До костей

Юнги не спал уже вторые сутки — сводил треки, в сотый раз прослушивал результат, правил аранжировки, которые и так были идеальны. Готовность альбома застыла на девяноста процентах, и эти оставшиеся десять высасывали из него все силы. После всего, что случилось с Чимином — после поцелуя в студии, после вечера, когда Чимин, не заметив старшего, поцеловал другого прямо у подъезда, — Юнги чувствовал себя странно. Не разбитым, нет. Скорее растерянным. Будто стоял на перекрёстке, где все дороги были одинаково пусты и без указателей, а он не знал, куда идти дальше. Мин никогда не задумывался о своей ориентации как-то конкретно. В его жизни были женщины — короткие отношения, которые заканчивались тихо и безболезненно. Опыта с мужчинами у него как такового не было, но и негативных мыслей об этом никогда не возникало. Просто так сложилось. Другое дело, что этим мужчиной оказался Чимин. Младший, с которым они когда-то были очень близки, почти как члены семьи. Чимин, который теперь смотрел сквозь него и делал вид, что их глубокого присутствия в жизнях друг друга никогда и не было вовсе. Юнги не испытывал боли в привычном смысле — той, от которой хочется выть или крушить всё вокруг. Он испытывал что-то более тягучее, более липкое. Растерянность. Стыд? Непонятно. Ему было трудно дышать, когда он думал о младшем, но не потому, что сердце разрывалось. А потому, что Мин не понимал, как в одну секунду всё стало таким запутанным. И он не знал, что с этим делать. Слишком всё навалилось. В конце недели к Юнги приехали родители из Тэгу. Они привезли три сумки домашней еды, целый бидон кимчи, свежие овощи с рынка и кота. Кот был чёрным, крупным, почти шесть с половиной килограмм весил. Звали его Тан, сокращение от корейского слова «сольтан», что в переводе означает «сахар». Юнги взял его ещё в конце прошлого года, почти спонтанно, у знакомого, у которого кошка родила шестерых котят. Изначально он хотел забрать двоих и иронично назвать «Сеоль», что переводится как «соль», и Тан — «сахар», но планы изменились, и дома появился один чёрный увалень, который сразу же занял диван и всем своим видом показывал, что квартира теперь принадлежит ему. Из-за плотного графика и зарубежных расписаний кот большую часть времени жил у родителей в Тэгу, и Юнги почти забыл о его существовании — вытеснил из головы, как в последнее время вытеснял всё, что не касалось работы или Чимина. Теперь родители вернули Тана. Они решили, что сыну, который почти не выходит из студии и забывает поесть, нужен кто-то живой рядом. Нужна ответственность. Кто-то, кто требует внимания и мурлычет, трётся о ноги, просит еду в пять утра. Не какие-нибудь рыбки в аквариуме, которые молчат и смотрят в стену. Тан быстро освоился в миновой квартире. Обошёл все углы, понюхал аппаратуру в домашней студии, запрыгнул на кресло, которое Юнги обычно занимал за пультом, и устроился с видом владельца, будто всю жизнь там и находился. Почти сразу Тан позволил себя гладить по животу — доверчиво, как щенок, что для кота большая редкость. Вечерами он ложился на ноги Юнги и урчал так громко, что вибрация чувствовалась по всему кошачьему телу. Родители остались на несколько дней, время пролетело быстро. Они гуляли втроём по набережной Ханган, где весенний воздух уже пах сыростью и первой зеленью. Мать рассказывала о соседях, о новых шторах, о том, как отец опять забил гвоздь не в ту стену, а он же делился планами на рыбалку, вспоминал свои молодые годы, когда работал на стройке. На прогулках Юнги всё чаще надевал очки — зрение за последний год сильно ухудшилось из-за бесконечных часов за монитором. Мать заметила однажды, когда они пили кофе в парке, но ничего не сказала. Только вздохнула. Отец молчаливо сжал его плечо, и этого было достаточно. Сын взрослый, уже очень давно сам в состоянии о себе позаботиться. Тан встречал их у двери каждый вечер. Не ластился, а просто сидел в коридоре, поджав лапы, и смотрел осуждающе, мол: гуляете, а меня дома оставили. Юнги насыпал ему корм, менял воду, чесал за ухом, давал витамины, уделял внимание, чтобы успокоить родителей и показать, что он будет заботиться о своём новом соседе. Кот тёрся о его ноги, и это простое животное тепло было единственным, что напоминало: жизнь продолжается в любом случае. Юнги много говорил и слушал родителей в эти несколько дней, кивал, иногда улыбался, но под вечер мысли его возвращались к одному и тому же. Он думал о Чимине. О том, как тот стоял у чужой машины, интимно касаясь чужих губ своими. Как он был счастлив в том моменте, в котором Юнги не было места. Как замер, увидев его. Не побежал следом, не окликнул, не сказал ничего, кроме стыдливого «хён». Юнги напоминал себе о том, что у него самого не было права ни ревновать, ни злиться. В одном стоило признаться себе честно — он понятия не имел, что делать дальше. Перед отъездом родители в спешке собирались. Мать оставила в холодильнике запас еды на неделю. Отец проверил замки и краны. Тан сидел на диване и с любопытством наблюдал, как люди сновали мимо него из стороны в сторону, суетливо хватая вещи. Когда дверь за родителями закрылась, Юнги немного постоял в прихожей, осматриваясь, дабы они не забыли какую-нибудь важную мелочь вроде ключей или кошелька. Квартира снова опустела, но теперь в ней был Тан. Тем же вечером, когда часы показывали уже за полночь, Юнги сидел на диване, уставившись в одну точку на стене. Тан лежал у него на коленях — тяжёлый, тёплый, живой. Кот урчал, и это урчание вибрировало где-то глубоко, напоминая, что мир не состоит из одной пустоты. Юнги провёл рукой по чёрной шерсти, нежно перебрал её пальцами. Кот приоткрыл жёлтые глаза, посмотрел на него с тем безмолвным пониманием, на которое способны только животные. — Знаешь, — произнёс Юнги тихо, почти шёпотом. — Было странно видеть его таким… Не знаю… Счастливым? Тан повёл ухом, не переставая урчать. — Это не ревность даже, что-то другое, — Мин продолжал рассуждать вслух. Кот зевнул, обнажив розовый язык. — Знать бы ещё, что… Не подскажешь? Тан не ответил, красноречиво перевернулся на спину, подставляя живот — то самое уязвимое место, которое коты открывают только тем, кому доверяют безоговорочно. Юнги почесал его, и Тан заурчал громче, будто прощал все глупые человеческие метания. Немного передохнув, Юнги сел за пульт, надел наушники. Альбом был почти готов, оставалась одна песня — та, которую он никак не мог закончить. Та, которую он делал не для себя, а, скорее, как послание для кого-то. Мин включил демку, закрыл глаза. Тан запрыгнул на стол, устроился рядом с клавиатурой, свернулся клубком. Юнги не стал его прогонять. Он нажал воспроизведение и начал слушать в сотый раз. Кот чихнул, перевернулся на спину и заурчал в такт биту. Песня шла уже к середине, когда сквозь плотный звук наушников пробился далёкий, настойчивый шум. Юнги не сразу понял, что это. Музыка заглушала, ритм пульсировал в ушах. Тан вдруг перестал урчать, поднял голову, навострил уши и уставился в сторону прихожей. Звонок повторился. Юнги снял наушники, провернулся в кресле. Стрелки на настенных часах перевалили за полночь. — И кого к нам занесло, как думаешь?

***

Чимин пытался работать. График был плотным — запись вокала, репетиции с танцорами, примерка для съёмок косметической линии, на которую его утвердили ещё месяц назад. Он переходил из одной комнаты в другую, улыбался стилистам, кивал хореографам, повторял движения, которые знал наизусть, но особо ничего не испытывал. На свидании с Джексоном он выпил слишком много жидких калорий из алкоголя и сахарных сиропов в коктейлях, поэтому эти дни он «отрабатывал» и почти ничего не ел, перебиваясь обезжиренными йогуртами, чтобы не рухнуть в обморок. Счётчик калорий в его голове после третьего коктейля дал небольшой сбой, поэтому на следующий день накатывала тревога от потери чувства контроля. Постепенно голод всё это вытеснил, и Пак чувствовал себя спокойнее. Но ведь отсутствие чувств — это не равно спокойствию? Чимин избегал Юнги. Каждый раз, когда видел знакомую фигуру в конце коридора, то сворачивал, ускорял шаг, задерживался за углом или входил в первую попавшуюся дверь. Один раз они почти столкнулись у лифта — Чимин мгновенно развернулся на пятках и помчался пешком по лестнице, хотя ему нужно было на далёкий верхний этаж. Это казалось глупостью, но куда ужаснее была мысль о встрече лицом к лицу, тем более мысль о том, чтобы остаться наедине со старшим. У Чимина от этого слишком сильно повышался риск сердечного приступа. В один из дней он встретил Тэхёна в комнате отдыха. Парень сидел на диване, пил протеиновый коктейль и листал что-то в телефоне. Он выглядел уставшим, был слегка взмокшим, видимо, репетировал. Увидев Чимина, Ким похлопал по месту рядом: — Садись-садись, — тепло улыбнулся. — Я тебе писал, ты чего не отвечаешь? Как прошло свидание? Ты так и не рассказал, — заверещал друг, блокируя телефон и полностью переключая внимание на Чимина. Пак почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он заставил себя улыбнуться. — Хорошо, — слишком быстро выпалил и добавил, не удержавшись: — Он классный. Мы были в баре на крыше, пили коктейли, он рассказывал смешные истории. Знаешь, он боится чихуахуа. — Серьёзно? — Тэхён рассмеялся. — Да. И коллекционирует винил. У него больше трёхсот пластинок… Или типа того. Чимин говорил быстро, жестикулировал, даже улыбался. Он рассказывал про «Олд фэшн» и про то, как Джексон объяснял историю коктейлей. Про то, как они болтали часы напролёт. Про то, как Джексон сказал, что Чимин выглядит дорого, и неумолимо флиртовал. Тэхён с интересом слушал, кивал, иногда переспрашивал, а потом Пак замолчал на полуслове. Он вдруг понял, что приукрашивает свои эмоции. Он убеждал самого себя, что это было здорово. На деле же внутри была пустота. Джексон был хорошим, лёгким, интересным, невероятно горячим, просто «клёвым». Но это было не то. Оно так не работало. — Ты чего? — спросил Тэхён, наблюдая, как чиминово лицо приобрело выражение, которое можно было описать только словом «конфуз». — Ничего, — Чимин качнул головой, быстро и натянуто улыбнулся. — Просто устал. Он поднялся, потрепал друга по плечу, сославшись на кучу дел и, попрощавшись, вышел, всё ещё чувствуя себя сконфуженным. Старался больше не думать об этом. На следующий день у Чимина была назначена съёмка для рекламы косметической линии. Он приехал в студию рано утром, ещё до того, как солнце успело подняться над небоскрёбами. Визажисты встретили его с кофе в руках, проводили в кресло, накрыли чёрной пелериной. Чимин закрыл глаза и позволил делать с собой всё, что нужно. Тон, хайлайтер, тени, подводка — слои ложились на лицо один за другим, превращая его в идеальную картинку. Потом укладка: волосы, ещё влажные после душа, подняли вверх, зафиксировали лаком, создавая небрежный художественный беспорядок. Он вышел к фотографам. Свет, софиты, белый фон. Ему сказали: «Расслабься», «Посмотри в камеру», «Ещё один кадр», «Чуть поверни голову». Чимин слушал, кивал, делал, как просили. Он позировал — профессионально, безупречно, как умел только он. Каждый жест был отточен, каждый взгляд — точно в объектив, но мысли его были далеко. Он думал обо всём, что происходило между ним и Юнги, и в то же время не думал ни о чём. Он слишком запутался. Слишком устал. — Пак Чимин-щи, ещё один кадр, пожалуйста! Улыбнитесь. Он улыбнулся. Просто идеально. Когда съёмка закончилась, он поблагодарил команду, смыл макияж и надел свою толстовку, вышел на улицу. Уже темнело, и с наступлением вечера в его голове слегка затихало. Ещё через пару дней Чимин зашёл в кафетерий, чтобы выпить воды. Чонгук сидел за столиком у окна, перед ним стояла тарелка с чем-то горячим, поскольку над ней вздымался аппетитный пар. Младший махнул рукой, подзывая Чимина. — Хён! Садись. Выглядишь уставшим, — Чон окинул друга искренним обеспокоенным взглядом. — Ты совсем пропадаешь куда-то. Чимин опустился на стул, поставил бутылку с водой. — Не спал. — Давно? — Чонгук посмотрел на него внимательно. — Ты вообще ешь? Или опять диета? Чимин вздрогнул и перевёл взгляд на тарелку младшего. Тот поглощал очень большие порции, поскольку много времени проводил в тренажёрном зале за силовыми упражнениями, стремительно набирая мышечную массу. Рис, овощи, двойная порция белка в виде нескольких кусков тунца на пару, коробочка молока и два протеиновых батончика. Почти недельная чиминова калорийность, в то же время обычная здоровая еда, от которой у самого Чимина внутри всё сжималось. Триггер. Пак не понимал: хотелось есть или блевануть? — Поем. Потом, — ответил коротко. Чонгук не стал давить, он хорошо знал старшего: если тот не хочет говорить, то бесполезно спрашивать. Но во взгляде Чона мелькнуло что-то, от чего Чимину стало не по себе. Беспокойство. Или жалость? Или это была просто усталость младшего, который не знает, стоит ли лезть не в своё дело? В любом случае, от всего этого Пак испытывал лишь рвотные позывы. — Ладно, — смиренно произнёс Чонгук, распечатывая одноразовые палочки. — Не мне тебя наставлять, хён, но ты всё же береги себя. Мы все переживаем, знаешь ли… Чимин кивнул, а сам подумал: «и что мне с того?». Он не произнёс колкость вслух, дабы не обидеть. Не было в нём энергии для лишних, никому не нужных ссор и истерик. Пак поднялся и вышел, так и не притронувшись к воде, а Чонгук обеспокоенно проводил его взглядом, прожёвывая кусок тунца.

***

Джексон писал каждый день. Сообщения приходили в разное время — утром, после обеда, перед сном. «как прошёл твой день? у меня была дурацкая съёмка, чуть не уснул на площадке» «сегодня записывал новую песню, вспоминал тебя ты бы явно спел её лучше» «какие вообще планы на выходные? может, увидимся?» Чимин читал, и внутри что-то сжималось, не от радости — от вины. Отвечал коротко: «Всё нормально», «Занят», «Позже отвечу». Иногда с задержкой на несколько часов. Он знал, что это несправедливо. Джексон ничего плохого ему не сделал. Он был лёгким, весёлым, сексуальным — в нём было всё то, чего Чимин, казалось бы, хотел. Но вместо симпатии Пак испытывал только отторжение, но не к Джексону, а к самому себе. Отвратительность последующих дней почему-то увеличивалась в геометрической прогрессии. С утра Чимин сорвал запись — не мог взять нужную ноту, голос садился, горло болело. Потом была репетиция, где он запутался в связке, которую выучил ещё год назад. Хосок смотрел на него с недоумением, но ничего не сказал. Вечером же, после очередного обеспокоенного сообщения Джексона: «Ты какой-то тихий в последнее время, могу чем-то помочь?», Чимин долго смотрел в экран, размышляя, затем быстро набрал ответ: «Всё нормально, много работы навалилось», и зачем-то добавил: «Извини». Он не знал, за что конкретно извиняется. За то, что теперь не может ответить на флирт, при этом не в состоянии объяснить, что изменилось? Или за то, что использует Джексона как временное отвлечение? За то, что внутри по итогу не оказалось места для кого-то нового? Мотнув головой, дабы отогнать навязчивые тёмные мысли, Пак положил телефон на стол и уставился в потолок. Стоило бы поскорее уснуть, чтобы идея о причинении себе вреда поскорее канула, растворившись в дрёме. К счастью или сожалению, утомлённый плотным расписанием за последние пару дней, Чимин уснул быстро. На следующее утро, стоило разлепить глаза, как Пак почувствовал лёгкое недомогание. Но оно было не таким сильным, чтобы отменять свои планы. Утренний контрастный душ, горсть витаминов, пара бутылок воды и он был бы в норме, но, вопреки этому, Чимин набрал номер своего менеджера. — Нуна, я не смогу сегодня на вечерней репетиции быть. Плохо себя чувствую, — голос был ровным, но внутри всё дрожало. Он врал. Не в первый раз. — Кажется, отравился несвежим мясом. — Сильно? Может, врача вызвать? — спросила женщина обеспокоенно, а на заднем фоне был слышен сигнал авто, который звучит, когда сдаёшь назад. — У тебя есть все лекарства? — Я просто отдохну, а лекарства закажу доставкой, — успокоил Чимин сотрудницу. — Завтра всё наверстаю, клянусь Вам. Получив в ответ одобрение и пару наставлений, Пак с уважением и благодарностью попрощался, сбросив звонок и откинувшись на кровать. За окном город только просыпался, а Чимин уже не хотел никого видеть. Не хотел никуда идти. Хотел только лежать и смотреть в потолок, пока внутри не утихнет это липкое, звенящее желание сорваться. Он словно испытывал раздражение и усталость одновременно, выпадая из крайности в крайность. Весь день Пак почти ничем не занимался, отвечал на рабочие звонки, пил много воды и с трудом выполнил часовую тренировку на спортивном коврике, которая по итогу растянулась на два часа, потому что приходилось делать паузы. Голова периодически кружилась при резких движениях, а в глазах темнело. Требовалось несколько секунд подержаться за стену, чтобы это прошло. Ночью Пак лежал в кровати, снова уставившись в потолок. Шторы были задёрнуты, в комнате стояла полная темнота. Чимин слышал, как тикают часы на стене, как гудит холодильник на кухне, как собственное сердце бьётся слишком ровно, слишком спокойно, словно оно сдалось. Пак снова и снова прокручивал в голове вечер с Джексоном. Бар, коктейли, смех. Как старший смотрел на него — тепло, открыто, без намёков, с искренним интересом. «Можно тебя поцеловать?» А потом Юнги перед глазами и в мыслях. Его руки на гитаре. Его голос, тихое заворожённое «Чимин-а» почти одними губами, словно его тогда околдовали. Потом этот пустой взгляд Юнги, когда Чимин целовал Джексона через опущенное стекло автомобиля. Пак невольно рыкнул от раздражения и перевернулся на бок, сжал подушку. Он не мог забыть этот взгляд, не мог понять, что он значил. Чимину хотелось кричать. Или плакать. Разбить что-нибудь. Но он просто лежал, смотрел в темноту и не спал. В моменты, когда ему казалось, что он уже не способен на яркие эмоции, внутри что-то передвигалось и копошилось, не давая уснуть.

The Acid — Basic Instinct

От безделья накатила бессонница, поэтому Чимин, сдавшись, побрёл на кухню. Шаркая тапочками, он навернул пару кругов вокруг барной стойки, затем открыл холодильник и замер. Там должны были быть только напитки без сахара, пара контейнеров с огурцами и отварные яичные белки. Но домработница и менеджер время от времени пополняли чиминов холодильник, это часть их рутинной работы, чтобы у него всегда был выбор. Чимин не отменял эту услугу, потому что она поддерживала видимость нормальности для внешнего мира. Внутри поднималась знакомая, липкая волна. Очередной чёртов ритуал самообмана. Каждый раз, открывая холодильник, Чимин смотрит на эту еду и, возможно, даже на секунду верит, что он «как все», что он может это спокойно съесть и не бежать в туалет, не проталкивать два пальца себе в глотку. Он нормальный. Чимин смотрел на еду — йогурты, овощи, соевые соусы, протеиновые пудинги, рис, курицу, кимчи — и чувствовал, как голод смешивается с чем-то ещё. Желанием наказать себя. Желанием сделать больно. Едой. Или чем-то другим? Он захлопнул холодильник. Медленно опустился на пол, прислонившись спиной к дверке и обхватив колени руками. Хотелось уменьшиться до молекулы. Сделал глубокий вдох, выдох был с дрожью. Чимин просидел так долго, что затекли ноги. Потом встал, прошёл в ванную, умылся ледяной водой, выпрямился и взглянул на себя в зеркало. Бледный. Глаза красные. Синяки. Он выглядел так, будто не спал неделю. Пак знал, что может сорваться в любую секунду. Уже не важно как — едой, голодом, физической болью, чем-то ещё. Нужно было себя занять и отвлечься. Он знал эту грань, потому что проходил по ней множество раз. Тогда он в одно мгновенье принял неожиданное для самого себя решение. Не думал — просто встал, надел первую попавшуюся толстовку, выскочил из квартиры прямо в домашних лохматых тапочках. Не мог оставаться один. Не мог доверять себе. Чимин не помнил, как дошёл. Ноги несли сами, перед глазами только одна дверь. Знакомая. Чужая. Та, за которой кто-то есть. Кто-то, кто не даст ему утонуть. Для Чимина она была открыта в любое время дня и ночи. По крайней мере, так ему пообещали. Трясущейся рукой Чимин позвонил. Раз. Два. Три. Тишина. Пак потоптался, подумал о том, насколько это по-идиотски выглядело: припереться ночью в одной пижаме и тапочках. Уже хотел уйти, когда дверь шевельнулась. Юнги открыл. Замер. На пороге стоял Чимин. Бледный, растрёпанный, в огромной чёрной толстовке, руки спрятаны в рукава. Угольные волосы влажными прядями падали на глаза. Синяки под глазами — такие тёмные, будто он сильно заболел. Чимин смотрел на старшего пустым, потерянным взглядом и не говорил ни слова. Только дышал — тяжело, прерывисто, будто убегал от кого-то. Сердце Юнги пропустило удар. Потом забилось где-то в горле. — Проходи, — сказал старший тихо. Голос ровный, но внутри всё дрожало. Мин отошёл в сторону, пропуская младшего в прихожую. Пак быстро переступил порог — движения механические, будто на автопилоте. Прихожая была просторной — как и полагалось в этом элитном комплексе, где метраж продавался вместе с видом на город. Но вместо дорогого декора — только нежно-серые стены, в тон светлый паркет на полу и минимум мебели. Чимин медленно разулся и повесил толстовку на свободный крючок рядом с чужой курткой — чёрной, кожаной, той, которую видел на старшем сотни раз. На полу стояли две пары кроссовок: одни новые, другие более изношенные, но аккуратно составленные. Ничего лишнего. Никаких аксессуаров, никаких картин в прихожей, никаких безделушек. Всё только для жизни. Чимин почувствовал себя чужим в этом пространстве — слишком вычурным, слишком избалованным, слишком похожим на его собственную квартиру, где даже стены кричали о роскоши. Он скромно прошёл в гостиную и замер. Гостиная была большой — панорамные окна во всю стену, высокий потолок, минимум мебели. Посередине — массивный серый диван, напротив — белый комод под большим плазменным телевизором. На полу — тёмный паркет без ковров. Снова никаких картин, никаких статуэток, только несколько пластинок в рамках на стенах, да торшер в углу с тусклой лампой, отбрасывающей тёплый свет. Всё выглядело дорого, но сдержанно — как у человека, который не хочет доказывать свой статус лишними деталями. И посреди этого минимализма — чёрный кот, свернувшийся на диване. Тан поднял голову и смотрел на гостя жёлтыми глазами, и в этом взгляде было больше жизни, чем во всей обстановке. — Это… кто? — голос Чимина был удивлённым, но тихим, почти шёпотом. — Он твой? — Да, — Юнги закрыл дверь, прошёл следом, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он не ждал гостей. Тем более таких. — Тан. Сахар. Чимин опустился на корточки перед диваном, протянул руку, Тан понюхал пальцы, потом потёрся о ладонь. Вместо того, чтобы отстраниться, кот подставил голову, затем перевернулся на спину, подставляя живот. Чимин провёл пальцами по чёрной шерсти, и на его лице — впервые за эти дни — промелькнуло что-то похожее на покой. — У меня же аллергия, — сказал он тихо, не подозревая, что Юнги об этом прекрасно помнил. — Но как тут удержаться перед таким чудесным созданием… Тан начал громко и довольно мурчать. Юнги осторожно сел на край дивана, оставив расстояние. Не слишком близко, чтобы не спугнуть, но и не слишком далеко, чтобы младший чувствовал — он здесь. Готов выслушать. Не злится. — Зачем ты пришёл? — чуть погодя спросил Мин. Не грубо, скорее устало. Чимин не ответил. Продолжал гладить кота, не поднимая глаз. Полностью отдался кошачьим ласкам. Юнги помолчал ещё немного, но этот вопрос невыносимо давил на грудную клетку и голову, поэтому он не сдержался: — Чимин-а. Младший вздохнул, убрал руку от кота. Тан недовольно мявкнул, но остался на месте. — Не хотел быть один, — голос глухой, безжизненный. — Просто… Не хотел оставаться один, — Юнги не отвечал, ждал. Знал, что это не всё. — Я едва не сорвался, — произнёс Чимин, растерянно глядя в пол. — Не могу спать, думаю о… еде, о вреде, боюсь… — он запнулся, судорожно выдохнул. — Не важно. — Важно, — резко бросил Юнги. Чимин поднял голову. В глазах не благодарность, а что-то другое. Растерянность? Раздражение? — Ты не обязан меня спасать, хён, — Чимин то прятал глаза, то пытался смотреть в пол, то перемещал взгляд на Тана. — А кто сказал, что я обязан? — Юнги сжал пальцы на колене. — Я просто… рядом. Если тебе это нужно. — А если не нужно? — Тогда скажи. Чимин отвернулся. Тан потёрся о его руку, требуя вернуть поток ласки, но младший не замечал. — Я не знаю, что мне нужно, — чиминов голос дрогнул. — Я не знаю, что мы делаем. Зачем я пришёл? Зачем мы допустили всё это? Зачем… — Что «это»? — перебил Юнги, сжимая челюсть. — Ты знаешь. Чимин замолчал. Юнги смотрел на него — на бледную кожу, на дрожащие пальцы, на глаза, которые смотрели куда-то сквозь стены, сквозь этажи, сквозь всю эту запутанную историю. — Джексон? — спросил Мин, не в силах себя остановить. Голос тихий, почти безразличный. — Вы сблизились? — Какая разница? — Чимин напрягся. Плечи поднялись, спина выпрямилась. — Для меня — есть. — Почему? Юнги открыл рот, чтобы ответить, но замер, изо всех сил пытаясь что-то сказать. Опять открыл рот, но ни звука. Не смог. Слова застряли в горле. Он смотрел на Чимина, сжимал пальцы на колене и молчал. Потом выдохнул, опустил взгляд. — Потому что… — на вдохе начал и снова замолчал. Отвернулся к стене, избегая зрительного контакта. Пауза затянулась. В комнате было слышно только дыхание и тихое урчание кота. Чимин уже с вызовом смотрел на старшего. Ждал. — Не знаю, — сказал наконец Юнги. Голос был чужим, глухим. — Забудь. — Ты не можешь просто так спросить, а потом сказать «забудь», какого чёрта вообще? — в голосе Чимина промелькнула нота истерики, оттеняемая злостью. — Я пришёл сюда, потому что… — он не договорил. Сжал губы, прикусил кончик языка. — Потому что? — Юнги в надежде повернулся к нему. Чимин молчал. Потом выдохнул — долго, прерывисто. — Потому что не хотел приходить, — произнёс младший с надрывом. — Знал, что будет это. Что ты будешь смотреть на меня… Так. Но всё равно пришёл, потому что больше некуда. Потому что если бы не пришёл, то… Он замолчал, сжал ладони в кулаки. — Что? — спросил Мин тихо. — Я бы навредил себе, — Чимин произнёс это в стену, не глядя на старшего. — Едой. Или чем-то ещё. Не важно. Просто… Я не хочу, но иногда не могу остановиться. Юнги почувствовал, как внутри всё оборвалось. — Чимин-а… — Не надо, — младший поднял руку, останавливая его. — Не надо меня жалеть. Я не за этим пришёл. — А зачем? — Не знаю. Просто… Быть рядом. Не говорить ни о чём. Просто быть. Если так можно… Юнги посмотрел на него долго, всматриваясь в каждую деталь. Кивнул. — Можно, — ответил он, качнув головой. — Можем просто быть. Они молчали. Минуту. Другую. Это было глупо, но так правильно. Тан перевернулся на спину, подставляя живот, и Чимин снова запустил пальцы в его чёрную шерсть. Старший смотрел на него — на то, как младший опустил плечи, как перестал сжимать губы, как его дыхание стало глубже. Вроде бы всё правильно. Юнги не давит, не лезет, не задаёт вопросов. Просто сидит рядом. Чимин сам этого хотел. «Просто быть». Но вдруг Мин чувствует, как внутри закипает что-то тёмное, мерзкое, то, чему он отказывался давать имя. Он сильно сжал пальцы на колене, потом разжал. Сделал вдох. Выдох. Не помогло. Тишина давила на уши, а мысли, которые он настойчиво гнал от себя с момента, как Чимин появился на пороге, беспардонно сверлили его виски: «А с ним ты тоже просто молчишь?». Юнги знал, что это глупо, что это не его дело. Чимин ничего ему не должен, но остановить поток мыслей старший был не в силах. Яд обиды, казалось, сочился из кончиков его волос и пальцев. «Не надо», «хватит», «не вздумай», «не спрашивай», «заткнись» — твердил себе Юнги в такт сердцебиению. — Я больше не знаю, как к тебе подступиться, Чимин, — голос старшего стал громче, жёстче, хотя он вовсе не хотел этого. — Я всё испробовал: был вежливым, был навязчивым, не лез в твою жизнь, лез — и что? — Юнги пытался остановить поток слов, но этот самолёт уже набрал скорость, взлётная полоса кончалась, поэтому либо взлететь, либо разбиться — третьего не дано. — Ты отталкиваешь меня каждый раз, но зато чужих… — он не смог сдержать ядовитую усмешку, что родилась из обиды, и покачал головой. — Зато других ты впускаешь с удовольствием. Чимин открыл рот, хотел что-то ответить — может быть, «хватит», может быть, «это не твоё дело», может быть, то, чего сам не понимал. Но слова не пришли. Только тишина, которая давила на уши, на виски, на грудь. Невыносимо. Не получив ответа на свой монолог, Юнги встрепенулся, а вопрос, который он гнал всё это время, вырвался наружу — некрасивый, колючий, злой. — Вы встречаетесь или просто спите? Чимин поднял голову. В глазах — холодная, пустая усмешка. — А тебе какая разница? — Никакой. Юнги сжал челюсть. В груди разрывалось что-то, чему Мин все эти дни не давал выхода. Даже не думал об этом. Он знал, что такое дефицит с жёсткими ограничениями, и то, что с ним происходило, один в один было по сценарию типичной диеты. По итогу, как всегда это и бывает, за ограничениями идёт сильный срыв, и Мин действительно сорвался. Это было неизбежно. Он стыдливо отвернулся, потому что поймать чиминов взгляд было невыносимо, просто до одури страшно. «Идиот». Тан перестал урчать, поднял голову, посмотрел на хозяина. Чимин поднялся. Медленно, неуклюже. Постоял секунду, глядя на старшего. Хотел что-то добавить, но передумал, быстро покинул гостиную. Юнги не двигался, кажется, даже не дышал. Слышал, как Чимин надел толстовку, как щёлкнул замок. Дверь открылась — лёгкий сквозняк — закрылась. Тишина. Тан спрыгнул с дивана, подошёл к ногам Юнги, потёрся о штанину. Старший не замечал. Он не видел застывших слёз в чиминовых глазах. Не видел, как Чимин даже не моргал, чтобы не позволить слезам сорваться. Не видел, как младший стоял у двери ещё несколько секунд, подавляя подступающую истерику. Чимин пришёл, потому что боялся оставаться один. Ушёл, потому что не умел иначе.