До костей

Где-то за панорамными окнами спальни догорал рассвет, разливаясь по небу акварельными разводами персикового и лавандового. Юнги так и не лёг, спина побаливала, в районе шеи тоже покалывало. Он сидел на краю кровати, сжимая в пальцах телефон, и смотрел на отправленное сообщение, будто это была ручная граната без чеки. «Увидимся?» Три слова. Девять букв. Один вопросительный знак, который теперь висел в воздухе его пустой квартиры, как затянувшийся выдох. И Чимин не отвечал. Прошло пятнадцать минут. Двадцать. Телефон молчал, и в этой тишине Юнги слышал, как работает собственное сердце — слишком громко, слишком навязчиво, словно оно пыталось заполнить пустоту квартиры. Он хотел удалить сообщение у обоих. Большой палец завис над экраном, разум услужливо подкидывал рациональные варианты: «передумал», «извини, это было глупо», «не бери в голову, я просто устал». Но вместо этого Юнги отбросил телефон на вязаное синее одеяло, которое ему передала бабуля, и уставился в потолок, протирая занемевшими пальцами лицо. Рыбы. Чёртовы рыбы. Всегда лезут помогать, когда их об этом не просят. Мама была права — в этом знаке зодиака было что-то патологическое, какая-то врождённая неспособность пройти мимо чужой боли, даже когда тебя уже десять раз послали. Телефон пиликнул. Юнги схватил его так быстро, что едва не выронил. Пальцы скользнули по экрану, открывая уведомление. «Где?» Не вопрос. Даже не предложение. Просто точка на карте, которую Юнги должен был обозначить. Он скинул адрес небольшого круглосуточного кафе в старом районе, куда они когда-то давно заезжали после ночных репетиций. Там почти не бывало людей, хозяин — пожилой мужчина с густыми седыми усами — не узнавал в них звёзд, и окна выходили не на шумную улицу, а в тихий внутренний дворик с чахлым клёном. Чимин спустя несколько мгновений ответил одним словом: «Выехал».

***

Пока Юнги добирался, у него особо не было мыслей. Он не обдумывал каждую свою фразу, не планировал какого-либо монолога. Или думал? Мин молча рассекал по улицам, но внутреннее нервное напряжение выдавал звук щёлканья костяшек. Юнги делал это рефлекторно. Кафе встретило их запахом корицы и старого дерева. Над дверью лязгнул колокольчик, когда Юнги вошёл первым — он почему-то не сомневался, что придёт раньше. Чимин любил опаздывать. Всегда любил, даже когда они были близки. У него была эта манера: появляться тогда, когда его уже перестали ждать. Юнги выбрал столик у окна, за стеклом которого начинал моросить дождь — присел подальше от входа, ближе к чахлому клёну. Заказал два американо. Потом передумал и попросил заменить один на латте макиато с большим количеством сливок и маршмеллоу. Только чтобы зефир был обязательно чуть меньше среднего по размеру. Бариста — девушка с короткой стрижкой, в широкой чёрной маске и серебряной серьгой в брови — странно на него посмотрела, но кивнула, вежливо принимая заказ. Юнги сидел, барабаня пальцами по столешнице, и смотрел на дождь. В голове всё ещё гудело от бессонной ночи. Где-то на задворках сознания пульсировали строки, которые он набросал для чиминовой песни: «Снова один. И в чём же был смысл всего?» Колокольчик над дверью снова звякнул. Чимин вошёл, и Юнги показалось, что вместе с ним в кафе заполз весь холод мокрой улицы. На младшем был огромный чёрный плащ, намокшие на плечах волосы собраны в хвост на затылке. Лицо — ни грамма макияжа, под глазами залегли тени, которые не скрыть ни тоном, ни освещением. Он остановился на пороге, обвёл взглядом пустой зал, задержался на Юнги, и в этом взгляде было столько усталости, что старший невольно сжал край стола. Чимин приблизился. Сел напротив. Не поздоровался. — Ты выглядишь так, будто не спал, — тихо сказал Юнги, когда пауза стала совсем неловкой. — А ты выглядишь так, будто это твоё дело, — ответил Чимин, но в его голосе не было привычной ядовитости. Была пустота. Выжженная, серая, как небо за окном. Бариста принесла кофе. Расставила чашки. Латте Чимина — с высокой шапкой пены и маленькими зефирками — смотрелся почти неприлично уютно рядом с их разговором, которого ещё не случилось. Чимин посмотрел на чашку. Замер. Нахмурился, словно видел перед собой не напиток, а что-то враждебное. — Ты помнишь, — не спросил, констатировал. — Помню, — кивнул Юнги, обжигая губы американо. — Глупо, — Чимин отодвинул чашку к краю стола, подальше от себя. — Такие глупости помнить. — Может быть, — Мин легко пожал плечами. Дождь за окном усилился. Крупные капли били по стеклу, заставляя дворик за окном расплываться в серо-зелёную акварель. Юнги смотрел на отражение Чимина в стекле — бледное, размытое, почти призрачное — и думал о том, сколько раз за последний год видел его именно таким: сквозь преграду, через помеху, никогда — в полный рост и в открытую. — Зачем ты позвал? — тихо спросил Чимин. Он не смотрел на Юнги. Он тоже смотрел в окно, на собственное отражение. — Только не говори, что «просто поболтать» или «скучал». Я не вынесу этой пошлости. — Я слушал твой альбом, — сказал Юнги. Прямо. Без прикрас. Потому что врать Чимину было бесполезно — он чуял фальшь, как собака чует страх. — Мне дали доступ к материалам. Я прослушал всё. Несколько раз. Чимин медленно перевёл взгляд на него. В карих глазах мелькнуло что-то — удивление? Испуг? Злость? — Без спроса? — голос чуть дрогнул, но Пак быстро взял себя под контроль. — С разрешения старших. Ты же сам не возражал, когда я предложил взглянуть на материалы, — Юнги пытался придать мягкости своему тону, поскольку обстановка между ними накалялась. — Я думал, ты имеешь в виду продакшн, а не… — Чимин резко замолчал, сжал челюсть. Пальцы, лежащие на столе, дрогнули, сжались в кулак, потом разжались. — Что именно ты слушал? — Всё, — Юнги сделал паузу, собираясь с мыслями. Он чувствовал, как между ними натягивается какая-то нить — тонкая, дрожащая, готовая оборваться от одного неверного слова. — Особенно «Like Crazy». Я переслушал её, наверное, раз двадцать. Чимин побледнел ещё сильнее. Это было заметно даже в тусклом свете кафе. — Это не твоё дело, — прошептал он. — То, о чём я пишу. Это моё. Моё личное. — Я знаю, — кивнул Юнги. — Поэтому и попросил тебя о встрече. Не чтобы лезть. А чтобы сказать… — он запнулся, подбирая слова, и вдруг понял, что они кончились. Все те умные, взвешенные фразы, которые он прокручивал в голове всю дорогу сюда, трусливо разлетелись по уголкам сознания. Осталось только одно, простое, почти глупое: — Мне жаль, что тебе так больно. Чимин замер. По-настоящему замер — не дышал, не моргал, как статуя, которую вдруг поставили на стол между двумя чашками остывающего кофе. А потом — Юнги не поверил своим глазам — его губы дрогнули. Сначала он подумал, что Чимин сейчас снова закатит глаза, назовёт его сентиментальным дураком и уйдёт, хлопнув дверью. Но вместо этого Пак медленно выдохнул, и из его груди вырвался звук — не всхлип, нет, что-то более тихое и страшное. Облегчение. Усталость. Сдавливаемая годами боль, которая наконец нашла крошечную трещину, чтобы выползти наружу. — Ты ничего не знаешь, хён, — произнёс Чимин, и голос его был таким тихим, что едва перекрывал шум дождя. — Ты понятия не имеешь, что у меня внутри. — Да, — согласился Юнги. — Не имею. — Тогда зачем ты здесь? Зачем все эти… — Чимин дёрнул рукой, обводя пространство между ними, — разговоры? Кофе? «Мне жаль»? Что это меняет? Он смотрел на Юнги в упор, и в его взгляде была такая бездна отчаяния, что старший на секунду физически ощутил, как это — быть на месте Чимина. Смотреть в зеркало и видеть врага. Слышать похвалы и ненавидеть себя ещё сильнее. Знать, что внутри тебя что-то сломано, и не иметь сил это починить. — Не знаю, — честно ответил Юнги. — Может быть, ничего. Может быть, завтра ты снова будешь меня игнорировать, а я сделаю вид, что меня это устраивает. Но сегодня… — он замолчал, собираясь с духом. Рыбы. Чёртовы рыбы. — Сегодня я не хочу, чтобы ты был один. Даже если ты сам этого хочешь. Тишина. Дождь колотил по крыше. Где-то на кухне звякнула посуда. Чимин смотрел на него широко раскрытыми глазами, и в этих глазах отражался не только тусклый свет кафе, но что-то ещё — испуганное, маленькое, давно запрятанное. Тот самый Чимин, который когда-то смеялся над его шутками, поил латте с зефиром и верил, что они останутся близкими людьми если не навсегда, то хотя бы надолго. — Это жестоко, — прошептал Пак. — Приходить и говорить такие вещи. Ты не имеешь права. — Знаю. — Ты не можешь просто… — нервный вдох. — Не можешь появиться и сделать вид, что ничего не произошло. — Знаю. — Тогда чего ты хочешь? — голос Чимина сорвался, и он быстро отвернулся к окну, сжимая край стола так, что побелели костяшки. — Чего, Юнги-хён? Юнги помолчал. Потом протянул руку через стол и очень осторожно, давая Чимину тысячу возможностей отдёрнуться, накрыл его сжатые пальцы своей ладонью. Ладонь Чимина была ледяной. И худой. Слишком худой. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказал Юнги, не повышая голоса. — Одна дверь. Всегда. В любое время. Даже если ты не постучишься — я услышу. Чимин не отдёрнул руку. Не посмотрел на Юнги. Но и не убрал свою ладонь. Они сидели так — молча, под шум дождя, между двумя остывшими чашками кофе — и это было больше, чем все разговоры за последний год. Это было то самое, с чего всё когда-то начиналось. Тишина. Присутствие. Возможность просто быть рядом, не требуя ничего взамен. — Ты дурак, — выдохнул Чимин, и в его голосе впервые за долгое время не было злости. — Знаю, — слабо улыбнулся Юнги. Чимин фыркнул. Совсем тихо, почти неслышно. Но это был не смешок — это было что-то другое. Похожее на надежду. За окном всё лил дождь. Чахлый клён мок под его струями, и мир за стеклом расплывался в серую бесформенную массу. Но здесь, внутри, в пустом кафе с запахом корицы, впервые за долгое время было так тепло, уютно и понятно, что не хотелось уходить.

***

bronski beat — smalltown boy

По дороге к машине Чимин всё время молчал. Они шли под общим зонтом, который Юнги предусмотрительно захватил из прихожей, и это было неловко — слишком близко, слишком интимно для их нынешних отношений. Плечо Чимина касалось его плеча, и каждый раз, когда это происходило, младший слегка напрягался, но, вопреки этому, не отстранялся. У машины Юнги открыл пассажирскую дверь, и Чимин, поколебавшись секунду, сел внутрь. Без музыки. Без колкостей. Без электронной сигареты, которая осталась неизвестно где. Юнги завёл двигатель, в машине всё равно было слишком тихо. Невыносимо. Он быстро подсоединил телефон к проигрывателю, включая последнюю песню, которую он слушал. Удивительно, что именно в этот момент из колонок полилась мелодия культовой британской синт-поп-группы Bronski Beat. Песня, повествующая о молодом человеке, который вынужден уехать из родного провинциального города из-за непонимания, неприятия со стороны окружающих и гомофобии. Юнги выехал на мокрую трассу. Дворники мерно скребли по стеклу, разгоняя потоки воды. Город за окном спал — редкие огни, мокрый асфальт, отражающий светофоры разноцветными кляксами. Чимин сидел, пристегнутый, сцепив пальцы между коленей, и смотрел в окно. Молчал. Юнги тоже молчал. Ему казалось, что он уже сказал всё, что мог. Остальное — не в его власти. — Хён, — тихо позвал Чимин, когда они уже въезжали в знакомый жилой комплекс. — М? — Ты говорил, что могу обратиться. Если понадобится помощь. Юнги сжал руль чуть сильнее. Сердце пропустило удар. — Говорил. — Я не буду, — сказал Чимин, и в его голосе не было вызова — только констатация факта. — Не сейчас. Не скоро. Может, никогда. Я не умею… Просить. Ты знаешь, — он запинался. — Знаю. — Но я запомню. Про дверь. Юнги заглушил двигатель на подземной парковке. В бетонной глухой тишине щелчок ремней безопасности показался оглушительно громким. — Этого достаточно, — сказал он, поворачиваясь к Чимину. В тусклом свете ламп его лицо выглядело почти таким же измождённым, как у младшего. Бессонная ночь давала о себе знать. — Запомни. Этого достаточно. Чимин посмотрел на него. Долго. Внимательно. Словно видел впервые. — Ты странный, хён, — наконец произнёс он, хмыкнув. — Я в курсе. — Очень странный. — Тоже в курсе. Чимин усмехнулся. Кривовато, с надрывом, но это была улыбка — первая за очень долгое время. Он потянулся к дверной ручке, и Юнги уже мысленно попрощался, когда пальцы Чимина замерли на холодной поверхности. И в этом замирании было что-то такое, от чего у Юнги пересохло в горле. Он знал это выражение — Чимин собирался с духом. Не для танца, не для выступления, не для того, чтобы выйти под софиты и улыбаться тысячам незнакомых лиц. Для чего-то другого. Для чего-то, что требовало в сто раз больше смелости. — Хён, — голос Чимина сел на первом звуке. Он прокашлялся, сжал ручку и закончил, глядя перед собой в лобовое стекло: — Та песня. «Like Crazy». Юнги нахмурился. — Что с ней? — спросил он как можно спокойнее. Получилось не очень — в голосе прорезалась хрипотца, которой не было минуту назад. — Ты говорил, что переслушал её двадцать раз, — пальцы Чимина дрожали. Юнги видел это — мелкую, едва заметную дрожь, которую тот не мог контролировать. — Ты что-то понял. Я видел по твоему лицу в кафе. Ты понял, о чём она на самом деле. Это был не вопрос. Юнги всё равно кивнул. — Я думаю, она не закончена, — выдохнул Чимин. Слова давались ему с трудом, будто он вытаскивал их из самого дна, из того места, куда сам же их когда-то и запер. — Там чего-то не хватает. Я знаю, что не хватает, но не знаю, как это… — он замолчал, прикусил нижнюю губу, и Юнги вдруг с ужасающей ясностью понял, что Чимин сейчас заплачет. Не сломается — нет, он был слишком сильным для этого. Но сдавит горло, зажмурится и выдавит из себя слёзы, которым не позволял выйти наружу несколько лет подряд. — Чимин-а, — тихо позвал Юнги, но тот мотнул головой, мол «не сейчас, не надо, дай закончить». — Там не хватает меня, — выговорил он наконец. — Не того меня, которого все знают. Не того, который танцует на сцене и показывает эгьё. А того, который… — он судорожно вздохнул, и этот звук в тишине машины прозвучал почти неприлично громко. — Который смотрит в зеркало и не узнаёт себя. Юнги молчал. Боялся спугнуть. Боялся, что любое слово, любое движение — и Чимин захлопнется обратно, как раковина, и достать его оттуда будет уже невозможно. — Ты написал что-то, — продолжал Чимин, и теперь его голос звучал ровнее — словно, переступив через главную боль, дальше идти стало легче. — Не ври, что нет. Я знаю тебя, Юнги-хён. Если ты слушал её двадцать раз, значит, у тебя в голове уже сложилась картинка, что нужно добавить. Ты не умеешь просто слушать. Ты всегда додумываешь… Юнги невесело усмехнулся — потому что это было чистой правдой. Профессиональная деформация, мать её. — Допустим, — осторожно сказал он. — И что ты предлагаешь? Чимин наконец повернулся к нему. В свете парковочных ламп, пробивающемся сквозь запотевшее стекло, его лицо казалось восковым — слишком бледным, слишком прозрачным, словно если протянуть руку, пальцы пройдут сквозь. Но глаза горели. Не прежним ядовитым огнём — другим. Более страшным и более хрупким одновременно. Надеждой. — Помоги мне, — сказал он. Просто. Без надрыва, без театральности. Как говорят о чём-то обыденном: «помоги мне донести сумку», «помоги мне выбрать кофе», «помоги мне дожить до завтра». — Ты видел ту сторону, которую я прячу. Я не знаю, правильно это или нет, не знаю, захочу ли я когда-нибудь, чтобы кто-то это услышал. Но если я не сделаю этого сейчас — я никогда не сделаю. В машине стало очень тихо. Где-то далеко, этажом выше, прогрохотали чьи-то шаги, потом стихли. Вентиляция тихо гудела, перегоняя спёртый воздух. Юнги думал. Не о том, стоит ли соглашаться — это было очевидно. Не о том, хватит ли у него времени — он бы нашёл его даже в плотно забитом расписании. Он думал о том, как сильно Чимин сейчас уязвим. Какую брешь он открыл в своей броне, чтобы произнести эти слова. И о том, что если Юнги ошибётся — если предложит не то, если надавит слишком сильно или, наоборот, не дожмёт — этой брешью воспользуется кто-то другой. Или, что хуже, сам Чимин. — Хорошо, — сказал он, чувствуя, как напряжение в плечах Чимина чуть спадает. — Но давай договоримся сразу. — О чём? — Я не буду тебя жалеть. И не буду врать, если что-то не работает. Я скажу тебе правду. Всю. Но и ты… — Юнги помедлил, подбирая слова. — Ты не имеешь права сбегать. Если мы начинаем эту работу — мы доводим её до конца. Даже если будет больно. Даже если тебе захочется всё уничтожить и сделать вид, что этого никогда не было. Договорились? Чимин долго смотрел на него. Сквозь него. Куда-то вглубь, где прятались все те страхи, которые он никогда никому не показывал. — Договорились, — прошептал он. — Только… — Что? — Не смотри на меня так, — Чимин опустил глаза, и Юнги заметил, как дрожат его ресницы. — Как будто я могу разбиться. Я не стеклянный. — Знаю, — тихо ответил Юнги. — Стекло просматривается насквозь. А ты научился делать боль невидимой. Чимин дёрнулся — то ли от неожиданности, то ли от того, что слова попали в цель. Открыл рот, чтобы сказать что-то колкое, но вместо этого просто выдохнул и, наконец, открыл дверь. — Завтра, — бросил он, не оборачиваясь. — В моей студии. В восемь вечера. Не опаздывай. — Я никогда не опаздываю, — сказал Юнги в уже закрывающуюся дверь. Чимин усмехнулся — Юнги видел это по тому, как дёрнулись его плечи. И пошёл к лифту. Быстро. Не оглядываясь. Словно боялся: если обернётся — передумает. Бетонный пол глухо отзывался на каждый шаг. Светлые кроссовки мелькнули в проёме дверей лифта, и через секунду створки сомкнулись, скрывая Чимина. Юнги остался сидеть в машине. Один. Под мёртвенным светом ламп. В тишине, которую нарушало только ровное гудение вентиляции. Мин опустил голову на руль и выдохнул — так, будто не дышал весь этот разговор. В голове уже звучали строки — не те, которые он написал ночью, а новые, более злые, более честные. Он слышал голос Чимина — не тот, который записывали в студии, а тот, которым он сказал «не смотри на меня так». Сломанный. Уставший. Настоящий. Юнги поднял голову, достал телефон и в заметках начал печатать. «Я думаю, что нам суждено познать вечность, А я боюсь, что всё рано или поздно исчезнет. Просто доверься мне. Я знаю, ты не умеешь. Я тоже не умел. Но мы можем научиться друг у друга — не верить, нет. Просто… не падать одновременно». Он посмотрел на текст, помедлил секунду и добавил в самом низу, почти неосознанно: «Останься. Даже если ты уже ушёл».