До костей

Студия Юнги пахла пылью, старым кофе и чем-то ещё, неуловимым — возможно, страхом. Или предвкушением. На мониторе горел сведённый трек, готовый к отправке. Ещё один. Альбом медленно обретал форму, как единое сооружение: кирпич за кирпичом, ночь за ночью. Юнги снял наушники, потёр переносицу. В ушах всё ещё пульсировал бит, который он крутил последние три часа. Бас оседал где-то в позвоночнике, напоминая о себе глухой вибрацией и лёгким волнением. Он потянулся за остывшим стаканчиком кофе и задел мышку от ноутбука. Экран моргнул, открылась папка с семплами — старыми записями, которые он собирал годами. Где-то между гитарными переборами и полевыми шумами Сеула затесался один файл. Без названия. Только дата: 15.10.2022. Юнги колебался секунду. Потом нажал воспроизведение. Сначала он не понял, что это. Шум стадиона, тысячи голосов, слитых в один гул. Потом — его собственный голос, разогревающий толпу. А потом — Чимин. «Моё сердце так бьётся», — произнёс младший на записи. Голос был живым, тёплым, с лёгкой дрожью в конце фразы. «Но мне странно, что я привёл вас в свой город. Пусан — это дом. А вы — моя семья». Семья. Юнги откинулся в кресле, закрыл глаза. Память вытащила картинку — не резкую, а мягкую, как старая фотография, которую долго носили в кармане. За кулисами стадиона в Пусане было шумно. Слишком много людей, слишком много голосов, слишком много всего. Техники проверяли мониторы, стилисты в последний раз поправляли костюмы, менеджеры сновали с рациями, сверяясь с таймингом. За пару часов до выхода напряжение висело в воздухе плотной, почти осязаемой пеленой. Пахло гримом — сладковатым, приторным, смешанным с потом и дешёвым кофе из автомата в коридоре. Где-то громко засмеялись, где-то кто-то поругался. Металлические лестницы гудели под ногами бесконечно снующих людей. Это был их первый концерт после объявления о перерыве в групповой деятельности. Не официальный — скорее, пауза, которую никто не называл своими именами. «Время для сольных проектов», «период переосмысления», «заслуженный отдых», «подготовка к службе в армии». Все эти слова звучали правильно, но внутри каждого из семерых жило одно и то же: невысказанное «а вдруг это навсегда?». Юнги сидел на раскладном стуле в углу гримёрки, сжимая в руках стакан с водой. Лёд давно растаял, вода стала тёплой и невкусной, но Мин не замечал этого. Он смотрел на остальных. Намджун стоял у окна, отвернувшись ото всех, и что-то быстро печатал в телефоне. Его плечи были напряжены — Юнги знал эту позу. Так Намджун прятал волнение, когда ему нужно было держать лицо. Он был лидером даже здесь, в этой тихой комнате за час до выхода. На нём ответственности всегда было больше, чем на любом из них. Если кто-то сорвётся — спросят с него. Перед выходом он сказал коротко: «Ребята, это не последний концерт». Но в его голосе не было уверенности. И все это слышали. Сокджин сидел на диване, накинув на плечи огромный кардиган, и медленно жевал рисовый пирожок. Он выглядел спокойным, но Юнги заметил, как его пальцы дрожат, когда он подносит еду ко рту. Сокджин всегда так делал перед важными концертами — перекусывал, чтобы успокоить нервы, хотя сам говорил, что это просто привычка, как маленький ритуал. Сегодня он съел уже три пирожка. Это было красноречивее любых слов. Хосок и Чонгук репетировали связку в углу, шёпотом считая такты. Чонгук был собран, почти суров — в последнее время он стал таким. Взрослел. В его движениях появилась та жёсткая, мужская пластика, которой раньше не было. Хосок, наоборот, улыбался, но улыбка не доходила до глаз, как это было всегда. Он тоже чувствовал этот груз. Они все чувствовали. Тэхён сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и слушал музыку в наушниках. Его глаза были закрыты, губы что-то беззвучно шептали — слова песни или, может быть, молитву. Рядом с ним лежал смятый платок, которым он вытирал пот со лба. Юнги не знал, молится ли Тэхён. Но выглядело это именно так. И Чимин. Чимин метался по комнате, как заведённый. Он уже трижды проверил свою гарнитуру, дважды перешнуровал кроссовки и один раз успел поссориться с ассистентом из-за того, что тот не так положил его полотенце. Чимин нервничал сильнее всех. И это было заметно. Юнги смотрел, как тот подходит к зеркалу, поправляет причёску, отводит волосы со лба. Замирает. Смотрит на своё отражение — и в этом взгляде мелькает что-то тёмное, неуверенное. Чимин мнёт в руках край сиреневой толстовки, потом одёргивает себя, расправляет плечи. Пытается принять ту самую позу — уверенную, расслабленную, сценическую. Но у него не получается. — Чимин-а, — позвал Юнги. Чимин обернулся. В его глазах плескалась паника, которую он пытался скрыть за деловой озабоченностью. — Иди сюда. Чимин подошёл, опустился на корточки рядом со стулом. Юнги отставил стакан с водой и посмотрел на него. Вблизи дрожь была видна ещё отчётливее — мелкая, нервная, как у человека, который слишком долго сдерживался. — Дыши, — сказал Юнги. — Я дышу. — Нет. Ты забываешь выдыхать. Чимин замер. Потом медленно выдохнул. Потом вдохнул. Ещё раз. Плечи чуть опустились. — Всё будет хорошо, — сказал Юнги. Он не знал, правда ли это, но Чимину нужно было это услышать. — Откуда ты знаешь? — прошептал Пак. — Не знаю. Но мы вместе. Это всегда срабатывало. Чимин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — благодарность, удивление, может быть, сожаление. Юнги не успел разобрать. Он отвернулся первым — сделал вид, что поправляет ремешок на часах. Не потому, что ему было стыдно. Потому что если бы он смотрел ещё секунду, то сказал бы что-то, чего не следовало говорить. — Ребята, десять минут! — крикнул менеджер из коридора. — Пора. Комната ожила. Чимин поднялся с корточек, но перед тем, как уйти, посмотрел на Юнги. В глазах всё ещё плескалась тревога, но уже не такая острая. — Не опозорься, — хмыкнул Юнги. — Город же твой. Чимин усмехнулся, тряхнул головой, напряжение заметно спало. — Ты за нас двоих отдувайся, хён, — и выбежал из помещения. А Юнги остался сидеть на раскладном стуле, провожая его взглядом, и думал о том, что этот разговор — самый обычный, самый живой, самый правильный — он запомнит надолго. Может быть, навсегда. Платформа, поднимающая их на сцену, была тесной. Семь человек, втиснутых в маленькое пространство, плечом к плечу. Юнги чувствовал, как дрожит металл под ногами. Как гудит гидравлика. Как за тонкой стенкой уже ревёт стадион — сорок тысяч голосов, слитых в один непрерывный гул. Чимин стоял рядом. Их плечи касались. Юнги видел, как Пак сжимает свой золотой микрофон, цвет для которого выбирал сам, как и остальные мемберы. Золотой указывал на большие цели и готовность постоянно работать над собой, чтобы достичь всего. Мин видел, как грудная клетка младшего вздымается слишком часто. Видел, как он зажмурился на секунду, прошептал что-то одними губами. — Эй, — тихо сказал Юнги. У них пара секунд. Чимин открыл глаза, повернул голову. — Это Пусан. Твой город. Они твои. Чимин выдохнул. Кивнул. Счёт пошёл на секунды. Три. Два. Один! Платформа взлетела. Свет ударил в лицо, ослепляя на мгновение. Тысячи голосов обрушились сверху, как океанская волна. Запах озона от пиротехники смешался с парфюмом и потом. Юнги сделал шаг вперёд, нащупывая свою метку на сцене. Рядом, в полуметре, Чимин уже улыбался — той ослепительной улыбкой, которую он надевал, как броню. Но Юнги знал. Он видел, как дрожали его пальцы на микрофоне. Как напряглись плечи. Как он переступил с ноги на ногу, прежде чем взять первый аккорд. А потом началась музыка, Чимин преобразился. Страх исчез, сменился чистым, живым электричеством. Он танцевал так, будто рождён для этого. Ведь так и было… Будто этот стадион, этот город, этот вечер — всё было создано только для него. В момент, когда Чимин пел «Ma City» — свой Пусан, свой дом — Юнги смотрел на него и не мог отвести глаз. Как это было красиво, полностью обезоруживало и выбивало из лёгких кислород. Любой, кто видел это, влюблялся в одно мгновение. Мин знал, что потом будет перерыв. Всё изменится. Что они, возможно, никогда больше не выйдут на эту сцену все вместе, или даже если выйдут, то всё равно не поймают именно такое мгновение. Но именно тогда — под теми огнями, под тот гул — он думал, что это никогда не кончится. Но всё кончается, особенно самое хорошее. В наушниках зашипела тишина. Запись оборвалась. Юнги открыл глаза. Студия встретила его тем же полумраком, теми же огоньками на аппаратуре. Монитор давно погас, и только одна лампочка над пультом мигала красным — сигнал о несохранённых изменениях. Он провёл рукой по лицу и шмыгнул носом. Щёки были мокрыми. Он не заметил, когда и как это случилось. В груди ещё тлел огонёк, теплились воспоминания. D-DAY. День расплаты. Или день освобождения? Юнги посмотрел на экран, где застыл трек — тот самый, над которым он работал последние недели. Он думал, что пишет одиночество, но сейчас понял: он писал о человеке, который когда-то коснулся его плеча и сказал: «Ты за нас двоих отдувайся, хён». Юнги сказал ему, что всё будет хорошо. А как это лучше звучало бы на английском? «Future's gonna be okay»?

***

Бар «Хазин»,

крыша отеля в Каннам-гу.

Тот же вечер.

Лифт с зеркальными стенами поднимал их на двадцать седьмой этаж. Чимин смотрел в своё отражение и не узнавал. Не потому, что выглядел иначе — просто в зеркале отражался кто-то, кто вообще согласился на свидание. Двери открылись, и их встретил полумрак. Бар был устроен так, чтобы никто никого не видел, но при этом все чувствовали себя в центре вселенной. Потолок терялся в темноте, и только редкие светильники, вмонтированные в стены, отбрасывали мягкие золотистые круги на столики из тёмного дерева. Вдоль дальней стены тянулась барная стойка из чёрного мрамора с медными вставками. За ней, как на выставке, стояли сотни бутылок — их силуэты угадывались в подсветке, но этикетки оставались невидимыми для гостей. Пол был из тёплого камня, матового, чтобы не отражал свет. Где-то под ногами тихо гудел кондиционер, смешиваясь с приглушённым джазом, который лился из невидимых колонок. В воздухе пахло дорогим табаком, хотя курить здесь запрещено — видимо, запах въелся в обивку диванов за годы существования заведения. Ещё пахло корицей, ванилью и чем-то цитрусовым. Чимин заметил, как один из гостей — известный актёр, лицо которого мелькало в каждой дораме — улыбнулся ему, приподнимая бокал. Чимин на всякий случай кивнул в ответ, но не остановился. Джексон вёл его к дальнему столику, в угол, где свисали живые растения, и Чимин вздрогнул от неожиданности, когда один такой цветок скользнул по его плечу. — Не бойся, — шепнул Джексон, обернувшись. — Это просто фикус. Чимин усмехнулся. Их столик стоял у панорамного окна. За стеклом расстилался ночной Каннам — огни, рекламные щиты, бесконечные линии машин, превратившихся в светящиеся нити. Но звуков города не было слышно. Толстые стёкла отсекали всё, что напоминало о реальности. Оставалась только тишина, музыка и волнение, которое отзывалось приятным покалыванием в кончиках пальцев. Диваны были низкими, из тёмно-синего бархата. Чимин опустился на один из них, и ткань приятно охладила разгорячённую кожу. К ним тут же подошёл официант — бесшумный, в идеально выглаженной рубашке. Джексон взял карту вин, но Чимин отрицательно покачал головой: — Воды, — коротко бросил он. — С газом, без льда. Официант кивнул. Джексон поднял бровь, но промолчал. Чимин пил воду большими глотками, чувствуя, как пузырьки щекочут горло. Старший заказал себе бокал красного вина — тёмного, почти чёрного в полумраке бара. Он вертел бокал в руках, наблюдая, как с внутренней стороны вино стекает по стеклу, оставляя лёгкий налёт. — Ты совсем не пьёшь? — спросил он наконец. — Редко, — ответил Чимин. — После концертов иногда… Или когда совсем плохо. — А сейчас разве не тот случай? Чимин усмехнулся. Не ответил. Джексон пододвинул к нему свой бокал. — Попробуй. Это каберне из французского региона. Говорят, его делают из винограда, который собирают только в полнолуние. Чимин скептически посмотрел на бокал: — Ты это сам придумал? — Клянусь, — Джексон поднял руки, сдаваясь. — Бармен рассказал. Я всегда прошу истории про напитки. Это делает их вкуснее. Чимин колебался секунду, потом взял бокал и сделал маленький глоток. Вино оказалось терпким, с горьковатым послевкусием. Он поморщился, но проглотил из приличия. — Не очень, — признался он честно. — На «нет» и суда нет, — Джексон снисходительно улыбнулся и забрал бокал, допил остатки сам. — Не буду заставлять. Но коктейли ты должен попробовать, это совсем другое. Он подозвал официанта и заказал два «Олд Фэшн». Чимин хотел возразить, но передумал, чем-то им ведь надо заниматься. Коктейли принесли быстро — в низких широких бокалах с толстым дном. Янтарная жидкость, кубик льда, кожура апельсина. Джексон поднял свой. — За риск, — торжественно произнёс он. — Даже когда не страшно. Чимин с усмешкой чокнулся, сделал глоток. На этот раз вкус был мягче — ваниль, карамель, лёгкая горчинка апельсина. Тепло разлилось по груди. — Нравится? — спросил Джексон. — Лучше, чем вино. — Это бурбон. Знаешь, почему его называют «Олд Фэшн»? — Джексон не ждал ответа. — Потому что это один из первых коктейлей в истории. Ещё в начале девятнадцатого века люди смешивали виски, сахар, воду и биттер. А потом кто-то добавил апельсиновую цедру, и понеслась. — Откуда ты всё это знаешь? — Чимин впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. — Люблю барную культуру. В Гонконге есть одно место, где подают коктейль с копчёным виски и сушёными листьями лайма. Официант рассказывает легенду о каждом ингредиенте. — Ты поэтому пьёшь? — Поэтому рассказываю, — Джексон поправил серьгу. — А пью, чтобы быть интересным собеседником! Чимин рассмеялся. Они заказали ещё один коктейль — «Мохито» с мятой и лаймом. Джексон объяснил, что его придумали на Кубе, а настоящая мята должна быть вырвана с корнем, иначе вкус будет не тот. Чимин слушал, чувствуя, как алкоголь размывает границы, как плечи опускаются, как исчезает ком в горле. Третий коктейль был с солёной карамелью и выдержанным ромом. Чимин поморщился, а Джексон рассмеялся. — Это сильно на любителя, — пояснил он. — Но факт: карамель появилась в коктейлях случайно. Бармен перепутал сиропы и решил не переделывать. — Ты это только что придумал? — Может быть, — Джексон прищурился и пожал плечами. — Но звучит правдоподобно, верно? Чимин покачал головой, но улыбался. Впервые за долгое время он чувствовал себя просто человеком — не айдолом, не звездой, не тем, кто должен кому-то что-то доказывать. Просто Чимином, который сидит в баре и слушает смешные истории о коктейлях. А потом он посмотрел на себя в отражение окна — бледная кожа, белый топ, браслет. И вдруг понял, что выглядит очень хорошо. Даже сейчас, после долгого дня, с несвежим макияжем и волосами, ещё хранившими следы укладки, он чувствовал себя уверенно. Он заранее продумал свой образ — не слишком нарядный, чтобы не выглядеть так, будто старается, но и не слишком простой, чтобы не казаться равнодушным. На нём был свободный топ с длинными рукавами из мягкого хлопка, который делал его бледную кожу ещё более светлой, почти фарфоровой. Ткань приятно остывала на теле, но Чимин всё равно чувствовал, как по спине ползёт лёгкая испарина — от волнения. Чёрные свободные брюки с чёткими стрелками сидели идеально, визуально удлиняя и без того стройные ноги. На поясе — тонкий кожаный ремень с едва заметной пряжкой. На запястье — массивный серебряный браслет, поблёскивающий в полумраке бара. На шее, поверх ворота, висела тонкая цепочка с небольшим бриллиантовым паве, едва заметно мерцающая при каждом движении. Вся эта экипировка работала как его личная броня — привычный кокон из красивых и дорогих вещей, за которыми он прятал свою неуверенность. Джексон сидел напротив, и Чимин заметил, что тот тоже постарался, но в своей, более расслабленной манере. На нём была чёрная футболка-поло с коротким рукавом, подчёркивающая широкие плечи и накачанные руки. Тёмно-синие джинсы, дорогие кроссовки — всё выглядело так, будто он только что вышел с обложки мужского журнала. Волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. В ухе — маленькая серебряная серьга-гвоздик, почти незаметная, но добавляющая образу изюминку. Джексон улыбался той своей ленивой, чуть насмешливой улыбкой, которая делала его одновременно опасным и притягательным. Чимин заметил, как взгляд Джексона ответно скользнул по нему — сверху вниз, оценивающе, но без пошлости. — Ты выглядишь… — Джексон сделал паузу, будто подбирал слово. — Дорого. Чимин усмехнулся. — Ты уверен, что это комплимент? — Это факт, — старший откинулся на спинку, словно его поразили в самое сердце. Чимин опустил глаза. Ему стало неловко, но в хорошем смысле. Будто его заметили. Не как «Чимина из BTS», а просто как человека, который хорошо выглядит. — Ты тоже неплох, — сказал Пак с лёгкой паузой, поднимая взгляд. — Для спортсмена-фехтовальщика. Джексон рассмеялся — громко, открыто, никого не стесняясь. — Для спортсмена-фехтовальщика? Серьёзно? — парень театрально приложил ладонь к пораженному сердцу, прикрывая воображаемую рану. — Я, между прочим, снимался для GQ. — Я видел, — Чимин сделал глоток коктейля. — Ты там был в розовом костюме. — Тебе не понравилось? — Не сказал бы. Просто розовый — это моя территория. Джексон посмотрел на него с интересом: — Я запомню. Разговор шёл легко. Они уже выпили достаточно, чтобы исчезла скованность, но не слишком много, чтобы потерять голову. Джексон продолжал рассказывать — о съёмках в Бангкоке, где его чуть не укусила обезьяна, о том, как однажды перепутал сцену и вышел не в том костюме, о том, как скучает по Гонконгу, но не может вернуться, потому что работа не ждёт. Чимин слушал, кивал, иногда вставлял короткие реплики. — Расскажи о себе, — попросил он, отставляя пустой бокал. — Всё, что я знаю — ты из Гонконга, говоришь на пяти языках, а до того, как попасть в индустрию, был профессиональным фехтовальщиком на саблях, — вспоминал Чимин, задумавшись. — А, ну и ещё ты коктейльный террорист. Джексон усмехнулся, откинувшись на спинку. — А ещё я ужасно танцую. Всегда сбиваюсь с ритма. Наши хореографы меня ненавидят. — Не может быть, — Чимин не поверил. — Это ложь. — Чистая правда, — Джексон прищурился. — Хочешь, покажу? — Нет, — Чимин рассмеялся. — Не надо. Я поверю. — Тогда поверь и в то, что я коллекционирую винил. У меня дома около трёхсот пластинок. От джаза до хеви-метала. — Серьёзно? — Абсолютно, — Джексон сделал глоток. — И ещё я боюсь собак. Маленьких особенно. Чихуахуа это исчадия ада. Чимин снова рассмеялся по-настоящему — запрокинув голову, чувствуя, как алкоголь разливается по телу теплом, затем отметил: — Ты забавный, хён. Кажется, время начало протекать совсем незаметно, за разговорами час сменял другой, и Пак уже совсем потерял счёт. Когда он об этом подумал, то Джексон вдруг замолчал. Посмотрел на Чимина так, что тот понял — сейчас что-то произойдёт. — Можно тебя поцеловать? — спросил Джексон. Просто. Без пафоса. Без игры. Чимин замер. Сердце забилось где-то в горле. Он хотел. Алкоголь размягчил границы, смыл страх. Джексон сидел близко — так близко, что Чимин чувствовал его дыхание, чувствовал запах древесины и табака. Он мог просто наклониться вперёд. Просто закрыть глаза. Он почти сделал это, но в последнюю секунду перед глазами мелькнуло другое лицо. Не здесь. Не сейчас. Юнги. Его руки на гитаре. Его голос. Чимин как-то автоматически отшатнулся. Не резко, но заметно. — Не здесь, — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал кокетливо, а не испуганно. — Не на первом свидании. Я не настолько дешёвый. Это не являлось грубостью, потому что он улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался на сцене, когда нужно было скрыть растерянность. Джексон посмотрел на него секунду, другую, потом откинулся на спинку и рассмеялся. — Хитрый ты, Пак Чимин. — Только когда надо. — Тогда до следующего раза, — Джексон поднял свой бокал. — Я подожду. Чимин выдохнул, не заметив, что задерживал дыхание. Он действительно захмелел. Не сильно, но достаточно, чтобы мир стал мягче, а улыбка — легче. Пак поймал себя на том, что слишком часто смеётся, слишком близко наклоняется к Джексону, слишком долго смотрит в его глаза. Алкоголь смыл защитную плёнку, оставив только тепло и желание быть ближе. Но время поджимало. Джексон первым взглянул на часы. — Мне завтра в шесть утра на съёмку, — произнёс он с искренним сожалением. — И тебе, вероятно, тоже рано вставать. Чимин кивнул. Голова чуть кружилась, но он держался. — Да, завтра запись. С утра. — Тогда, наверное, нам пора.

Depeche Mode — Never Let Me Down Again

Они расплатились — Джексон настоял, Чимин не спорил. На выходе из бара их встретил прохладный весенний воздух, который немного отрезвил. Чимин сделал глубокий вдох и почувствовал, как лёгкие наполняются чистотой после душного полумрака. Джексон вызвал свою машину — чёрный «Мерседес» с личным водителем, который делал вид, что не узнаёт никого из пассажиров. Они сели на заднее сиденье. Чимин — у окна, Джексон рядом, но на расстоянии. Ехали молча. Не напряжённо — устало. Чимин смотрел в окно, на отражение их двоих в тёмном стекле. В салоне тихо играло радио, за окнами проплывали огни ночного Каннама. Водитель, сосредоточенный на дороге, не обращал на музыку внимания. Джексон листал телефон, иногда бросая взгляды в окно. Тишина между ними была не неловкой — усталой, почти домашней. Но Чимин всё равно чувствовал: что-то не так. Будто он забыл что-то важное. Или кого-то. Через секунду на радио заиграла мелодия, которую он узнал с первых нот. Чимин замер. Гитары, синтезаторы, голос Дэвида Гаана — спокойный, почти гипнотический, как тёплая вода, в которую погружаешься с головой. Он слышал эту песню сотни раз. В чужой студии, когда приходил слишком рано, а Юнги уже сидел за пультом, разложив повсюду ноты. В машине, когда они возвращались после репетиций, и Юнги напевал себе под нос, чуть фальшивя на припеве. В наушниках, которые вечно валялись на диване в его студии, и Чимин надевал их от нечего делать, чтобы понять, что слушает хён. Юнги любил Depeche Mode. Не так, как просто хорошую музыку, а как что-то личное, почти интимное. Однажды, когда они пили кофе на крыше старого здания компании, Чимин спросил, почему он так их любит. Юнги помолчал, посмотрел на вечерний Сеул и сказал: «Они поют о том, что ты чувствуешь, когда не можешь это объяснить. О доверии. О том, чтобы позволить кому-то вести тебя. Даже если боишься». Чимин тогда не понял. Или сделал вид, что не понял. А сейчас — сейчас песня звучала внутри машины, и каждое слово отдавалось где-то под рёбрами. I'm taking a ride with my best friend, (Я отправляюсь в путь со своим лучшим другом,) I hope he never lets me down again (Я надеюсь, он больше не разочарует меня) Лучший друг. Надежда, что он не подведёт снова. Чимин вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком. Он перевёл взгляд на стекло, на своё бледное отражение. Джексон сидел рядом, не касался, не давил. Хороший вечер, хороший человек, всё правильно. Почему же Чимину так стыдно? Он вспомнил, как однажды — давно, ещё до того, как между ними выросла стена — Юнги включил эту песню в своей студии, сделал звук громче и сказал: «Слушай. Это я. Если когда-нибудь я тебя подведу, просто поставь эту песню. Я пойму». Чимин тогда почему-то рассмеялся и почувствовал себя глупо. Сказал, что хён слишком драматичен. Почему тогда сейчас ему хотелось плакать? Песня продолжалась. Голос Гаана стал ниже, почти шёпотом, будто рассказывал секрет: I hope he never lets me down again (Я надеюсь, он больше не разочарует меня) Чимин сжал пальцы в кулак. Он вспомнил, как Юнги смотрел на него в Пусане перед выходом на сцену. Как сказал: «Не опозорься. Город же твой». Как улыбнулся — тепло, по-дурацки, так, что у Чимина защемило в груди. А сейчас Пак сидел в чужой машине, рядом с чужим человеком, и собирался на второе свидание. Чтобы забыть. Чтобы отвлечься. Чтобы сделать больно — кому? Юнги? Себе? Эгоист. Песня затихала, растворялась в тишине радио, затем пошла другая. Чимин не слушал, смотрел на свои руки, на бледную кожу, на браслет, который поблёскивал в свете уличных огней. Ему вдруг захотелось выключить звук. Или выйти. Или чтобы всё это — вечер, коктейли, Джексон, флирт — оказалось сном. Но это был не сон. Это был выбор. И он его сделал. Почему же было так стыдно и непонятно внутри? — Ты мне сегодня очень понравился, — тихо произнёс Джексон, поворачиваясь к Чимину и отвлекая от потока ненужных мыслей. В полумраке салона лицо старшего казалось вырезанным из мрамора — резкие скулы, чёткая линия челюсти. — Я тебе всегда нравился, — ответил Чимин, и сам удивился своей смелости. — Это правда, — Джексон не стал отрицать. — Но сегодня — особенно. Он чуть подвинулся ближе и кончиками пальцев провёл по тыльной стороне ладони Чимина. Легко, почти невесомо. Просто жест — не больше. Чимин не отдёрнул руку, но и не сжал в ответ. Просто позволил этому прикосновению быть, чтобы из головы всё вынесло этой пулей, этим чужим прикосновением. — Ты не передумал? — спросил Джексон тихо. — О чём? — О втором свидании. Чимин задумался. Не о том, хочет ли он — хотел. А о том, что внутри всё ещё дрожало, как натянутая струна. Но, может быть, это как раз то, что нужно? Новые ощущения, новый человек, новая жизнь, где нет места старой боли. — Не передумал, — ответил он. Джексон легко улыбнулся и убрал руку, они снова замолчали. Машина плавно въехала в престижный район Каннам, где жил Чимин. Огромные высотки, закрытая территория, охрана на въезде. Водитель опустил стекло, приложил пропуск — шлагбаум поднялся. — Стой здесь, — попросил Чимин. — Дальше я сам. Не хочу, чтобы охрана видела… — Понимаю, — кивнул Джексон. — Тогда до встречи? — До встречи. Чимин открыл дверь и вышел. Ноги слегка заплетались — алкоголь всё ещё давал о себе знать. Он сделал несколько шагов по тротуару, вдоль аккуратно подстриженных кустов, и остановился перевести дух. Потом развернулся, подошёл к опущенному стеклу задней двери. — Джексон, — позвал он. — М? Чимин быстро, почти украдкой, коснулся губами уголка его губ. Не больше секунды. Жест прощания. Жест благодарности за вечер, за лёгкость, за то, что он не давил. — Спасибо, — шепнул младший. — Правда. И выпрямился, не дожидаясь ответа. Джексон, чуть удивлённый, но не растерянный, улыбнулся в ответ: — Сладких снов, Очарование. Стекло плавно поднялось. Машина мягко тронулась с места и скрылась за поворотом. Чимин, едва ощущая румянец на щеках, смотрел вслед удаляющимся красным фонарям, пока они не исчезли. Потом развернулся, чтобы идти к своему подъезду. Замер. В десяти шагах, у припаркованного рядом со зданием самоката, стоял Юнги. В чёрной куртке, без капюшона. Телефон в руке застыл на полпути к уху. Он смотрел на Чимина — точнее, сквозь него, туда, где только что стояла чужая машина. Пак не знал, сколько Юнги там простоял. Секунду? Минуту? Весь их прощальный жест? Сердце ухнуло куда-то вниз, оставив в груди холодную пустоту. — Хён… — одними губами. Юнги не ответил. Он развернулся и пошёл к своему подъезду. Быстро, не оглядываясь. Торопливо исчез за стеклянной дверью, даже не сломав шага. Чимин остался стоять на тротуаре. Ветер трепал волосы, холодил щёки. Пак смотрел на дверь, за которой исчез Юнги, и не мог пошевелиться. Не знал, что чувствовал. Стыд? Боль? Облегчение? Всё сразу и ничего одновременно. Поцелуй с Джексоном был лёгким, почти ничего не значащим. Но чувство, что разливалось по груди горячей жидкостью, было тяжёлым, как свинец. Это чувство не заглушить никаким алкоголем.