разу не видел, чтобы он что-то ел, только пил воду и чай пару раз, — голос Намджуна был встревоженным, но не настолько, чтобы впадать в панику, он скорее испытывал недоумение. — На всякий случай, чтобы не быть голословным, я сегодня поговорил с его тренером и диетологом, — в трубке вновь повисла тишина. — Чёрт возьми, тебе обязательно делать такие паузы? — раздражённо буркнул Юнги, придерживая телефон плечом и свободными руками откупоривая крышку на бутылке с вином. — Если я ничего не отвечаю, значит слушаю. — Я думал, у нас тут диалог, а не монолог, — фыркнул Ким. — В общем, они сказали, что сейчас у него нет никаких активных программ по питанию. Тренер говорит, что его организм ослаб после тура, поэтому у него перерыв от тренировок. Какие-то минимальные ограничения по б/ж/у и всё, никаких диет, он должен восстанавливаться. — А он, блять, просто ничего не ест… — Юнги отставил бутылку и принял сидячее положение, зажмурил глаза, касаясь указательным и большим пальцами переносицы. Он ощущал, как в груди зарождались злость и раздражение, но до конца ещё не успел понять, по отношению к кому именно. — Как же ты это проглядел, а? — Мы, — тихо поправил Намджун, и, казалось, он тщательно подбирал слова, чтобы продолжить говорить. — Хён, младшие давно не дети, все взрослые люди. Если несколько лет назад ещё можно было спихнуть на меня всю ответственность, то сейчас нет. — Все виноваты, — сделав медленный выдох, Юнги попытался успокоиться и подлил вина в большой опустевший бокал. — И что будем делать? — Для начала нужно с ним поговорить, — младший как-будто попутно клацал по клавиатуре. — Менеджеру скажем? — сделав маленький глоток, спросил Юнги. — Думаю, пока не стоит. Это очень быстро разойдётся, лучше сначала выясним, в чём дело, — Намджун сделал короткую паузу, прежде чем продолжить. — Я никогда прежде не сталкивался с этим настолько близко. Мы, конечно, не чужие люди, но так лезть в личное пространство… — Блять, ты серьёзно? — рыкнул старший. — Ладно, давай подождём, когда он на репетициях начнёт падать в обмороки, или дождёмся, когда у него орган какой-нибудь откажет, — язвительно проговорил Юнги. — Ты думаешь, это шутки? Думаешь, ебучее личное пространство важнее здоровья? — Нет, Юнги-хён, я… Не понимаю, почему ты так реагируешь, — спокойным тоном ответил лидер, явно не ожидавший бурной реакции от старшего, который чаще всего в критических ситуациях оставался спокойным и с холодной головой. — Я знаю, что это такое, — подумав несколько секунд, ответил Мин. — Девушка моего хорошего друга занималась подобным. Он часто рассказывал, когда выпивали вместе. — Я его знаю? — осторожно поинтересовался Намджун. — Нет, мы знакомы ещё со студенчества. Он хороший звукарь, — смакуя горьковато сладкий привкус вина, Юнги откинулся на спинку дивана. — Ей кто-то намекнул, что она набрала вес, и начался, как он тогда выразился: «полный дурдом». Она помешалась на похудении, — закрывая глаза, Мин попытался воссоздать подавленное лицо друга в памяти. Оно выражало безнадёжность, он тогда просто не знал, что ему делать, а Юнги не мог помочь даже советом. — Семья благополучная, были и психологи, и психотерапевты… — Обошлось ведь? — с искренним беспокойством перебил младший. — Реанимацию и бесплодие можно расценивать, как «обошлось?» — задал Юнги риторический вопрос. — Я не буду вдаваться в подробности, просто знаю, что это херово. И это, блять, реальная проблема. — Я тебя понял, Юнги-хён. Мне жаль, — чуть торопясь, ответил Намджун и кашлянул. — Прости, у меня вторая линия, обсудим всё при встрече. После короткого прощания Юнги отбросил телефон на столик и залпом осушил бокал, наливая третий, хоть и планировал обойтись сегодня одним. Розовая электронная сигарета с наклейкой клубнички валялась рядом с неразобранным шоппером. Мин осознал, что он не понимает, как поступать. Что ему делать? Что говорить? Что предпринимать? Откреститься и оставить это он теперь уже не мог, точно не тогда, когда стало ясно о проблеме. Юнги, конечно, поспорил бы, но мама всегда твердила, что он родился под знаком «рыб», именно поэтому и относился к чувствам окружающих весьма трепетно. Он никогда не хотел никого расстраивать и по мере возможности стремился помочь каждому, ему самому становилось очень плохо, когда страдали близкие люди. Юнги бы, конечно, назвал это просто чертой своего характера, но с мамой было тяжело спорить, она ведь «козерог». Ему было совсем непонятно то, что с ним происходит, ведь он искренне беспокоился: как тогда, так и сейчас. Раньше не знал, как помочь близкому другу, теперь он недоумевал, как помочь… Кому? Стоило начать с того, кем ему вообще приходился Чимин? Другом? Коллегой? Приятелем? Просто тонсеном? Они через многое прошли вместе и пережили уйму моментов: как плохих, так и головокружительно прекрасных. Просто отдалились, и Юнги в пучине своей бурной жизни не заметил, в какой именно момент это произошло. Будто не понимал: это вокруг всё потемнело, или его обманывало зрение, и он просто ослеп?

***

Сердце в груди от чего-то грохотало, вино немного ударило в голову, мысли путались и шумели, словно перешептываясь между собой и хихикая над глупым хозяином. Юнги сам не успел проконтролировать свои порывы. Он практически не заметил, как переоделся в мешковатый серый костюм и под предлогом «подышать перед сном» покинул квартиру, сунув в карман пропуск и чужую электронную сигарету. Престижный жилой комплекс был идеален для прогулок своей закрытостью и безопасностью, но вот только до выхода на улицу Юнги так и не добрался. Он уже несколько минут стоял под дверьми чиминовой квартиры, и охранник, который наблюдал за ним по ту сторону камер видеонаблюдения уже, наверняка, нажал тревожную кнопку, сочтя Юнги за подозрительного типа. — Идиот, — буркнул он себе под нос, потирая лоб и нажимая на звонок. Он топчется на месте, нервно хлопая в ладоши и скрипя подошвой кроссовок. Дверь долго не открывают, и если бы за час до этого внутри не оказалось три больших бокала вина, Юнги бы уже развернулся на пятках и удрал. Но он, как истинный носитель знака «рыб», что стремится помочь всем и каждому, упрямо звонит ещё раз. Спустя несколько мгновений дверь пиликнула, щёлкнул массивный электронный замок. Чимин стоял на пороге с мокрой головой, завернувшись в огромный махровый халат бежевого цвета. Его щёки были чуть припухшие и покрасневшие, и если бы не мокрые сосульки каштановых волос, с которых стекала вода, то Юнги подумал бы, что Пак прорыдал несколько часов подряд. — Добрый вечер, — растерянно бросил Мин. — Действительно, — огрызнулся хозяин квартиры. — Ты время видел? — осипшим голосом рыкнул младший, плотно запахнув халат в районе горла и сжимая ткань так, что пальцы стали белыми. — Ты в порядке? — Юнги обеспокоенно шагнул вперёд, но резко остановился, заметив, как Пак невольно сжался. — Выглядишь… — Как? — перебил Чимин, сощурившись. — Отвратительно? Я и без тебя в курсе, спасибо. — Я хотел сказать расстроенным. Что произошло? — старший едва коснулся чиминова плеча, как тот шикнул, будто бы от боли, и дёрнулся, заставив Юнги заметно вздрогнуть и окончательно впасть в ступор. — Что за дурацкая привычка касаться людей без их разрешения? — хлопнув Юнги по руке, Чимин вернул ладонь к горловине халата, сжимая ткань. — Чего припёрся? — Прости, я просто… — старший торопливо опустил руку в карман, попутно пытаясь не пялиться на младшего в попытках понять его состояние. — Нашёл её в машине. Вышел прогуляться, думаю зайду… — Зачем Мартин Купер изобрёл сотовую связь, правда? — хмыкнул Чимин, шмыгая носом и перенимая у брюнета свою электронную сигарету. — Но спасибо. И спокойной ночи, хён. — П-постой, — старший придержал закрывающуюся дверь, пока в голове пролетали целые эшелоны мыслей. — Если ты напился и тебе не с кем поговорить, то заведи себе… Не знаю, попугая там, или тамагочи, — фыркнул Пак, переваливаясь с ноги на ногу. — Чего ещё? — Ну, с пары бокалов вина не напьюсь, а если и напиваюсь, то сразу засыпаю. И я ненавижу тамагочи, — пожал плечами Юнги, но через секунду его вид вновь стал серьёзным. — Мы можем поговорить? — Даже если бы и могли, то нам не о чем, — с безразличием ответил Чимин, краснота с его щёк начала сходить, но участки кожи на шее были по-прежнему ярко-красными. — А если хочешь что-то сказать, то говори сейчас. — Прямо тут? — Юнги мельком бросил взгляд за спину шатена, бегло осматривая пространство квартиры с приглушенным светом и играющей в отдалении музыкой, в остальном же было тихо и спокойно. Может, он всё же был не один? — Не впустишь? — Нет, — отрезал Пак. — Почему? — опустил старший бровь. — А почему должен? — ответил вопросом на вопрос Чимин. — Не должен, — пожал плечами Юнги. — Поэтому и не впущу. — Ладно, — Мин прикусил щёку изнутри и попытался заглянуть Чимину в глаза, но тот упрямо избегал зрительного контакта. — Я хотел извиниться. — Забудь, — покачал шатен головой, притворно фыркнув. — Давай опустим эту нелепую ситуацию. — Какую ситуацию? — не понял Юнги. — За которую ты извиняешься. Просто не доставай меня больше этим, ладно? — Чимин сложил руки на груди, чуть сморщившись. — Ты думаешь, я извиняюсь за то, что попросил тебя съесть кусочек шоколадки? — хмыкнул старший, опершись плечом на дверной проём. — Или за то, что в принципе заставлял что-либо съесть и не выпускал из машины? Это даже звучит стрёмно, не кажется? — возмутился Пак, нахмурившись. — Не важно, просто проехали. — Нет, я прошу прощения за то, что не заметил, как мы отдалились. Как упустил момент, когда мы перестали близко общаться, — чуть хриплым от вновь нахлынувшего волнения голосом произнёс Юнги, неловко опуская руки в карманы серых штанов и прокашливаясь, дабы не начать мямлить от смущения. — Мне правда жаль. — Боже, да ты реально напился, — рыкнул раздражённо младший, качая головой. — Прошу, огради меня от… — Нет, — резко перебил Мин, натягивая на себя более мрачный вид. — Я серьёзно. Просто хочу, чтобы ты знал, что я это понял. И сожалею. — Да как скажешь, — ядовито процедил Чимин и завис, будто пробуя слова Юнги на вкус и смакуя их: правда или ложь? — Только вот знаешь… — вновь пауза и медленный выдох, а потом внезапно мысли вслух: — это уже не важно. У меня всё в порядке, у тебя, очевидно, тоже. Я не нуждаюсь в общении с тобой вне рабочего процесса и группы. Мне никто не нужен, а ты тем более… — младший резко замолчал, осознавая, что сказанул лишнего, осторожно и медленно поднял глаза, чтобы оценить реакцию Юнги. Он явно ожидал ступора и враждебности, возможно, разочарования, но спокойствие на лице старшего било не в бровь, а в глаз. — Хорошо, я тебя услышал, — кивнул брюнет понимающе. — Тем не менее, просто знай, что я готов тебя выслушать. И могу помочь, если потребуется. В любой момент. Чем угодно. — Непременно, — фыркнул Чимин, закрывая дверь перед носом Юнги. Медленно выдыхая, Мин обессиленно опустил голову, прислоняясь лбом к чужой холодной двери и бесконечно думая обо всём сразу. Если бы у него спросили, как он себя чувствует, то от бы ответил одно: «каким-то непонятным». Теперь он сможет спокойно вернуться домой, выпить ещё бокал вина, написать Хосоку и поблагодарить за подарочную бутылку, которую он удачно раздавил за один вечер после работы. Потом он умоется, подготовится к завтрашнему дню под расслабляющую мелодию, заведёт будильник и ляжет спать. Но ещё некоторое время не сможет заснуть, думая о том, прислонялся ли Чимин лбом к двери по ту сторону?