До костей

Репетиционный зал ночью напоминал аквариум: холодный, безжизненый, с тусклой подсветкой вдоль зеркал. Лампы на потолке не горели — только узкие светодиодные полосы у пола, которые выхватывали из темноты часть танцевального линолеума и собственное отражение Чимина — бледное, размытое, с провалами вместо глаз. В воздухе пахло пылью, потом и дезинфекцией, которой раз в неделю обрабатывали винил. Было прохладно — кондиционеры давно выключили, а здание ещё хранило дневную прохладу. Чимин стоял в центре босиком. Кроссовки валялись у стены, сбитые в кучу вместе с толстовкой. На нём была только тонкая футболка и серые спортивные штаны, которые он надел ещё утром и не снимал весь день. Телефон, подсоединённый к аппаратуре, лежал на полу экраном вверх, рядом с наполовину опустошённой бутылкой воды. Крышка была откручена — Чимин попил перед началом репетиции, для всех она закончилась около трёх часов назад, для него будет длиться до изнеможения. Мысли о себе накатили, стоило остаться в одиночестве. Какое же уродство. Он не говорил этого вслух — но внутри звучало отчётливо, как удар гонга. Не тело. Тело было красивым — тонкие запястья, выпирающие ключицы, рёбра, которые можно пересчитать, просто проведя ладонью по груди. Пак гордился этим телом. Оно было результатом его воли, его контроля, его победы над слабостью. Когда всё вокруг рушилось, он мог хотя бы не есть. Мог хотя бы смотреть в зеркало и видеть, как тают килограммы, как заостряются скулы, как одежда становится свободнее. Это было единственное, в чём он не сомневался — он делал это правильно. А вот ты, — Чимин смотрел в глаза своему отражению, в эти тёмные провалы, окружённые синяками от бессонницы, — ты мне отвратителен. Не тело, оно было ни при чём. Он сам. Его слабость перед чужими словами, его зависимость от взглядов и мнений, его вечная погоня за идеалом из рубрики «сдохни или умри», которая, казалось, никогда не кончится. Он мог контролировать вес, но не мог контролировать голос в голове, который шептал, что он всё равно недостаточно худой, недостаточно талантливый, недостаточно любимый. Ненормальный, — шептал тот же голос, но уже о другом. — Ты же понимаешь, что это ненормально — радоваться рёбрам, которые можно пересчитать? Понимал. Чимин понимал, что это болезнь. Понимал, что другие люди не считают позвонки у себя на спине, ложась спать. Но понимание не отменяло гордости. И не отменяло ненависти. К себе. К своей слабости. К тому, что он не может остановиться. Чувствовать голод, который был понятнее любых чувств, намного проще. Наказывать себя танцами до изнеможения тоже было проще.

Meg Myers — Motel

Синтезаторы расползались тягучим слоем, как мёд по тёплой ложке. Песня, которую Чимин поставил на таймер перед началом танца, началась с тихого, почти шёпотом: «You're weak, broken in a motel…» Пак стоял неподвижно, вслушиваясь, пока музыка не ударила — бас пронзил позвоночник, ритм стал жёстче, голос взлетел и зазвенел. Звук отражался от зеркал, множился, заполнял зал собой, вытесняя тишину. And I can't stop this pain it only grows (И я не могу прекратить эту боль, она всё сильней) Tell me why I always feel alone (Скажите, почему мне всегда одиноко?) And I can't fight this feeling anymore (И я не могу больше бороться с этим чувством) Show me what I'm really living for (Покажите мне, ради чего же я живу?) Пак начал двигаться. Это не было танцем — ни связок, ни счёта, ни хореографа, который отсчитывал бы такты в углу. Он просто двигался, выплёскивая то, что накопилось внутри. Правое бедро в сторону, корпус за ним, руки скользят по воздуху — медленно, почти лениво. Разворот — и он уже тянется к полу, прогибается в спине, поднимается через силу, чувствуя, как работают мышцы пресса. В зеркале мелькает отражение: мокрые волосы прилипли к вспотевшему лбу чёрными сосульками, футболка потемнела на спине, прилипая к телу. Пот в основном скапливался на коже, но изредка каплями скользил по вискам, Чимин не вытирал. Соль смешивалась со слезами, которых он не замечал, и местами жгла кожу. Мысли крутились бесконечно, без начала и конца. Обрывки фраз, голос Юнги: «Зато других ты впускаешь с удовольствием». Собственное: «Не здесь. Не на первом свидании». И то, что потом — «Сладких снов, Очарование». «Зачем я к нему попёрся?» — билось в висках в такт басу. «Что он теперь обо мне думает?» — вторая мысль налетала, не успевая остыть. «Почему я не могу просто…» — обрывалась, не успев сформироваться, улетая в пустоту. Когда-то было иначе, было проще. Воспоминания накатывали обрывками, не спрашивая разрешения. Тэгу, родительский дом Юнги, тёплый плед на диване, запах кофе и чего-то сладкого — кажется, это были маленькие мандарины. Чимин сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и слушал, как Юнги играет на своём старом синтезаторе — не для записи, не для работы, просто так, для себя. Или для него? И тогда, в тот момент, Пак чувствовал что-то, чему не давал названия. Это было тепло, которое разливается по собственным мыслям настолько глубоко, что невольно думаешь: «Как же хорошо». Спокойствие, которое не зависело от музыки. Желание остаться — не в том городе, не в том доме, а просто рядом с Юнги, в том мгновении. Было ли это чем-то большим, чем просто дружба и уважение к старшему? Чимин не знал тогда. Не знает и сейчас. Почему воспоминания о тех днях — о том, как Юнги смеялся над его шутками, как поправлял воротник его куртки перед выходом на улицу — сейчас отзываются такой острой, необозначенной тоской? Чимин оттолкнулся от пола, сделал резкий выпад в сторону. Ноги задрожали — мышцы бёдер горели, икроножные сводило от напряжения. Каждый шаг отдавался в позвоночнике. Пак продолжал, вжимаясь пятками в паркет, чувствуя, как вибрируют кости при каждом ударе. Ладони стали скользкими от пота, когда Чимин провёл ими по воздуху, описывая круг. Ритм ускорился, и он закружился, раскинув руки в стороны, запрокинув голову так, что позвонки хрустнули. В ушах пульсировало в такт басу — или это его собственное сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать? Грудная клетка вздымалась слишком часто, после каждых трёх-четырёх движений приходилось хватать ртом сухой воздух, которого в зале почти не осталось. В какой-то момент перед глазами поплыли тёмные пятна — сначала по краям, потом они поползли к центру, сужая обзор до маленькой светлой точки где-то впереди. Музыка заполняла пространство, становилась громче, агрессивнее. Чимин сливался с ней, терял своё тело, превращаясь в призрака без телесной оболочки. Он пытался выжечь себя через движение. В момент, когда песня достигла пика и начала играть громкая, истеричная часть, Чимин выкладывался полностью, но тело его не слушалось, мышцы дрожали, дыхание сбивалось. Он видел в зеркале своё отражение — и не узнавал его. «Someone let me out», — пела Мег Майерс. «Кто-нибудь, выпустите меня». Чимин замер. Тело задрожало — мелкая, нервная дрожь, которую невозможно было проконтролировать. Ноги подкосились, колени завибрировали, пальцы на ногах судорожно вцепились в линолеум, чтобы удержать равновесие. Его тело становилось ватным, как и мир вокруг. Пак сделал шаг, другой — и осел на пол, сначала опустившись на колени, потом завалившись на бок. Пол был холодным, гладким, приятно лип к разгорячённой щеке. Чимин лежал на спине, раскинув руки в стороны, как снежный ангел на асфальте. Глядел в потолок, где тоскливо светилась одна-единственная лампа — её свет был жёлтым, тусклым, почти не греющим. I wanna love, (Я хочу любить,) wanna live, (хочу жить,) wanna breathe, (хочу дышать,) wanna give, (хочу отдавать,) wanna… (хочу…) Музыка продолжала играть, но Чимин её уже не слышал. Сначала появилась темнота, которая навалилась сверху и погасила всё. Затем поплыл звук — стал глухим, как через вату, и исчез. И в конце — ощущение прохлады под спиной и на затылке, влажность на коже и где-то далеко — пульс. Потом и это исчезло — осталась одна мысль, которая где-то далеко на задворках прощально мазнула чиминов разум: «Наконец-то».

***

Общий тренажёрный зал в здании компании почти опустел к полуночи. Свет горел холодный, люминесцентный, с лёгким жужжанием, которое обычно не замечаешь днём, а ночью оно особенно сильно раздражает. Воздух был спёртым, пахло резиной и металлом, смешанными с чужим потом, который не выветривается даже после уборки. Пол возле стойки с гантелями был заляпан светлыми пятнами — кто-то пролил протеиновый коктейль и не вытер. Остались только дежурный тренер за стойкой и Юнги, который уже час гонял себя на тренажёрах, пытаясь заглушить голоса в голове. Тренер — парень лет двадцати пяти, в чёрной форме с логотипом компании, сидел на высоком стуле и листал что-то в телефоне, изредка поглядывая на единственного посетителя. Он не подходил, не спрашивал, нужна ли помощь, потому что прекрасно знал, кто перед ним. Да и сам Юнги почти всегда в общественных местах походил на человека, который не хочет разговаривать. Юнги лежал на скамье, выжимая штангу. Металлические блины тихо позвякивали при каждом движении. Гриф был холодным, шершавым, неприятно пах маслом, которым тренажёр смазывали раз в месяц. Счёт в голове сбивался после трёх, потому что вместо цифр в мыслях проносились образы: Чимин на пороге в дурацких домашних тапочках; Чимин, который гладит Тана и улыбается впервые за долгое время; свой собственный вопрос: «Вы встречаетесь или просто спите?». «Придурок», — вторил Мин, опуская штангу на грудь и выжимая её снова. Гриф касался ключиц, давил, но Юнги не сбавлял темп. — «И кто тебя за язык тянул?» Пот заливал глаза. Мышцы ныли, вибрировали, напоминая, что организм не железный, запас энергии почти исчерпан, скоро загорится красная лампочка. Юнги чувствовал, как горят грудные мускулы при каждом подъёме, как напрягаются трицепсы, когда он выпрямляет руки. Сделал ещё два повтора, потом опустил штангу на стойку с глухим металлическим лязгом. Переключился на подтягивания. Повис на турнике — гриф был обмотан чёрной рифлёной лентой, чтобы не скользили руки. Подтянулся раз, второй, третий. Лопатки сводило, в плечах стреляло, особенно в левом, которое было травмированным, от чего сильные перегрузки были под запретом. Руки горели огнём, пальцы начинали скользить, пот забивался между ладонями и лентой. На седьмом повторе он сбился, повис на вытянутых руках, раскачиваясь, потом спрыгнул на пол. Колени мягко амортизировали удар. Пытаясь отдышаться, Юнги взял бутылку с подоконника — пластиковую, полулитровую, с потрёпанной этикеткой. Сделал несколько глотков. Вода была тёплой, почти противной, с лёгким привкусом пластика. Он вытер лицо махровым полотенцем, которое повесил на поручень тренажёра. Оно было влажным на ощупь, но другого не было. Лёгкие горели, но голова — ещё сильнее. Она была забита тем, от чего не помогала абстрагироваться даже сильная физическая нагрузка. Юнги осознавал, что не имеет права злиться. Но право и чувства — разные вещи. Он не хотел иметь право, он хотел просто перестать чувствовать. Или хотя бы научиться говорить об этом. «Прости» — и без того самое трудное слово в мире, но когда речь идёт о Чимине, то всё почему-то сразу усложняется тысячекратно. Не потому, что Юнги не готов извиниться, а потому, что боится: извинения не примут, этого не хватит, они уже не нужны. Боится, что трещина уже слишком глубокая. Что он опоздал на долгие месяцы. Юнги должен был извиниться. Он знал это ещё вчера, когда сидел на диване, а Тан лежал у него на коленях и глядел с немым укором. Знать и сделать — разные вещи. Утром не смог. Днём не смог. Слово «прости» застряло в горле, как рыбная кость — маленькая, острая, которая царапает, но не выходит. Теперь же, посреди ночи, когда здание опустело и заглушилась вся суета, а в голове звенела лишь пустота под жужжание ламп тренажёрного зала, Юнги вдруг понял, что нельзя было промолчать и в этот раз. Он снова промокнул полотенцем лицо, шею, сделал последний глоток из бутылки. Тёплая вода не лезла, он выплюнул остатки обратно, закрутил крышку. Тренер уже убрал телефон, смотрел на экран компьютера, делая вид, что занят. Юнги кивнул ему на прощание — тот ответил тем же жестом, даже не подняв головы. В коридоре было тихо. Электронные часы над дверью тренажёрного зала показывали без пятнадцати двенадцать. Юнги постоял секунду, соображая, куда идти. Домой совсем не хотелось, в сон не особо клонило. Он вдруг вспомнил, что утром не прогнал новую песню для сольного альбома — ту, что завтра нужно было показывать аранжировщикам. В студии можно было, но там тесновато, а в репетиционном зале — хорошая акустика, и в такой поздний час обычно никого уже не было. Юнги отправился в сторону комнат для практики, не спеша, потому что ноги всё ещё гудели после приседаний. Где-то далеко играла музыка — из той студии, где ночью обычно записывают биты для трейни. Помещение находилось в конце коридора, за поворотом. Свернув, Юнги увидел тусклый свет, пробивающийся из-под двери. Кто-то был внутри. Он не успел подумать и толкнул дверь — та поддалась легко, потому что их никогда не запирали. Вошёл, но из-за отсутствия линз или очков не сразу понял, что увидел. Человек на полу не шевелился. В первые секунды Юнги вообще не понял, что произошло, просто увидел тело — на боку, раскинув руки, лицом к стене. Телефон валялся в метре, экран потухший. Из динамиков аппаратуры всё ещё играла музыка — тихая, зацикленная, песня закончилась и началась следующая, какая-то незнакомая, с ровным электронным битом. Юнги не слышал ничего — мелодию заглушал стук собственного сердца, которое вдруг ухнуло куда-то в живот. Он резко подбежал, опустился на колени. Пол был холодным — Мин почувствовал это даже через тонкую ткань штанов. Чимин. Кожа бесцветная, будто восковая, сам взмокший, губы побледнели. На лице сильная испарина, футболка прилипла к телу. Грудная клетка вздымалась, но редко, неглубоко, почти незаметно. — Чимин-а! — Юнги потряс младшего за плечо, почувствовав, как мышцы под пальцами были напряжены. Аккуратно коснулся подбородка, повернул голову к себе. — Чимин-а, открой глаза… Никакой реакции. Только тихое, едва заметное дыхание. Ресницы не дрогнули. Юнги действовал на автомате, пытаясь унять подступающую панику: склонился над младшим, потом аккуратно, но настойчиво похлопал его по щекам. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы привести в чувства. — Чимин-а! Один хлопок, второй, третий. Ресницы наконец-то дрогнули. Чимин моргнул — один раз, другой. Взгляд был мутным, расфокусированным, зрачки расширены. Пак медленно осознавал, где находился, сначала дёрнулся, потом замер, потом снова дёрнулся. — Юнги-хён? — голос севший, едва слышный. — Что с тобой? — старший приподнял его за плечи, помогая сесть. Руки Юнги чуть дрожали — то ли от напряжения, то ли от сильного испуга. Чимин обмяк, прислонился спиной к стене. Голова свесилась на грудь, волосы упали на лицо, и он стал похож на тряпичную куклу, от этой мысли у Мина по рукам вновь прошла неприятная дрожь. — Не помню, — пробормотал Пак. — Я танцевал… Младший сидел, опустив голову и тяжело дыша. Он словно приходил в себя, анализируя ситуацию и предугадывая дальнейший сценарий происходящего. Ещё через мгновенье вдруг встрепенулся, словно обожжённый, и схватил Юнги за руку. Тонкие влажные пальцы впились в запястье с такой силой, что старший почувствовал реальную боль. — Не зови никого, — голос дрожал, словно струна под натяжением, Чимин заметно впадал в панику. — Не говори никому. Юнги замер. Внутри всё взревело. Он хотел закричать, спросить, как тот мог довести себя до такого состояния, почему не может признать наличие проблемы и позволить помочь себе. Вместо этого Мин просто выдохнул — долго, шумно — и строго, почти грубо, задал вопрос: — Зачем ты это делаешь? — Я не хочу говорить об этом сейчас, — Чимин опустил голову ещё ниже, пряча лицо. — Я не хочу, чтобы об этом знал кто-то ещё. Кроме тебя. Пожалуйста. Повисла тишина. Только музыка где-то фоном. Незнакомая песня стихла, началась другая, тоже электронная, с пульсирующим ритмом, которая совсем не вписывалась в напряжённую обстановку. Они сидели на полу. Чимин опустился спиной на стену, поджав одну ногу, вторую вытянув. Обхватил колено руками и всё ещё пытался прийти в себя, потянулся к телефону и, нащупав его, наконец-то выключил музыку. Он будто пытался подобрать правильные слова, но стоило решиться их произнести, как приходило осознание, что правильных слов у него не было вовсе. Юнги же сидел рядом, на расстоянии вытянутой руки, не касаясь. Смотрел в противоположную стену, где зеркала во весь рост отражали их двоих — бледных, уставших, таких чужих друг другу. — Со мной… — Чимин тихо заговорил, будто сам не верил, что решился. — Правда всё в порядке, хён. — Ты издеваешься? — с истеричной ноткой в голосе отозвался Юнги, отвернувшись. — Точно издеваешься. Кондиционеры были отключены, и воздух становился плотным, тяжёлым от пота и чужой усталости. Только слабый гул вентиляции где-то за потолком напоминал, что здание ещё не спит. Свет от лампы над зеркалом падал бледно-жёлтым пятном на паркет, оставляя их обоих в полутьме. Минута протекала за минутой, а Юнги мог думать только о том, что нужно было кому-то рассказать. Менеджеру? Тренеру? Намджуну? Он представил, как будут разворачиваться события, если он это сделает. Представил, как младший потом посмотрит на него — тем самым взглядом, полным ненависти и разочарования. «Я доверился только тебе», — скажет Чимин, а может, даже не скажет, просто отвернётся и больше никогда не заговорит вне камер. Юнги знал, что это не пустые страхи. Он видел, как быстро и легко младший закрывался от людей, которые давали хотя бы намёк на предательство. Чимин был проницательным и злопамятным всегда, сколько старший его помнил. Несмотря на удручающие выводы, невольно Юнги начал прорабатывать план. Смысла вызывать врачей уже не было, Чимин быстро пришёл в себя и был уже в сознании. Значит, оставался только менеджер или Намджун. Но эти варианты означали только то, что начнутся разбирательства, будет куча задержек и бумаг, врачи, потом бесконечное наблюдение, вечные контрольные взвешивания, объяснения перед родителями, возможно, даже принудительный перерыв в работе. А главное — потерянное доверие. Навсегда. И никто не мог гарантировать наверняка, поможет ли это Чимину или сделает только хуже? Юнги вдруг понял: Чимин его возненавидит с вероятностью в девяносто девять целых и девять десятых процента, и это осознание пришло не как удар, а как медленное удушье. Старший станет для него таким же, как все, кто пихает свою помощь насильно, лишь бы поскорее избавиться от проблемы и думать, что собственная совесть очищена. Он посмотрел на Чимина краем глаза. Тот сидел неподвижно, только пальцы на руках чуть подрагивали — мелкая, нервная дрожь, которую всё ещё невозможно было контролировать. Следующая мысль налетела мгновенно, не давая передышки: если ничего не сделать, то Чимин угробит себя. Не сразу. Не сегодня. Но когда-нибудь в следующий раз, когда Юнги не успеет, когда его не окажется рядом. Когда Чимину не к кому будет пойти. В горле пересохло. Юнги сглотнул — сухо, больно. Может, он сможет помочь самостоятельно, не прибегая к чьей-либо помощи? Он тут же усмехнулся собственной наивности. Мин ведь не психолог, не врач, не диетолог. Он просто музыкальный продюсер с гитарой, синтезатором и синдромом спасателя. Единственное, что Юнги умел — это писать музыку и быть рядом. — Прости меня, — вдруг выдал он без каких-либо прелюдий. — За тот вопрос. Чимин помолчал, лишь мгновенье о чём-то размышляя, затем качнул головой: — Если тебе от этого станет легче, то я и не обижался. Пак даже не взглянул в сторону старшего. Смотрел в пол, на свои кроссовки, которые стояли чуть поодаль. Одна шнуровка развязалась, язык ботинка вывалился наружу. Чимин почему-то подумал о том, что Юнги, вероятно, его ненавидел. И это была даже не мысль, а констатация факта, тяжёлая, но в чиминой голове до одури правдоподобная. Ну конечно, ненавидел. Чимин заявился к нему ночью, нагрузил своими проблемами, когда никто о них не спрашивал, а потом Юнги нашёл его в комнате для практик в полуобмороке, как девчонку из посредственной дорамы. Чимин прикусил нижнюю губу, чувствуя, как к горлу подступает болезненный ком. В какой-то момент Пак понял, что действительно напугал Юнги, и от этого стало ещё паршивее. Мельком взглянул на свои руки — бледные, тонкие, с синими нитками вен под полупрозрачной кожей. Руки, которыми он поднимал гантели, которые когда-то дрожали от перегрузок на тренировках. Теперь они дрожали просто так — от слабости, от бессилия и истощения. А если бы он умер сейчас? Мысль окатила неожиданно, холодная, как сквозняк из-под двери, леденящая всё внутри. Что бы тогда произошло? Как скоро его бы нашли? Наверное, утром, когда пришёл бы чей-нибудь хореограф. Или охрана нашла бы его при ночном обходе? По телу пробежал озноб. «Юнги бы… Он бы…» — Пак не мог договорить даже в мыслях. Слишком страшно было представить. Чимин был во всём виноват. Не надо было приходить к старшему, не надо было втягивать его в это, нагружать своей проблемой и ставить в безвыходное положение. Юнги ведь не мог пройти мимо, дабы не слыть плохим человеком, коим он, конечно, не являлся, но и давным-давно не интересовался чиминовой жизнью, чтобы активно вовлекаться в эти неприятности. Но в то же время Чимин знал: если бы не пришёл к Мину, то, возможно, не пришёл бы больше ни к кому. Пак уже несколько раз задавался вопросом, почему именно к Юнги? И в сотый раз не находил ответа. Младший знал, но не хотел себе признаваться. Стоило подобраться к сути — Чимин обрывал свои мысли, как делал уже множество раз. Секунды тянулись как минуты. Юнги сидел рядом, не двигался, не смотрел. Но его присутствие было ощутимо физически — тепло, исходящее от него, тяжесть в воздухе, даже тишина, которая между ними висела, была не пустой, а наполненной. Наполненной тем, что они оба не решались выговорить. Чимин вдруг почувствовал, что не может проконтролировать то, как к глазам подступают слёзы. Не от жалости к себе — нет. От чего-то другого, чему он не давал названия. От того, что старший сидит рядом и молчит. Не уходит. «Спасибо» застряло в горле, но так и зависло на кончике языка, потому что Юнги резко поднялся. Колени щёлкнули — затекли. Старший отряхнул штаны, отдёрнул прилипшую к телу футболку. Посмотрел на Чимина сверху вниз. Лицо у него было каменным — ни одной эмоции, только желваки на скулах, которые двигались, когда он сжимал челюсть. — Идём, — строго бросил он и пошёл к выходу, даже не оглядываясь, будто знал наверняка, что младший в любом случае последует за ним. Чимин мог остаться. Мог проигнорировать. Мог окликнуть и сказать «не пойду». Но вместо этого он осторожно поднялся — медленно, держась за стену, — и побрёл следом. Пак последовал за старшим на автомате, как тень, потому что сил думать не было, а Юнги явно знал, куда идти. Уже через десять минут они покинули здание. На Чимине была чистая хлопковая футболка, которую Юнги достал из своего шкафчика в раздевалке, ненавязчиво сунув в руки. Ткань приятного молочного цвета, с мелкой чёрной надписью на груди. Вещь была явно велика Чимину, но мягкая на ощупь. Помимо этого, старший одолжил бейсболку, чтобы надвинуть на глаза, и тонкую куртку цвета хаки. Сам Мин накинул свою чёрную куртку — кожаную, ту самую, которая висела в прихожей на крючке. Ночной воздух обжигал лицо — не холодом, а влажной прохладой, которая пробиралась под лёгкую куртку. Пахло весной: сырой землёй, проклюнувшейся зеленью из газонов, мокрым асфальтом, который не успел высохнуть после вечернего дождя. Где-то из переулка тянуло дешёвым табаком — кто-то курил, стоя у мусорных баков, невидимый в темноте. Уличные фонари горели тускло, их свет дробился в лужах, оставшихся на тротуаре, и каждый шаг отдавался тихим плеском, когда нога попадала в воду. Редкие машины проезжали мимо — их фары выхватывали из темноты мокрые стволы деревьев, а потом снова погружали всё в жёлтую полутьму. Юнги шёл впереди быстрым шагом, не оглядываясь, и его тень, длинная и узкая, скользила по стенам домов. Чимин плелся сзади, чуть отставая на полшага, иногда спотыкаясь о неровности тротуара, но не задерживаясь — просто переставлял ноги, как робот, потому что сил на что-то другое не оставалось. На углу горела оранжево-синяя вывеска круглосуточного магазина «GS25», единственное яркое пятно света в этой серо-жёлтой ночи. За стеклянной дверью мелькнула фигура продавца в синей форменной рубашке — он стоял к витрине спиной, разбирал товар на полках и даже не поднял головы на звон колокольчика, когда они вошли. Внутри пахло разогретой едой: кимпабом, макаронами быстрого приготовления, сладковатым запахом рисовых пирожков и пластиком. Свет был ярким, почти болезненным после темноты улицы: белые люминесцентные лампы под потолком, светящиеся полки в холодильниках с напитками. У входа стояли корзины с чипсами и шоколадками, на кассе — лотерейные билеты и презервативы. Юнги молча прошёл к стеллажам. Взял с полки контейнер с кимчи-чиге — прозрачный пластик, внутри красный суп с кусочками тофу, зелёного лука и свинины. Проверил температуру рукой — тёплый, только что выставили. Добавил в корзину несколько порций курицы-кумандон, — те самые хрустящие кусочки в остром сладковатом соусе, которые раньше так любил Чимин. Закинул пару упаковок кимпаба — рисовые рулеты с овощами и яйцом, нарезанные на кружочки, — и один рамён в пластиковом стаканчике. Взял палочки, ложку, бумажные салфетки — всё, что лежало на стойке рядом с кассой. Расплатился картой, не глядя на ценник. Чимин стоял у входа, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на него пустыми глазами. На бейсболке был логотип спортивного бренда, она была слишком большой и съезжала на глаза, но он не поправлял. Юнги прошёл к ближайшему столику — в магазине их было два, они находились в углу и были оснащены высокими стульями, привинченными к полу. Аккуратно всё выложил из корзины на столешницу. Контейнер с кимчи-чиге поставил в центр, рядом — коробку с курицей, кимпаб на отдельной тарелке. Крышку с супа снял — пар ударил в лицо, запах щипнул ноздри. — Садись, — сказал он сурово и кивнул на стул. Чимин сел, не сопротивляясь. Уставился на еду. Взгляд растерянный, под глазами тёмные круги. Он не снимал бейсболку, только чуть поднял козырёк, чтобы видеть. — Ешь. — Это идиотизм, — возмутился Пак. — Я не хочу это есть, ты прикалываешься? — Не усложняй ситуацию, — перебил Юнги. Голос усталый и ровный, почти безжизненный, но в нём звучала твёрдость, не терпящая возражений. — Ешь. — Не буду я, — огрызнулся Чимин, но в его голосе не было злости. Только усталость и какая-то детская беспомощность. Юнги сел напротив, сложил руки на столе. Пластик, из которого был сделан стол, холодил ладони. Мин не отводил взгляда. Не уговаривал, не объяснял, не просил. Просто смотрел — спокойно, строго, без капли жалости. — Мы не уйдём, пока ты не поешь, — кажется, младший впервые ощущал в голосе Юнги такую жёсткую непреклонность. — И пока я не буду уверен, что ты доживёшь до завтра. Чимин смотрел на еду. Пар поднимался от супа, щипал ноздри. Красный бульон был покрыт тонким слоем масла. Тофу белел на фоне острого соуса, зелёный лук плавал сверху. Рядом лежали палочки — пара деревянных, чуть шершавых на ощупь. Пак чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не от физического голода — от этого давления, от необходимости что-то делать, что-то решать и куда-то двигаться. Запах еды ударил в голову, вызвал знакомый спазм в желудке — тот самый, когда тело кричит «беги», а разум говорит «оставайся». Он хотел встать и уйти. Но не уходил, потому что тоже предпочитал оставаться живым до завтра. Юнги сидел напротив. Лицо каменное, взгляд строгий и усталый, но внутри же у него всё кипело. Мин знал, что поступает неправильно. Он не психолог, не врач, он понятия не имел, как работает расстройство пищевого поведения. Он читал об этом только отрывками — в Интернете, в статьях, которые открывал ночью, когда не мог уснуть. «Расстройство пищевого поведения — это не про еду», — всплыло в голове. — «Это про контроль. Про страх. Про чувство вины.» У самого старшего никогда не было проблем с едой, он спокойно набирал вес, спокойно его сбрасывал, ментально это никогда его не мучило. Сейчас, когда Юнги смотрел на Чимина, то видел не болезнь — он видел человека, который месяцами прятал еду, выбрасывал в мусор, стоял на коленях перед унитазом и думал, что всё в порядке. Смотрел на свои запястья, которые уменьшались в обхвате, и радовался этому, а теперь? Теперь он лежал на полу репетиционного зала без сознания, потому что не ел несколько дней. «К чёрту всё». Чимин сжал палочки в правой руке, левой взял ложку. Пальцы дрожали — мелкая, нервная дрожь, которую невозможно было скрыть. Он медленно опустил ложку в контейнер с кимчи-чиге, зачерпнул бульона с кусочком тофу, поднёс ко рту. Замер на секунду — и сделал глоток, отхлебнув. Тёплый бульон обжёг губы, и Чимин снова замер. Потом положил тофу в рот и начал жевать — быстро, торопливо, будто если остановится, то уже не сможет начать снова. Тофу был мягким, почти безвкусным, а солёный бульон вытекал из него и обжигал язык. Потом на чиминовой щеке появилась первая слеза. Младший даже не заметил — просто жевал, глотал, и слёзы текли по лицу, падали в суп, смешиваясь с бульоном. Он вытер щёку тыльной стороной ладони, но слёзы не прекращались. Они текли сами, без рыданий, без всхлипов — просто тихо, как ручей, который пробил плотину. Он брал палочками кусок курицы, жевал, чувствовал, как острый соус жжёт нёбо, и снова плакал. Юнги сидел напротив и смотрел на него. Лицо оставалось каменным — только желваки на скулах дёргались, когда он сжимал челюсть, чтобы не выдать эмоций. Внутри у него всё ревело и разрывалось на части: жалость, бессилие, злость на себя и на Чимина. Он хотел протянуть руку, коснуться его мокрой от слёз ладони, сказать что-то — но не позволил себе. Это было не то, что нужно сейчас. Нужно было просто сидеть, просто быть рядом и не мешать. Чимин переключился на кимпаб — откусил половину кружка, прожевал, проглотил. Слёзы всё ещё текли, но уже медленнее. Он вытер лицо салфеткой, взятой со стола — бумажная, шершавая, оставившая на щеках белые ворсинки. Потом снова принялся за суп, зачерпывая ложкой бульон, обжигаясь, но не останавливаясь. Еда была горячей — он обжигал рот, но не замечал. Чимин просто ел, потому что Юнги сказал «ешь», а младший решил не спорить, или же потому что внутри наконец что-то надломилось. Та самая стена, которую он так упорно выстраивал по кирпичику, дала трещину, и через неё хлынуло всё: страх, стыд, голод, усталость, — слабость за слабостью. Когда Чимин почти доел и осталась только половина кимпаба с несколькими кусочками курицы, Юнги подвинул к нему стакан с водой из кулера, стоящего у стены. Пластиковый стаканчик был тонким, почти прозрачным. Чимин взял, сделал глоток — вода была холодной, приятно обволакивала обожжённый рот. Поставил стакан обратно на стол. — Я пожалею об этом, — выдохнул он глухо, глядя в столешницу. Юнги не ответил. Он поднялся, собрал пустые контейнеры, сложил их один в другой, выбросил в специальный мусорный бак. Вернулся к столу, положил на пластиковую поверхность пакет с оставшимся кимпабом, рамёном и курицей. — Можешь это выкинуть, — без особых эмоций произнёс он. — Или съесть завтра. Чимин кивнул, не поднимая глаз. Бейсболка снова съехала на заплаканное опухшее лицо. Это не было согласием, Юнги ведь не дурак, но то, что произошло — было большим шагом. — Идём, — произнёс Мин и направился к выходу. — Отвезу тебя домой. Они шли обратно молча. Ночь вдруг стала холодной, ветер трепал волосы, бросал в лицо мелкие капли моросящего дождя. Чимин шёл чуть позади, сжимая в руках пакет, что шуршал при каждом шаге. Юнги — впереди, руки в карманах, взгляд устремлён вперёд. Ни слова, ни взгляда. Только ночной Сеул вокруг: редкие машины с желтоватыми фарами, светофоры, мигающие зелёным в такт невидимому ритму, вывески магазинов, которые уже погасли, только круглосуточные ещё светились. И их шаги по тротуару, синхронные, будто они впервые за долгое время делали одно дело. Для Юнги это был шаг в пустоту, игра в русскую рулетку. Он знал это, когда повёл Чимина за собой, потому что понятия не имел, что будет. Не знал, сорвётся ли Чимин, убежит ли, возненавидит ли Мина за это ещё сильнее. Он нажал на спусковой крючок, не зная, заряжен ли барабан. И в этот раз ему повезло. Чимин не сбежал, остался, сделал тот страшный шаг, который Юнги даже не надеялся увидеть. Небольшой, едва заметный, но самый тяжёлый. И когда они вышли из магазина, а ночной дождь начал смывать с чиминова лица слёзы, которых не было видно, Юнги понял: он не ошибся. Впервые за долгое время он не ошибся.