До костей

Студия Чимина находилась на четвёртом этаже главного здания. Юнги бывал здесь всего пару раз — и то мельком, когда Чимин только начинал работать над сольным материалом и старшие собрали всех, чтобы обозначить концепт и планы. Тогда здесь пахло краской и новой мебелью, а на стенах висели чистые листы звукоизоляционных панелей, ещё не успевшие впитать в себя чужую музыку, чужую боль, чужие голоса. Сейчас студия жила своей жизнью. Юнги припарковался на подземном этаже, заглушил двигатель и несколько минут просто сидел в тишине, глядя на бетонную стену перед собой. Пальцы невольно щёлкали костяшки — нервная привычка, от которой он никак не мог избавиться. В голове прокручивался вчерашний разговор: Чимин, сидящий напротив в кафе, его ледяные пальцы, шёпот «не смотри на меня так». И то, как он сказал: «Помоги мне». Юнги вышел из машины, поправил воротник чёрной куртки — не потому, что хотел выглядеть лучше, а потому, что руки просили дела. Прошёл через турникет, приложив пропуск. Охранник на входе кивнул ему — привычный, дежурный жест, который не требовал ответа. В здании было тихо: большая часть сотрудников разошлась по домам, коридоры горели мягким светом, где-то далеко, этажом выше, слышались приглушённые звуки — кто-то сводил музыку, кто-то репетировал. Ритмичный бас просачивался сквозь стены, создавая странный, почти гипнотический фон. Лифт поднял Мина на четвёртый этаж. Коридор здесь был уже, чем в центральной части здания, и более тёмным — лампы горели через одну, экономя электричество. Стены — серые, безликие, обозначенные редкими табличками с номерами студий и кабинетов. По бокам — закрытые двери, за которыми угадывались такие же рабочие пространства: чьи-то студии, комнаты отдыха, маленькие подсобки. Тишина здесь была другой — не пустой, а выжидающей. Казалось, коридор задерживал дыхание, зная, что сейчас что-то произойдёт. Студия Чимина была в самом конце. Юнги остановился перед дверью. На табличке аккуратно напечатано: «Пак Чимин». Никаких пафосных надписей. Просто фамилия и имя. Почему-то от этого стало немного легче дышать. Мин толкнул дверь — и она открылась. Не заперта. Это было первым сюрпризом. Чимин всегда был параноиком в вопросах личного пространства, особенно творческого. Память услужливо подкинула момент, как пару лет назад младший устроил скандал, когда кто-то из стаффа передвинул его заметки на столе. Юнги слышал, как визажисты обсуждали этот инцидент, пока приводили его в порядок перед съемками. Теперь дверь была открыта. Или Чимин забыл запереть? Или… Хотел, чтобы кто-то вошёл? Юнги отогнал эту мысль как слишком опасную. Студия встретила его полумраком и запахом кофе — старого, выдохшегося, оставленного с утра, а может, и с прошлого дня. Основной свет был погашен, горели только лампочки на аппаратуре и тёплая подсветка над микшерным пультом, которая отбрасывала длинные тени на стены. Чимин сидел на диване, поджав под себя ноги, и смотрел в телефон. На нём были огромная серая толстовка с капюшоном, из-под которой торчали кончики чёрных волос, и свободные чёрные штаны. Без макияжа. Без украшений. Без той брони, которую он надевал каждый день перед выходом в люди. Рядом с ним на столике стояла пустая чашка из-под кофе — на дне засохли коричневые разводы, значит, он был здесь уже давно. — Ты рано, — сказал Чимин, не поднимая головы. — А ты уже здесь, — ответил Юнги, закрывая за собой дверь. Щёлкнул замок — теперь снаружи не войти. Чимин поднял глаза на звук, но ничего не сказал. — Давно ждёшь? — Полчаса, — безразлично пожал плечами Пак. — Не мог уснуть, решил приехать пораньше. Юнги не стал спрашивать, почему не спал Чимин. Ответ был слишком очевидным. Мин прошёл вглубь, скинул рюкзак на пол и устроился в рабочем кресле, проворачиваясь в сторону. Взгляд скользнул по студии, задержался на вещах, которые делали это пространство живым. На стеллаже с пластинками — виниловые альбомы, собранные явно с любовью: от старого джаза до современных кей-поп-релизов. На некоторых корешках виднелись потёртости — эти пластинки слушали, их трогали, их ставили снова и снова. На стенах — постеры в рамках: несколько фотографий с выступлений, пара кадров из зарубежных поездок, чёрно-белый снимок какого-то джазового музыканта, которого Юнги не узнал. Рядом — старая фотография всех участников, сделанная ещё в общежитии, когда они были совсем зелёными, без грамма усталости под глазами. На журнальном столике — раскрытая тетрадь в кожаном переплёте, исписанная чиминовым почерком. Юнги заметил, что некоторые слова перечёркнуты, поверх них написаны новые — и снова перечёркнуты. Рядом — несколько ручек, разбросанных в художественном беспорядке, и смятый листок, которому явно не было места в тетради. Чимин искал слова ночью. Это было видно по каждой помарке, по каждой зачёркнутой строчке. В углу, прислонённая к стене рядом с диваном, акустическая гитара. Юнги не видел её в прошлые разы. Возможно, Чимин принёс недавно. Возможно, она всегда была здесь, просто спрятанная за чем-то. Тёмное дерево, обтекаемая форма, струны, тускло поблёскивающие в полумраке. Красивая. Дорогая. С явными следами использования — потёртости на корпусе, слегка потемневшие лады, пара царапин на деке. Обстановка располагала к разговору — мягкий свет, тишина, изоляция от всего внешнего мира. Но разговор не начинался. Чимин молчал, уставившись в экран, и Юнги чувствовал, как напряжение сгущается в воздухе, как становится тяжелее дышать. Пак постоянно поправлял рукава толстовки — натягивал их на ладони, потом снова стягивал. Покусывал губу. Не смотрел в глаза. — Ты подготовил что-то? — Чимин первым нарушил молчание. — Не совсем, — честно ответил Юнги, откидываясь на спинку. — Хотел сначала послушать ещё раз. С тобой. Понять, что именно мы ищем. Чимин кивнул, но не успокоился. Его пальцы продолжали теребить край толстовки, комкая мягкую ткань. Юнги заметил, как тот сжал челюсть — верный признак, что внутри всё кипит, но слова не могут вырваться наружу. — Может быть, — Чимин запнулся, покусывая губу, и опустил телефон на колени. — Может быть, стоит просто… не знаю. Начать сначала? — Давай без давления, — сказал Юнги, стараясь придать голосу максимальную мягкость. — Просто посидим. Привыкнем. Никто не требует от тебя идеального результата сегодня. Чимин усмехнулся — криво, безрадостно. — Когда это от меня кто-то не требовал? Юнги не нашёл, что ответить. Повисла пауза — неловкая, тягучая, как старая карамель, которую никак не раскусить. Чимин первым нарушил молчание — неожиданно, словно удивившись тому, что собирается сказать: — А помнишь, как мы в Пусан ездили? Года три назад. Ты тогда сказал, что хочешь увидеть море, потому что у тебя в Тэгу его нет. Юнги поднял бровь. Тема была безопасной — нейтральной, почти тёплой. Он кивнул, позволяя себе улыбнуться. — Помню. Ты тогда целый день ворчал, что я неправильно выбираю рестораны. — Потому что ты выбрал тот, где подают суп с морепродуктами, а я их не ем, — Чимин фыркнул, но в его голосе прорезались нотки того, давнего, живого. — Ты забыл, да? — Я предложил пойти в другое место! — возмутился Юнги, даже чуть привстав в кресле. — А ты сказал: «Не надо, я потерплю». — Потому что ты был таким довольным, когда нашёл этот ресторан, — Чимин покачал головой, и на его губах мелькнуло что-то, очень похожее на настоящую улыбку. — Ты светился, как ребёнок. Я не мог тебя разочаровать. Юнги замолчал. В горле вдруг стало тесно. Он опустил взгляд на свои руки — те самые, которые три года назад держали меню в ресторане Пусана и не знали, что время способно быть таким жестоким. — А ты помнишь, как мы в Токио летали? — спросил он тихо. — На твой День Рождения. Два года назад. Чимин вздрогнул, словно от неожиданности. — Я думал, ты забыл. — Я вообще редко что-то забываю, — Юнги поднял глаза. — Особенно то, как ты простоял минут сорок перед стендом с аниме-фигурками, не в силах выбрать одну. И в итоге купил три. — Они были ограниченной серии! — Чимин прижал ладонь к груди, изображая оскорбление, и в этом жесте было столько знакомого, старого, что у Юнги защемило сердце. — Их больше нигде нельзя было достать. Ты сам сказал: «Если не купишь сейчас, будешь жалеть всю жизнь». — Я про фигурки сказал или про ту лапшу, которую мы ели на вокзале? — притворно задумался Юнги. — Про лапшу ты сказал: «Если доешь это, тебя увезут на скорой», — Чимин рассмеялся: коротко, горлом, но это был настоящий смех. Тот самый, который Юнги не слышал целую вечность. — Она была ужасная. Жуткая. Невыносимо острая. Ты прав. Я тогда аж вспотел. — Ты всё равно доел. — Потому что мне было стыдно выбрасывать еду, когда вокруг ходили бездомные. Они замолчали. Но молчание теперь было другим — не враждебным, не напряжённым. Оно напоминало старое одеяло, в которое можно закутаться с головой и спрятаться от всего мира. — А в Дублин ты почему один поехал? — спросил вдруг Чимин, и его голос стал тише. — Ты рассказывал в машине. Про мотель в стиле «Игры престолов», про реку Лиффи… Но не сказал главного. — Чего? — насторожился Юнги. — Зачем ты туда полетел. Не для работы же, но ты никогда не летаешь просто так. Юнги задумался. Провёл ладонью по лицу, потер переносицу. Можно было соврать. Можно было отшутиться. Но сегодня, в этой студии, под этим мягким светом, врать почему-то не хотелось. — Я думал, что смогу там написать что-то новое, — ответил он мягко. — Думал, что смена обстановки разблокирует что-то внутри. Но вместо этого я просто сидел на террасе и смотрел, как идёт дождь. Четыре дня. Подряд. — И что, так ничего и не написал? — Пак спросил недоверчиво. — Написал. Но не музыку. Написал письмо. Самому себе. О том, что я… — он запнулся, чувствуя, как Чимин смотрит на него в упор. — Что я устал быть сильным. Что иногда хочется, чтобы кто-то сказал: «Я справлюсь за тебя, а ты отдохни». Чимин ничего не ответил. Но его пальцы, лежащие на коленях, дрогнули. — А ты куда хочешь поехать? — спросил Юнги, меняя тему. Не потому, что испугался откровенности — просто не хотел давить. Не сегодня. — Когда появятся время и силы. Чимин долго молчал. Смотрел куда-то сквозь стену, сквозь этажи, сквозь тысячи километров. — В Исландию, — сказал он наконец. — Хочу увидеть северное сияние. И чтобы вокруг никого не было. Только я и небо. — Звучит как план, — Юнги кивнул, немного подумал, буквально мгновение. Нерешительно добавил: — Когда-нибудь мы съездим вместе, — прозвучало почти как вопрос, ненавязчивое предложение. Чимин усмехнулся — уже не ядовито, не колко, а грустно. Он будто хотел возразить, потому что секунду назад говорил, что хочет побыть там в одиночестве, но в последнюю секунду словно передумал, выдавая: — Обещаешь? — Обещаю, — мгновенно ответил Юнги. Они оба знали, что обещания — это просто слова. Но сейчас, в этой комнате, слова имели вес. — Ладно, — Чимин снова первым нарушил тишину, возвращаясь к реальности. Он потянулся, разминая шею, и кивнул в сторону пульта. — Давай уже. Послушаем. Юнги кивнул, пряча улыбку. Расслабился. Повернулся к пульту, потянулся к клавиатуре, вбивая несколько команд. На экране монитора высветился знакомый аудиофайл — «Like Crazy», версия 4.3, последняя запись. — Давай просто послушаем. Вместе, — предложил Мин, нажимая воспроизведение. Музыка заполнила студию. Синтезаторы, бас, голос Чимина — не тот, который пел на сцене, а другой, более тихий, более интимный. Юнги закрыл глаза, отдаваясь звуку. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, сидел человек, который написал эти слова. Который вложил в них свою боль. Который сейчас сидел, сжавшись в комок, и, кажется, вообще не дышал. Песня кончилась. В студии повисла тишина. — Ничего не изменилось, — тихо сказал Чимин. — Я слушаю её каждый день. Думаю, что пойму, чего не хватает, но… — он замолчал, дёрнул плечом. — Ничего. — Потому что ты слишком близко, — ответил Юнги, открывая глаза. — Нельзя рассмотреть картину, стоя вплотную к холсту. Нужно отойти. — «Полезное» наблюдение, — фыркнул Чимин. — И что ты предлагаешь? Отойти на шаг? На два? На десять? — Расслабиться, — сказал Юнги, поворачиваясь в кресле к нему лицом. — Перестать пытаться. Просто… Быть здесь. Ничего не ждать. Чимин посмотрел на него с подозрением. Но не возразил. Взгляд Юнги снова упал на гитару. Она стояла в углу, притягивая взгляд, словно ждала, когда её возьмут в руки. — Можно? — спросил он, кивнув в сторону инструмента. Чимин проследил за его взглядом. — Ты же умеешь, — не спросил, констатировал. — Не прикидывайся. Юнги усмехнулся — его никогда не могли раскусить так быстро, как это делал Чимин. Мин поднялся, подошёл к гитаре и бережно взял её за гриф. — Давно она у тебя? — спросил он, возвращаясь в кресло и устраивая инструмент на коленях. Пальцы сами легли на струны, проверяя строй. Немного расстроена, но терпимо. — Подарок, — Чимин пожал плечами. — На прошлый День Рождения. От кое-кого из хёнов, она не новая, памятная. — Дорогой подарок, — Юнги провёл большим пальцем по струнам, извлекая мягкий аккорд. Древесина отзывалась тёплым глубоким звуком. — Хорошая гитара. — Ты же знаешь, что не умею на ней играть, — тихо сказал Чимин. — Стоит, пылится. Иногда просто смотрю на неё и думаю: может, когда-нибудь найду время научиться. — Найди, — посоветовал Юнги, не поднимая глаз. — Музыка лечит. Даже когда кажется, что уже ничто не вылечит. Чимин ничего не ответил. — Сыграешь что-нибудь? — попросил он. В его голосе не было ни яда, ни усталости. Только тихая, почти детская просьба — и тень любопытства. Они все знали, что Юнги мульти-инструменталист, но слышали его живую игру редко. Слишком редко.

Limp Bizkit — Behind Blue Eyes

Юнги кивнул и начал перебирать струны. Сначала это были бесформенные пассажи — он разминал пальцы, привыкал к инструменту. Потом сам не заметил, как поймал мелодию. Какую-то старую, знакомую, которая жила где-то глубоко в памяти, всплывая в самые бессонные ночи. No one knows what it's like (Никто не знает, каково это,) To be the bad man (Быть плохим человеком,) To be the sad man (Быть печальным человеком) Behind blue eyes (За голубыми глазами) Он не пел. Просто играл, пальцы сами находили аккорды, струны отзывались мягким, чуть хрипловатым звуком. Гитара была хорошей — резонировала глубоко, заполняя студию музыкой, которая обволакивала, как тёплая вода. Юнги не смотрел на Чимина. Сосредоточился на грифе, на движении пальцев, на том, чтобы не сбиться. А если и сбивался — не страшно. Это была не запись, не выступление. Просто музыка для тишины. And no one knows what it's like (Никто не знает, каково это,) To be hated (Когда тебя ненавидят,) To be fated (Когда тебе суждено) To telling only lies (Говорить только ложь) Чимин слушал. Сначала сидел, поджав ноги, уставившись в одну точку на стене. Потом его плечи опустились, он выдохнул — медленно, будто избавляясь от чего-то тяжёлого, что сжимало грудную клетку. Пальцы, которые до этого теребили край толстовки, замерли. But my dreams (Но мои мечты) They aren't as empty (Не настолько пусты,) As my conscience seems to be (Как моя совесть) Музыка текла, и Юнги чувствовал, как напряжение покидает его собственное тело. Каждый аккорд, каждая нота стирала границу между «здесь и сейчас» и тем далёким временем, когда музыка была просто музыкой, а не работой, не обязательством, не способом заработать. I have hours, only lonely (Я постоянно одинок,) My love is vengeance (Моя любовь — месть,) That's never free (Не знающая покоя) — Почему именно эта песня? — тихо спросил Чимин. Голос его звучал приглушённо, будто издалека. — Не знаю, — честно ответил Юнги, не поднимая глаз. — Эта мелодия… Как старая фотография, которую носишь в кошельке, хотя уже не помнишь, кто на ней. Чимин замолчал. Юнги продолжал играть, и музыка лилась, растекаясь по студии, проникая в щели между аппаратурой, оседая на стенах, смешиваясь с запахом старого кофе и тишины. А потом Юнги почувствовал движение. Краем глаза увидел, как Чимин поднялся с дивана. Шаг. Ещё один. Мягкий, почти бесшумный, но от этого звука сердце пропустило удар. Пальцы на струнах дрогнули. — Не останавливайся, — прошептал Чимин, и Юнги послушался, хотя музыка вдруг стала другой — более напряжённой, более звенящей. Чимин опустился на колени, присел прямо перед креслом. Его лицо оказалось на одном уровне с лицом Юнги — слишком близко, слишком открыто, слишком честно. Глаза влажно блестели в полумраке, и в них больше не было защиты. Не было безразличия. Не было той колючей брони, которую он носил годами. Был просто Чимин. Уставший. Испуганный. Настоящий. — Чимин-а… — начал Юнги, будто заворожённый, но договорить не успел. Потому что Чимин медленно протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся грифа гитары. Пальцы скользнули по струнам, останавливая музыку. Тишина, которая наступила следом, была оглушающей. — Хватит, — прошептал Чимин, отставляя гитару в сторону, не разрывая зрительного контакта. Сердце колотилось где-то в ушах. Младший потянулся к Юнги. Это было похоже на падение в обморок — медленно, неотвратимо, без возможности остановиться. Чимин коснулся его лица ладонями — холодными, худыми и подрагивающими — затем прильнул губами к его губам. Кажется, они потянулись друг к другу одновременно, сложно сказать наверняка. Юнги не закрывал глаз, потому что боялся, что это сон, и если моргнуть — всё испарится. Не сопротивлялся. Не потому, что не хотел, а потому, что в голове вдруг стало абсолютно пусто. Ни одной мысли. Ни одного «правильно» или «неправильно». Только ощущение — чужие губы, холодные и сухие, Чимин пахнет кофе и чем-то сладким, и его ресницы щекочут щёки. Один из них выдохнул — они оба не поняли, кто именно. Руки Юнги сами поднялись, коснулись чиминовых плеч, скользнули выше, к тонкой шее, к волосам, влажным от недавнего душа. Поцелуй был неловким. Не кинематографичным. Слишком торопливым, в то же время гипнотическим, плавным, попутно слишком сбитым, с привкусом отчаяния, которое копилось годами. Чимин прикусил его нижнюю губу — случайно или намеренно, Юнги не понял. Но это была реальная, живая, невыдуманная боль, от которой в груди стало горячо. По рукам побежали мурашки. Пальцы тряслись, но Юнги не чувствовал. А потом Чимин сделал то, чего старший совсем не ожидал. Он переместился — одним плавным, почти кошачьим движением — и оказался у него на коленях, сверху, лицом к лицу. Толстовка сползла с плеча, открывая ключицу, и Юнги на секунду ослеп от этой бледной кожи в полумраке. Поцелуй продолжился. Теперь он был другим. Глубже. Настойчивее. Чимин вцепился пальцами в его одежду, притягивая ближе, и Юнги почувствовал, как теряет почву под ногами — хотя сидел в кресле и никуда не падал. Время растянулось на крупицы. Каждое движение — замедленное, тягучее, невозможное. Губы Чимина были уже не холодными — горячими, почти обжигающими. Он пах страхом и решимостью, отчаянием и чем-то таким, от чего у Юнги перехватило дыхание. Проигрыш из «Behind Blue Eyes» всё ещё звучал у него в голове — та самая партия, где гитара плачет, а ритм замирает, чтобы через секунду взорваться с новой силой. Вот так же замер и Юнги. И Чимин замер вместе с ним — на секунду, на выдох, на одно сердцебиение. А потом музыка в голове пошла на второй круг. И поцелуй стал ещё глубже, ещё ритмичнее. И руки Чимина скользнули ему в волосы. И Юнги забыл, как дышать. Он чувствовал всё: вес Чимина на своих бёдрах — слишком лёгкий, пугающе лёгкий; его пальцы, сжимающие пряди волос; его дыхание, сбившееся и горячее; его губы, которые двигались в каком-то странном, гипнотическом ритме — то отстраняясь, то возвращаясь, то замирая на мгновение, будто Чимин сам не верил, что это происходит. Юнги провёл ладонями по его спине — каждый позвонок можно было пересчитать безошибочно. Сердце сжалось от этой мысли, но он не позволил себе остановиться. Не сейчас. Не когда Чимин наконец перестал убегать. Они целовались так, будто за стенами студии ядерная зима, и это их последний день на Земле. Будто весь мир сузился до размеров этого кресла, этой комнаты, этого мгновения. Будто если они оторвутся друг от друга — всё исчезнет. И студия, и здание, и Сеул, и они сами. Чимин отстранился первым — но не резко, не с паникой. На пару сантиметров. Лоб коснулся лба. Глаза закрыты. Дыхание тяжелое, рваное. — Хён, — прошептал он, и голос его был таким тихим, таким потерянным, что у Юнги защемило в груди. — Что мы делаем? Юнги не ответил, потому что не знал. Затем наваждение спало. Чимин открыл глаза. В них больше не было гипноза — только ужас. Холодный, трезвый, неумолимый ужас. — Нет, — выдохнул он. — Нет. Нет… Нет! Что мы наделали? Он сполз с колен Юнги так резко, будто обжёгся. Отшатнулся, упал на пятую точку, задел локтем гитару — та жалобно звякнула струнами. Мин замер, не двигаясь. Его губы горели — там, где их только что касались чужие. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, щёки горели. Чимин закрыл лицо руками. Его плечи тряслись — то ли от слёз, то ли от озноба, то ли от всего сразу. Он что-то бормотал, неразборчиво, сбивчиво: — Я не это имел в виду… Я не хотел… Зачем ты вообще ответил… Что мы… — Чимин-а, — Юнги сделал осторожное движение, протянул руку. — Всё в порядке. Ничего страшного не случилось. — Не в порядке! — голос Чимина сорвался на крик. Он отнял ладони от лица — глаза красные, на щеках влажные дорожки. — Всё не в порядке! Ты не должен был… Мы не должны были… — Посмотри на меня, — тихо сказал Юнги, не приближаясь и придерживая ладони навесу в успокаивающем жесте. — Просто посмотри. Чимин поднял на него взгляд — и в этом взгляде было столько боли, что у Юнги перехватило дыхание. Пак смотрел на него так, будто перед ним был не человек, а приговор. — Это ошибка, — прошептал Чимин. — Ошибка. Я не должен был… — Не надо, — попробовал остановить его Юнги, но Чимин уже поднялся на ноги, пошатываясь. — Не подходи, — его голос превратился в хрип, когда Юнги сделал шаг вперёд. — Не надо. Пожалуйста, хён… — Чимин, остановись. Давай просто поговорим, — ком встал в горле, было больно глотать. — Нет! Крик вырвался из груди Пака, такой резкий, громкий, в котором было всё: боль, страх, ненависть к себе. Он развернулся, врезался плечом в косяк, нашарил ручку двери. Юнги бросился за ним, успел схватить за руку — тонкую, ледяную, дрожающую. — Пусти, — прошипел Чимин, дёрнувшись. — Я не могу. Ты не в том состоянии, чтобы оставаться одн… — Убери руки! Чимин вырвался — резко, почти агрессивно, с силой, которой Юнги не ожидал от такого обессиленного тела — и вылетел в коридор. Его кроссовки зашаркали по серому линолеуму, удаляясь. Где-то вдалеке звякнул лифт, а Юнги остался стоять на пороге. В одной руке — пустота. В груди — больно и пусто. Он смотрел в конец коридора, где уже никого не было. Тишина. Такая тишина, от которой закладывает уши. Где-то далеко всё ещё играла чужая музыка — тот самый бас, который он слышал, когда только вошёл в здание. Равнодушный. Не знающий. Юнги вернулся в студию. Медленно, словно ему было за пятьдесят, а не тридцать. Опустился на диван — туда, где минуту назад сидел Чимин. Подушка ещё хранила тепло его тела. Юнги провёл ладонью по ткани, чувствуя, как сводит пальцы. Гитара валялась на полу, струны на ней ещё вибрировали, издавая едва слышный печальный звук. Юнги поднял инструмент, аккуратно вернул на место. Потом сел обратно, уронил голову в ладони и замер. Телефон в кармане завибрировал — уведомление. Юнги достал его, открыл чат с Чимином. Написал: «Вернись». Стёр. «Это не ошибка». Стёр. «Пожалуйста». И это стёр. Положил телефон на столик, рядом с раскрытой тетрадью. Взгляд упал на строчки, написанные чиминовым почерком: «Я хочу быть хорошим. Но я не знаю, как это — быть хорошим. Я умею только быть удобным». Юнги закрыл тетрадь. Встал. Выключил подсветку над пультом, потом лампочки на аппаратуре. Студия погрузилась в темноту, только экран монитора ещё светился бледно-голубым — там, где завис аудиофайл «Like Crazy». Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь. Вдохнул. Выдохнул. Лифт не вызвал — пошёл пешком по лестнице. Ступенька за ступенькой, этаж за этажом. Тишина, только собственное дыхание и шаги, гулко отдающиеся в бетонной клетке. На подземной парковке Юнги сел в машину, но не завёл двигатель. Просто сидел, глядя на пустое место рядом — туда, где сегодня должна была стоять машина Чимина. Её не было. Пахло кофе, старой бумагой и, совсем чуть-чуть, сладким паром — отголоском, который остался на его губах. Юнги закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Он не знал, что будет завтра. Не знал, заговорит ли с ним Чимин. Не знал, сможет ли он сам посмотреть ему в глаза. Он знал только одно: поцелуй случился. Это нельзя отменить, нельзя стереть, нельзя сделать вид, что ничего не было. И от этого знания было одновременно легче и в сотню раз тяжелее.