До костей

Прошло четыре дня. Юнги перестал считать после второго. Просыпаться, проверять телефон — пусто. Чимин не писал. Не звонил. Не приходил. В их редких пересечениях в коридорах здания младший вежливо кивал, отвечал односложно на приветствия и тут же находил причину уйти. Не смотрел в глаза. Ни разу за четыре дня. Юнги тоже не писал. Не потому, что не хотел. Потому что не знал, что сказать. «Как ты?» — глупость, от которой Чимин закатит глаза. «Давай поговорим» — навязчивость, которую он не заслужил. «Тот поцелуй…» — а что дальше? Что Юнги сам думал об этом? Он не знал. Знал только, что губы до сих пор помнят чужое тепло. По ночам он просыпался и долго смотрел в потолок, слушая, как тихо в пустой квартире. Тишина была плотной, почти осязаемой. Она давила на уши, и от этого давления хотелось кричать. Обычный день. Обычная работа. Обычная жизнь, в которую вклеили чужой поцелуй, как криво вырезанную фотографию в семейный альбом. Фотографию, которая не подходит ни по цвету, ни по размеру, ни по смыслу. Но вырезать её обратно уже нельзя — останется дырка. Коридоры корпорации HYBE в обеденное время были пустыми. Большинство сотрудников разошлись по кафетериям или комнатам отдыха. Свет горел через один, и от этого коридоры казались длиннее, а тени на стенах — гуще. Где-то далеко, этажами выше, всё так же играла чужая музыка — ритмичная, незнакомая, равнодушная. Юнги шёл медленно, не торопясь. В руке он сжимал пустую бутылку из-под витаминной воды. Пластик сминался под пальцами, в голове было пусто. Не спокойно, нет. Тягучая, вязкая пустота, которая хуже любой боли. Боль хотя бы понятна. А эта пустота просто была. Она заполняла грудную клетку, мешала дышать, делала каждый шаг усилием. Он завернул за угол, к служебной зоне, где стояли мусорные контейнеры. И замер. Чимин стоял к нему спиной. На нём была та же серая толстовка, что и в студии, и свободные чёрные штаны. Он не слышал шагов. Или делал вид, что не слышит. Его движения были отточенными, привычными, почти механическими. Пак открывал пластиковые контейнеры один за другим, проверял содержимое и выбрасывал. Целые, нетронутые, полные еды. Рис. Овощи. Какое-то мясо. Суп в герметичной упаковке. Всё улетало в бак с глухим неприятным звуком. Юнги смотрел, как контейнер за контейнером отправляется в мусор. На некоторых были наклейки — заказ из кафетерия, имя получателя: «Пак Чимин». Еда, которую кто-то из персонала заказал для него. Которую он не ел. Вероятно, никогда и не собирался есть. Просто делал вид. Создавал видимость, чтобы никто не задавал вопросов. В груди что-то сжалось. Не сердце — что-то глубже, там, где боль не имеет названия. Вот и память услужливо, безжалостно вытащила картинку. Такую же, но старую. Полтора года назад. Тоже коридор, только в старом здании лейбла. Тоже мусорные контейнеры. Тоже Чимин, который оглядывается по сторонам и быстро, нервно выкидывает контейнеры. А Юнги стоял тогда в двадцати шагах. Видел всё. Подумал: «Диета, наверное. Перед съёмками. Ещё и меня стесняется». Он прошёл мимо. Не спросил. Не остановился. Не сказал: «Эй, что ты делаешь?» Старший прошёл мимо, потому что не хотел лезть не в своё дело. Потому что Чимин взрослый человек. Потому что сам разберётся. Потому что у Юнги была своя жизнь, своя усталость, свои проблемы. И чужая боль казалась чем-то далёким, необязательным, тем, что можно отложить на потом. Вот только «потом» не наступило. Между ними не было громкой ссоры. Не было предательства. Не было момента «до» и «после». Они просто перестали смотреть друг на друга. Он — потому что работал, уставал, думал, что Чимин сам справится. Чимин — потому что перестал верить, что кто-то вообще смотрит. Пустота образовалась не в один день. Она накапливалась по крупицам: сообщение без ответа, пропущенный звонок, ужин, на который Чимин не пришёл, и Юнги не спросил почему. «Занят» — подумал он тогда. «Устал». «У него своя жизнь». У Чимина действительно была своя жизнь. И в этой жизни не было места тому, кто проходил мимо, когда его просили — молча, одними глазами — остановиться. Юнги сжал бутылку так, что пластик громко хрустнул. Звук разнёсся по тихому коридору, и Чимин вздрогнул, обернулся. Встретились глазами. В чиминовом взгляде мелькнул панический страх. Настоящий, животный страх, какой бывает лишь когда застают за чем-то постыдным. Когда нет возможности сбежать, нет возможности спрятать то, что он делает. Только стоять и смотреть, как чужой человек наблюдает за твоим падением. — Хён, — выдохнул Чимин. Голос сел, сорвался на шёпот. Он посмотрел на свои руки, потом на открытые контейнеры, потом снова на Юнги. Лицо Чимина менялось на глазах. Страх уходил, сменялся злостью. Знакомой, колючей, защитной злостью, которую он надевал как броню. — Ты что здесь делаешь? — Я… — Юнги перевёл взгляд на контейнеры, потом снова на Чимина. Ком в горле мешал говорить. — Я видел. Раньше. Полтора года назад. Ты тогда тоже… — Замолчи, — Чимин не кричал. Голос был тихим, но в этой тишине было больше яда, чем в любом крике. — Замолчи, пожалуйста. Не надо. — Почему ты не сказал? — спросил Юнги. Он сделал шаг вперёд. Кроссовки тихо скрипнули по полу. — Почему я не спросил? Чимин усмехнулся. Горько, надрывно, так, что эта усмешка, казалось, причиняла ему боль. — А какой был смысл? Ты бы посмотрел на меня своими жалостливыми глазами. Сказал бы «это нездорово» и пошёл дальше. Как и всегда. Он отвернулся. Быстро закинул оставшиеся контейнеры в бак. Его руки дрожали. Юнги видел эту дрожь — мелкую, нервную, которую невозможно контролировать. — Чимин-а, подожди… — Не подходи ко мне. Чимин выпрямился, повернулся к нему лицом. Глаза блестели — то ли от слёз, то ли от злости. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Не прикасайся ко мне. Не смотри на меня. Делай вид, что ничего не было, что ничего не видел. Ты это умеешь. Он развернулся на пятках и почти побежал к выходу. Дверь хлопнула с такой силой, что бетонные стены, казалось, пошатнулись. Юнги остался стоять у мусорных баков. Среди смешанных запахов еды и дешёвого освежителя воздуха. В руке всё ещё была пустая бутылка. Он так и не выбросил её. Юнги не помнил, как дошёл до комнаты отдыха. Ноги несли сами, голова отключилась, оставив только одно желание — сесть, закрыть глаза и не видеть никого. Хотя бы пять минут. Хотя бы одну. В комнате отдыха было пусто. Увлажнитель воздуха тихо шипел на столике, разгоняя влажный пар. Свет горел ровный, не раздражающий. Окна выходили во внутренний двор, где росли чахлые декоративные деревья и никогда не было солнца. Юнги опустился на диван, уронил голову на спинку и закрыл глаза. Внутри всё дрожало. Не от страха. От бессилия. Дверь открылась. — Хён? Ты как? Тэхён зашёл, прикрыл за собой дверь. Волосы, выкрашенные в пепельный блонд, были влажными — видимо, только что из душа. Он выглядел расслабленным, но в голосе чувствовалось напряжение, которое он пытался скрыть. — Ты чего здесь? Все уже разошлись на сегодня, — отметил младший, поджимая губы. — Отдыхаю, — коротко ответил Юнги, не открывая глаз. Тэхён опустился на соседний диван. Юнги слышал, как скрипнула обивка под его весом, как он вытянул ноги, закинул руки за голову. Тишина. Только шипение увлажнителя и далёкий, едва уловимый гул вентиляции. — У тебя вид такой, будто ты давно не спал, — Тэхён усмехнулся. — Рабочие моменты? Или опять Намджун-хён заставил тебя слушать его демки? Юнги усмехнулся уголками губ, не открывая глаз. — В прошлый раз я провёл в его студии три часа, — сказал он. — Три часа, Тэхён-а. Он переключал между двумя версиями припева и не мог выбрать. — О, я знаю эту его привычку зацикливаться, — Тэхён рассмеялся — коротко, горлом. — Он мне свою песню на днях прислал. Текст, голосовые заметки, три варианта аранжировки. Я сказал: «Хён, я певец, а не звукорежиссёр». А он обиделся. — Он всегда обижается, — вздохнул Юнги. Тишина. Тэхён помолчал, поразмыслил, видимо, думая, о чем ещё можно поболтать, затем снова начал говорить, и в его голосе появилась та неуверенность, которая бывает, когда человек хочет спросить о чём-то важном, но боится показаться навязчивым. — Слушай, хён. Ты же слышал сольный материал Чимина? Юнги открыл глаза. Потолок был белым, с мелкими трещинами в углах. Он смотрел на них, но не видел. — Слышал, — ответил он осторожно. — И как тебе? — Тэхён приподнялся на локтях, повернул голову в его сторону. — Он мне ничего не показывает, говорит, ещё не готово. А я переживаю. Сам знаешь, как он к себе относится. Вдруг ему кажется, что всё плохо, а на самом деле… — Там есть несколько сильных треков, — сказал Юнги. Голос звучал ровно, но внутри что-то дрогнуло. Ему не хотелось говорить о Чимине. Но и молчать было нельзя — Тэхён ведь ждал. — «Like Crazy» особенно. Он много в неё вложил. Слышно. — Правда? — Тэхён выдохнул с облегчением, откинулся обратно на диван. — А то я боялся, что он опять себя накручивает. Он же у нас перфекционист. Если что-то не идеально — для него катастрофа. Юнги кивнул. Он знал. Он знал это слишком хорошо. — Но в последнее время он какой-то другой стал, — продолжал Тэхён рассуждать, глядя в потолок. — Более живой, что ли. Раньше всё время уставший был, а сейчас… Не знаю. Может, потому что альбомом занимается, может, ещё что… Он помолчал, потом добавил, будто вспомнив что-то незначительное: — Он с Джексоном Ваном последнее время много общается. Тот, кажется, очень заинтересован в нём, приглашал даже куда-то. Чимин говорил. Не знаю, согласился или нет, но Чимин действительно оживился. Наверное, новое общение на него так влияет, — тараторил младший, и в этом явно не было каких-то злых намерений. Юнги почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Не боль. Не ревность. Что-то более тупое, тяжёлое, чему он не хотел подбирать название. Как будто внутри завязали узел — не туго, но так, что дышать стало труднее. — Возможно, — сказал он. Голос не дрогнул. Он сам не знал, как это у него получилось. — Ты как, нормально? — Тэхён повернул голову, взглянул на него. — Бледный какой-то. — Устал, — ответил Юнги. — Рабочее. — Ладно, — Тэхён поднялся, потянулся, хрустнув позвоночником. — Пойду, мне ещё работать. Если увидишь Чимин-и, скажи ему, что я жду демки. А то он обещал, но так и не скинул. Юнги кивнул, не открывая глаз. Тэхён вышел. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно. Увлажнитель воздуха продолжал шипеть, разгоняя влажный пар. А Юнги сидел неподвижно и смотрел в одну точку на противоположной стене. «Джексон заинтересован». Два слова. Тэхён сказал их так легко, будто речь шла о погоде или о том, что на ужин заказать. А для Юнги это было как удар под дых. Незаслуженный. Несправедливый. Но от этого не менее болезненный. Мин не имел права ревновать. Не имел права злиться. Он сам оттолкнул Чимина. Сам прошёл мимо. Сам выбрал комфорт вместо боли — своей и чужой. Но узел в груди не развязывался, а лишь затягивался сильнее.

***

Phantogram — When I'm Small

Чимин сидел на диване в гостиной своей квартиры. Диван был огромным, из мягкой итальянской кожи цвета тёмного шоколада, с множеством подушек, которые он небрежно раскидывал, когда садился. Ноги поджаты под себя, руки обхватывают колени. Взгляд упирался в противоположную стену — там, где на тонких панелях из светлого дуба висела большая плазма. Экран был чёрным. Чимин не включал телевизор уже несколько дней. В квартире было тихо. Окна от пола до потолка выходили на ночной Каннам, но плотные шторы из серого бархата были задёрнуты. Только тонкая полоска света пробивалась снизу, оставляя на паркете бледную золотистую дорожку. Пол был тёплым, с подогревом. Чимин чувствовал это сквозь носки, но тепло не проникало внутрь. Оно оставалось снаружи, как всё в этой квартире — красивое, дорогое, бессмысленное. На журнальном столике из чёрного стекла стояла пустая чашка. Кофе выпит ещё утром, на дне засохли коричневые разводы. Рядом лежал пульт, разрядившиеся аирподсы без чехла и маленькая нефритовая черепашка — подарок Тэхёна с прошлого Дня Рождения. Чимин провёл пальцем по её гладкой спинке, но не сдвинул. В углу гостиной, рядом с высоким фикусом в кадке, стояла стойка для микрофона. Чимин притащил её сюда на прошлой неделе, когда пытался записать вокал для демки. Не получилось. Не та акустика. Не то настроение. Стойка так и осталась стоять, напоминая о том, что даже дома он не может спрятаться от работы. Над фикусом висела картина — подарок от агентства, абстракция в серо-голубых тонах. Чимин её не выбирал. Она просто была здесь, как и всё остальное. Красивая, дорогая, чужая. Он смотрел на неё, но не видел. Внутри было пусто. Не больно. Именно пусто. Будто кто-то пришёл и выскреб всё содержимое ложкой. Тишина давила. Идеальная тишина, за которую он заплатил огромные деньги. Сейчас она казалась ему насмешкой. Чимин потянулся за гарнитурой, лежащей между многочисленными подушками, — дорогими наушниками с шейным ободком и идеальным шумоподавлением — надел их, включил музыку и закрыл глаза. Звук заполнил уши, отрезая от внешнего мира. Вокал Сары Бартель — прозрачный, отстранённый, как голос с того берега. Бас пульсировал где-то глубоко, в основании черепа, синтезаторы расползались тёплыми волнами, создавая ощущение, что комната медленно вращается вокруг него. Чимин откинул голову на спинку дивана, прикрыл глаза. В темноте за веками музыка рисовала образы: пустые коридоры, лица, которые он не мог разобрать, себя — маленького, теряющегося в толпе. Песня была о том, как стать невидимым. Или слишком заметным. Он не мог понять. Он просто чувствовал. «Am I still alive, or has the light gone black?» «Жив ли я ещё, или свет уже погас?» — строчка ударила куда-то под рёбра. Чимин сжал пальцы на коленях, впиваясь ногтями в ткань штанов. Ему хотелось стать маленьким. Настолько маленьким, чтобы исчезнуть. Чтобы никто не смотрел. Чтобы никто не ждал. Чтобы никто не говорил «я волнуюсь». «I'd rather die than to be with you» «Я лучше умру, чем буду с тобой». Он не знал, с кем именно — с Юнги, с самим собой, с инородным шёпотом в голове, который каждый день шептал, что он недостаточно хорош. С голодом, который стал единственным понятным чувством. С тишиной в пустой квартире. Музыка нарастала, пульсировала, заставляла сердце биться в такт. А потом пошла на спад, затихая, растворяясь. Чимин не убирал наушники. Слушал, как замирает последняя нота, как тишина снова заполняет пространство. И в этой тишине телефон завибрировал. На экране высветилось уведомление. Чимин снял гарнитуру, надел обратно на шею, как ожерелье, и взял телефон в руки. «Привет, Очарование. Чем занят?» Это было сообщение от Джексона. Чимин усмехнулся. «Очарование». Если бы Джексон знал, как Пак совсем недавно стоял на коленях перед унитазом, опустошая желудок, то не стал бы так писать. Он бы отвернулся. Как Юнги. Как все. Он не ответил. Через минуту пришло ещё одно сообщение. «Я в Сеуле. На неделю. Может, увидимся?» Чимин смотрел на экран. Свет от телефона падал на его лицо, выхватывая из темноты усталые глаза, опущенные уголки губ. Джексон был лёгким. Весёлым. Он не знал про РПП, не знал про поцелуи в студиях, не знал про мусорные контейнеры и панические атаки из-за еды. С ним можно было просто болтать. Смеяться. Пить кофе и не думать о том, как Юнги смотрел на него сегодня. С болью. С виной. С чем-то ещё, что Чимин не хотел распознавать. Телефон зазвонил. На экране высветилось имя Джексона. Чимин колебался секунду. Пальцы дрожали, когда он провёл по экрану, принимая вызов. — Я уж думал, ты меня игнорируешь, — голос парня звучал тепло, с лёгкой хрипотцой. В нём было что-то уютное, как старое одеяло, в которое можно закутаться. — Добрый вечер, Пак Чимин. — Добрый вечер, — Чимин откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. В темноте голос Джексона казался ближе, чем на самом деле. — Я не игнорирую. Просто думал. — О чём? — О всяком. О работе. О… — он запнулся. О том, как Юнги смотрел на него. О контейнерах с едой. О том, что он никогда не сможет стать нормальным. — О том, как устал. — Знакомая история, — Джексон усмехнулся. Чимин представил его улыбку — широкую, открытую, с ямочками на щеках. — Я тоже устаю. Но потом вспоминаю, что где-то в этом мире есть человек, который ждёт моих сообщений, и становится легче. — И кто этот человек? — спросил Чимин. Уголки его губ сами собой поднялись. Он не заметил, как это произошло. — Не поверишь, — голос Джексона стал ниже, почти мурлыкающим. Чимин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Он сейчас со мной говорит. Тепло разлилось по щекам. Чимин прикусил губу, чтобы не улыбнуться слишком широко. Он не был наивным мальчишкой. Он понимал, что это флирт. Открытый, прямой, без намёков и подтекстов. Джексон не играл в загадки. Он просто говорил то, о чём думал. — Ты всегда такой смелый? — спросил Чимин. Он старался, чтобы голос звучал ровно, но в горле пересохло. — Только когда знаю, что мне ответят, — пауза. Чимин слышал, как Джексон дышит в трубку. Ровно, спокойно. — Или когда очень хочется рискнуть. Они проговорили почти час. Джексон рассказывал о новом туре, о том, как потерял багаж в аэропорту и пришлось выступать в чужой одежде. Чимин смеялся — настоящим, не наигранным смехом. Он забывался. Был просто Чимином. Просто человеком, который разговаривает с другом. Без масок. Без попыток казаться лучше, чем он есть. Джексон говорил о музыке, о том, как написал новую песню, но никому не показывает, потому что боится критики. «Первый раз такое», — признался он. «Со мной поделись», — попросил Чимин. «При встрече», — ответил Джексон, и это «при встрече» повисло в воздухе обещанием. Чимин слушал его голос и чувствовал, как внутри — там, где была пустота — медленно распускается что-то тёплое. Не любовь. Даже не симпатия. Просто ощущение, что кто-то хочет быть рядом. Без условий. Без «я волнуюсь за тебя». Без «ты должен поесть». Просто рядом, потому что ты ему нравишься. — Слушай, — Джексон сделал паузу. В трубке стало тихо, только лёгкое потрескивание связи. — Завтра вечером я свободен. И ты свободен. Давай сходим куда-нибудь. На ужин. Или в бар. Куда захочешь, — казалось, парень немного замешкался, но через мгновение собрался с духом и снова стал уверенным. Чимин замер. Сердце забилось быстрее. Пальцы сжали телефон так сильно, что экран задрожал. — Я не знаю… — Это не свидание, если ты боишься этого слова, — голос Джексона был мягким, почти нежным. — Просто два человека, которые рады друг друга видеть. Без обязательств. Без ожиданий. Чимин закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возник Юнги. Его лицо у мусорных баков. Боль в глазах. Вина. И тишина, которая накрывает с головой, когда остаёшься один в пустой квартире с высокими потолками и толстыми стенами. Ему нужно было отвлечься. Ему нужен был кто-то, кто не будет смотреть на него так. Не будет видеть в нём сломанного, больного, неудобного. — Хорошо, — выдохнул Пак будто с облегчением. — Давай. — Отлично! — голос Джексона стал почти мальчишеским, радостным. — Я заеду за тобой после восьми. Пришли адрес. — Не адрес, — Чимин замялся. — Встретимся в городе. Я не хочу… — Понимаю, — Джексон не стал спрашивать почему. Это было щедро — не спрашивать. — Скину локацию. Спокойной ночи, Чимин-а. — Спокойной ночи. Вызов быстро сброшен. Телефон выпал из рук, приземлился на диван и засветился в последний раз, прежде чем экран потух. Чимин смотрел в потолок. Там, наверху, не было звёзд — только белая краска и тени от люстры. Внутри медленно, робко распускалось что-то тёплое. Он боялся этого тепла. Боялся, что оно исчезнет, как только наступит завтра. Боялся, что Джексон посмотрит на него и увидит то, что видят все. Увидит и отвернётся. Но сейчас, в этой минуте, Чимин позволил себе просто чувствовать. Без анализа, без страха, без вины. Просто чувствовать, что кто-то хочет быть рядом. И этого было достаточно. Юнги сидел в машине на подземной парковке. Тот же уровень, то же место, где несколько дней назад они разговаривали после кафе. Тогда Чимин впервые попросил о помощи. Тогда они впервые за долгое время посмотрели друг на друга без защиты. Без масок. Без привычных «нормально» и «всё в порядке». Сейчас он сидел один. Вокруг были чужие машины, бетонные стены, тусклый свет ламп. Вентиляция гудела ровно, монотонно, как колыбельная для уставшей после долгого рабочего дня техники. В руке Юнги держал телефон. На экране светился чат с Чимином. Последнее сообщение — то самое. «Увидимся?» «Где?» Юнги набрал: «Мне жаль. Не за поцелуй. За то, что я прошёл мимо. Тогда. И много раз после». Посмотрел на текст. Слишком прямо. Слишком голо. Стёр. «Я всё знал и ничего не сделал. Прости меня». Снова стёр. «Давай встретимся. Просто поговорить. Без гитар. Без песен». И это стёр. Пальцы замерли над экраном. Тишина в машине была плотной, давящей. Он слышал, как бьётся сердце. Медленно, тяжело, как колокол на похоронах. Будто хоронили то, что даже не успело родиться. Юнги положил телефон на пассажирское сиденье. Туда, где в тот вечер сидел Чимин. Обивка сиденья ещё хранила запах его приторного вишнёвого парфюма. Или это только мерещилось? Мин завёл двигатель. Мотор ожил, загудел ровно, привычно. Юнги выехал с парковки, поднялся на уровень земли и остановился перед шлагбаумом. Дождь кончился. Небо над Сеулом было чистым, усыпанным звёздами, которых почти не видно из-за городских огней. Но они были. Где-то там, высоко. Просто никто не смотрел. Юнги пялился на дорогу, но ничего не видел. Перед глазами стоял Чимин. Его руки, дрожащие у мусорных контейнеров. Его глаза, полные страха и злости. Его голос: «Делай вид, что ничего не было, что ничего не видел. Ты это умеешь». Юнги потерял Чимина задолго до того, как понял это. Потерял в тот самый момент, когда решил не вмешиваться. Когда выбрал комфорт вместо беспокойства. Когда прошёл мимо, потому что так было проще. И теперь, когда он наконец захотел что-то сделать, возможно, было уже слишком поздно?