До костей

Twenty One Pilots — Routines in the night

Юнги заглушил двигатель, и тишина в салоне стала полной, давящей, нарушаемой только мерным гулом вентиляции на подземной парковке, где бетонные стены, казалось, вбирали в себя все звуки, оставляя лишь редкое эхо от капель воды, стекающих с кузова машины на сырой бетон. Радио, которое тихо играло всю дорогу, замолкло, и в наступившей тишине стало особенно слышно, как дышит Чимин — прерывисто, неглубоко, будто боится сделать лишний вдох. Они сидели молча уже несколько минут, может быть, даже больше, и Чимин смотрел через лобовое стекло на серую стену с разводами влаги. Юнги же смотрел на отражение младшего в стекле — всё ещё бледный, с тёмными кругами под глазами, ему явно не помешал бы отдых. Чиминовы пальцы сжимали пакет с оставшейся едой, который шелестел при каждом движении, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. У младшего в голове звучала мелодия песни, игравшей по радио до того, как Мин заглушил двигатель. Пак поймал себя на том, что прокручивает в голове строки из песни снова и снова, пытаясь понять, почему они застряли в мыслях именно сейчас. So beautiful, the space between (Как прекрасно пространство между) A painful reminder and a terrible dream (Болезненным воспоминанием и кошмаром) Это пространство между плохим воспоминанием и кошмаром — Чимин знал его так хорошо, что оно стало почти родным. Оно было тем местом, где он жил последние месяцы: между тем, что уже случилось, и тем, что могло случиться, если он позволит себе окончательно исчезнуть. Именно это пространство сейчас разворачивалось между ним и дверью автомобиля Юнги, между желанием уйти и желанием остаться. Чимин будто бы не хотел покидать машину. Он предчувствовал, что если поднимется в свою квартиру, то не выдержит — он уже ощущал, как внутри поднимается знакомая, неприятная волна от одной мысли, что нужно остаться наедине с самим собой. Чимин боялся не съеденной еды, а того, что случится после, когда он вернётся в этот порочный круг, когда снова встанет на колени перед унитазом, протолкнёт два пальца в глотку и будет ненавидеть себя за это ещё сильнее, чем ненавидел до этого. Пак знал, что после станет только хуже, что лёгкость, которую он почувствует лишь на секунду, обернётся тяжёлым, давящим чувством вины, и он будет лежать на полу возле унитаза, глядя в потолок, и думать о том, что с ним что-то не так. Сломан. Сломлен? Это знание разрасталось в нём месяцами, оно въелось в самую его суть, и он уже не мог отличить, где заканчивается болезнь и начинается он сам. Каждое утро Чимин просыпался с этим чувством, и каждую ночь он засыпал с ним. Это было единственным постоянным, что оставалось в его жизни, и конкретно этот голос, который напоминал: что бы Пак ни делал — он всегда был и будет недостаточно хорош. Теперь ещё и Юнги, который обещал ему собственное присутствие. И это обещание было ещё страшнее, потому что старший обещал то, чего Чимин уже не умел и не хотел ни от кого принимать. Юнги молчал, но внутри у него всё кипело. Он видел, как Чимин сжимает пакет, как его хрупкие плечи напряжены, как он смотрит в окно и не двигается, словно примёрз к сиденью. Мин словно ощущал, что если младший останется в одиночестве, то произойдёт что-то плохое. Он накажет себя, скорее всего, будет вызывать у себя рвоту, впадёт в истерику и навредит себе. Юнги не знал, как должен поступить, но знал наверняка, что не может этого допустить. Не потому, что готов был бить себя по груди кулаками и гордо называть спасателем, а потому, что просто не мог позволить Чимину продолжать так страдать. У всего должен был быть конец, какое-то логичное завершение. И у этой борьбы, у этих бесконечных страданий исход мог быть только в двух заурядных вариантах — «хорошо» или «плохо». Юнги проигрывал в голове все возможные сценарии, все способы, которыми можно было бы помочь, и понимал, что единственное, что он может сделать — просто быть рядом. Быть здесь, в этой машине, в этой тишине, и не дать Чимину уйти. В салоне «Хёндая» седьмого поколения было тепло, почти душно — кондиционер давно выключился, и воздух стал плотный, пропитанный запахом новой кожи, из которой была сделана обивка сидений, и чем-то ещё — сладковатым и горьким одновременно. Запахом Чимина. Тем самым, что Юнги помнил ещё с тех времён, когда они сидели рядом в гримёрках перед съёмками, пили бабл-ти с огромным количеством тапиоки и улыбались друг другу. Это смешивалось с запахом пота и еды из пакета, который Чимин сжимал в руках, и от такого смешения становилось почти уютно. Юнги взглянул на кожаное сиденье рядом с собой — тёмно-серая кожа с аккуратными швами, деревянные вставки на панели, которые поблёскивали в тусклом свете парковочных ламп. Старший заметил, что Чимин даже не отстегнул ремень, когда они заехали на парковку, и этот маленький факт почему-то задержался в сознании, как свидетельство того, что младший невольно хотел остаться в машине дольше, чем нужно. — Не хочу домой, — словно подтверждая миновы мысли, робко проговорил Чимин. Голос был тихим, словно он говорил не с Юнги, а с самим собой, просто озвучивая то, что уже понял минуту назад, и в этом голосе не было ни каприза, ни слабости — только усталость. Такая глубокая, что, казалось, она уходит корнями куда-то в самое дно. Чимин устал от всего — от борьбы, от голода, от ненависти к себе, от этого постоянного чувства, что он не справляется. Юнги знал, что нужно было сказать что-то важное, потому что от его слов зависело, уйдёт Чимин или останется. Мин боялся ошибиться, но всё равно сказал, потому что молчать было хуже. — Оставайся. У меня, — произнёс ровно, без лишних эмоций, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри всё дрожало. — На ночь. Старший не спрашивал, не уговаривал — просто предложил, потому что знал: Чимин не откажется, или откажется, но даже в таком случае Юнги всё равно не отступит. Он чувствовал, как его собственное сердце бьётся быстрее, чем нужно, как ладони вспотели. Он сжал руль, чтобы унять это напряжение. Чимин медленно повернул голову, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное со смущением или страхом — он явно сам не знал, как это назвать, да и не хотел давать этому имени. Пак хотел согласиться. Хотел сказать «да», чувствуя, как внутри селится облегчение, как напряжённые плечи уже начинают опускаться от одной мысли о том, что он не будет один, что кто-то побудет с ним и не позволит провалиться в очередную яму ненависти к себе. Но другая его часть, та, что привыкла быть сильной и гордой, справляться в одиночку и не просить помощи, заставляла его заткнуться или говорить «нет». Потому что «да» было бы признанием того, что он не справляется, что он слаб и ему нужен кто-то ещё. Чимин не хотел быть слабым. Точно не перед Юнги. — Ты серьёзно? — спросил Пак, а голос дрогнул, выдавая его внутреннюю борьбу. — Серьёзно, — ответил Юнги, и в этом коротком слове было столько комфорта и защиты, что Чимин на секунду даже поверил, что всё хорошо. Младший отвёл взгляд, и его пальцы снова сжали край пакета. Он почувствовал, как внутри поднимается что-то тупое и тяжёлое — не благодарность, а страх. Это неправильно, он уже и так слишком много доверил Юнги, поэтому не имеет права врываться в его жизнь, когда тот сам, наверное, не знает, как со всем этим быть. Старший сам, вероятно, жалеет о том, что предложил. Чимин боялся, что утром Юнги проснётся и поймёт, что вновь допустил ошибку, а Чимин — это слишком тяжёлая ноша, — и тогда всё рухнет окончательно. Это было даже страшнее, чем оставаться одному. — Не хочу тебя обременять, — пробурчал Чимин севшим голосом. Он знал, что всегда обременяет всех, кто пытается быть рядом, что Пак — это проблема, которую никто не хочет решать. Даже он сам. — Ты не обременяешь, — мягко возразил Юнги, и в его голосе не было ни жалости, ни снисхождения — лишь усталая уверенность человека, который знал, что говорит только правду. — Ты просто не говоришь, — хмыкнул недоверчиво младший, и в этих словах было больше боли, чем он хотел показать, больше страха, больше всего того, что он держал в себе всё это время. — Юнги-хён не из тех, кто жалуется, правда? — Не обременяешь, — так же уверенно повторил Мин, и голос его стал жёстче, хотя он не хотел этого, но Чимин должен был услышать. — Останься. Чимин молчал, и где-то вдалеке из закутка выехала машина, загудев и осветив салон жёлтым светом фар. Автомобиль проехал, выезжая с парковки, после чего снова стало темно и тихо. — Пусть это всё до абсурда странно, но хорошо, — ответил тихо, почти неслышно, и последнее слово прозвучало как выдох, как признание, как капитуляция перед тем, что он не может справиться в одиночку. — Хорошо. Юнги выдохнул и только тогда понял, что задерживал дыхание всё это время. — Тебе нужно куда-нибудь утром? — спросил, стараясь звучать обыденно, будто они обсуждают погоду. Чимин пожал плечами. Он не думал о завтра, завтра казалось чем-то далёким и нереальным, как сон, который он не хотел видеть. — Только после обеда, — ответил младший. — Запись. — У меня тоже только после обеда расписание, — оживился Юнги. — Можешь спокойно оставаться до утра. Чимин кивнул. Ему вдруг стало легче оттого, что Юнги не оставляет ему выбора, оттого, что всё уже решено, и младшему не нужно больше думать и взвешивать. Он чувствовал, как напряжение постепенно уходит, как тело начинает расслабляться, и это было странно, потому что Пак не чувствовал себя в безопасности уже очень давно.

***

Квартира Юнги встретила их запахом крепкого кофе и размеренной тишиной. Этот запах смешивался с лёгким ароматом старого дерева и ещё чем-то неуловимо тёплым — может быть, бумагой, нотами, или просто тем особенным запахом дома, который не выветривается даже после долгого отсутствия. Казалось, всё это въелось в стены, в мебель, в воздух, создавая ощущение чего-то настоящего и живого, чего у Чимина не было в его собственной квартире, где пахло дорогим парфюмом и стерильной чистотой. Там было всё идеально, но пусто. Тан уже ждал у двери — сидел, поджав лапы, и смотрел жёлтыми глазами, которые будто подсвечивались в полумраке прихожей. В этом взгляде было столько спокойной уверенности, что Чимину стало чуть легче. Увидев гостя, кот встал, потянулся, выгнув спину, и подошёл к его ногам, потерся о них, оставляя на штанине чёрную шерсть. Это прикосновение было таким обычным, таким живым, что Чимин ощутил, как внутри тёплой волной разливается ощущение уюта. Он наклонился, провёл по кошачьей спине, чувствуя, как шерсть мягко скользит под пальцами, а Тан зажмурился, заурчал, начал ластиться. Это урчание было таким приятным и расслабляющим, что Пак невольно перестал сжимать челюсть, а напряжение покидало его тело и мышцы. — Помнит тебя, — произнёс Юнги, закрывая дверь и щёлкая замком. Этот звук был таким окончательным, таким правильным, что Чимин не хотел думать о том, что будет, когда замок откроется снова. — Кошки помнят всех, — тихо ответил младший, продолжая гладить Тана. — Они просто делают вид, что нет. Хитрые… Юнги улыбнулся уголками губ, но Чимин не видел — он стоял в прихожей, не зная, куда идти, чувствуя себя чужим в миновой квартире. Тан продолжал тереться о его ноги, и это было единственным, что удерживало от желания развернуться и выбежать обратно в коридор. Пак боялся этого места, потому что оно было слишком похоже на дом, а он не знал, как быть в доме, который не был его собственным. Не знал, как принимать тепло, которое ему не принадлежало. Они прошли в гостиную. Юнги включил торшер, и тёплый, приглушённый свет разлился по комнате — не резал глаза, а создавал уют, которого Чимин не чувствовал уже очень давно. Он огляделся — всё было так же, как и в прошлый раз. Пластинки на стенах, белый комод, телевизор, торшер в углу, на полу тёмный паркет без ковров. Всё было по-прежнему просто, сдержанно, без лишнего — как сам Юнги. И в этой простоте всё было правильное, успокаивающее. Чимин опустился на край дивана, чувствуя, как мягкая ткань обивки проминается под его весом. Тан сразу переместился ближе, положил голову ему на бедро и заурчал громче, словно проверяя, действительно ли он ещё здесь, и Чимин вновь провёл рукой по его спине — медленно, рассеянно, словно это движение было единственным, что он мог сделать, чтобы не думать о том, что будет дальше. Юнги сел на другой конец дивана, оставив между ними пустое пространство, и смотрел на Чимина, на его руку, которая медленно двигалась по чёрной шерсти, на тонкие красивые пальцы. Он хотел что-то сказать, но не знал, что, и тишина между ними не была враждебной — она была усталой, почти домашней, и в ней тоже было что-то правильное. Возможно, если бы Юнги был чуточку смелее, он бы сделал Чимину комплимент. Почти получилось открыть рот, но в последний момент старший передумал, посчитав это неуместным и смущающим. «Ты даже после обморока невероятно красив», — осталось на кончике языка. Мин качнул головой. — «Так нелепо». — Твоя аллергия, — вдруг вспомнил Юнги, нарушая тишину, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал, но Чимин не вздрогнул. — Я знаю, — ответил младший, слабо почёсывая глаза свободной рукой. — И ты всё равно гладишь… — Он ведь просит, — увлечённый ласками, произнёс Чимин, и в этом коротком ответе было столько вовлечённости и искренности, что Юнги даже не нашёл, чем возразить, и они снова замолчали. Чимин продолжал гладить Тана, и его дыхание становилось глубже, плечи опускались, лицо теряло напряжение. Юнги смотрел на него и думал о том, что кот делает то, чего они сами не могут — соединяет их, как мост, который не нужно строить. Он просто есть, и это было единственным, что удерживало их от того, чтобы снова замкнуться в себе по отдельности. — Я в ванную, — поймав себя на мысли, что слишком засмотрелся, Юнги поднялся с дивана. — Помоюсь и потом постелю тебе в гостевой, пока будешь в душе. Чимин кивнул, не поднимая глаз, и Юнги, получив немое одобрение, отправился смывать с себя этот слишком затянувшийся день. Он стоял под горячей водой явно дольше, чем нужно, потому что думал о том, что Чимин реально сейчас находился в его квартире. Это всё было так странно, но ощущалось всё же правильно. Мин анализировал ситуацию, пытаясь выстроить комфорт для младшего в надежде снова сблизиться ментально, но понимал, что до конца не разобрался, как это сделать грамотно. Пока вода стекала по телу, расслабляя мышцы и немного разгружая разум, голову всё ещё не покидала мысль о том, что они оба, вероятно, сломаны, просто по-разному. Когда оставаться в ванной комнате ещё дольше было бы уже неприлично, Юнги быстро проделал свои уходовые процедуры, переодевшись в домашнюю хлопковую пижаму. Достал из сушилки чистую футболку и шорты, большое махровое полотенце серого цвета, аккуратно сложил всё на стиральной машине стопкой. Немного помедлил, разглаживая ткань и убирая с неё невидимые пылинки. Внутри копошилось какое-то приятное волнение, будто хотелось получить одобрение, угодить младшему. Или чтобы тот почувствовал себя комфортно? Юнги покачал головой, чувствуя себя глупо и неловко. Вернулся в гостиную, взъерошивая подсыхающие волосы. Чимин сидел на диване, подобрав под себя ноги, и поглаживал Тана, всё так же медленно и рассеянно. — Можешь идти, — неловко уведомил Юнги. — Я оставил чистое полотенце и одежду на стиральной машине. Чимин нехотя приостановил свои ласки, разрывая эту невидимую связь с животным, и встал с дивана, поблагодарив старшего кивком. Юнги жестом указал на дверной проём в конце коридора, провожая парня взглядом. Через мгновенье младший скрылся, оставив дверь чуть приоткрытой. Послышалось шуршание одежды, затем шум воды, но не из душа, а из раковины. Заработала вытяжка, дверь от сквозняка чуть приоткрылась. Юнги врос ногами в пол и стоял в коридоре, как истукан. Гостевая находилась напротив ванной, поэтому он переборол себя, сделал шаг. Хотел пройти мимо, но не сдержался — мазнул взглядом по приоткрытой двери. Отражение Чимина в зеркале. Младший стоял спиной, стягивая грязную футболку через голову. Секунда — он обнажён. Худые плечи, выпирающие лопатки, бледная кожа, красивые переплетения мышц, которые ещё не выжгло голоданием. Миниатюрный, на вид очень хрупкий, но вместе с тем сильный, пластичный. Вдоль позвоночника — татуировка. Юнги знал о ней раньше, но никогда не видел так близко. Пять полумесяцев, идеально выстроенных один за другим от основания шеи к пояснице. Тонкие, изящные линии, почти невесомые, словно набросок углём. Они выглядели такими до ужаса эстетичными на этой бледной спине. Хотелось увидеть больше, рассмотреть поближе, коснуться, очертить пальцами. Возможно, поцеловать? Юнги задержался лишь на мгновение, не больше — и тут же отвёл взгляд, с силой сжав челюсть и осознавая свои мысли. Воздух в коридоре стал вдруг плотным, будто его стало меньше, и Мин судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Юнги мгновенно испугался собственных мыслей — настолько, что на секунду его тело перестало слушаться, и он зачем-то отступил на шаг, потом ещё один, встал так, чтобы ничего не видеть. Раздался более объёмный шум воды, включился душ. Старший вздрогнул, сжимая и разжимая ладони, и ощутил, как внутри нарастало что-то неправильное, но приятное, интригующее, но пугающее, то, что он не смог бы как-то обозначить. Будто чужие мысли, которые Юнги не должен был допускать, потому что это было совсем неуместно. Это ведь был Чимин. Тот, кто доверился ему, как никому другому, и впускать в голову подобные мысли и желания, когда младший был в столь уязвимом физическом и ментальном положении, Юнги просто не имел права. Он мысленно выругался и заставил себя выдохнуть. Медленно. Глубоко. Помедлив ещё несколько мгновений, чтобы наваждение окончательно покинуло его разум, Юнги шагнул в гостевую напротив ванной. Комната была почти пустой — кровать, тумбочка, шкаф, никаких личных вещей. Старший постелил свежее атласное бельё цвета графита, взбил подушку, убирая каждую лишнюю ворсинку с ткани, и принёс на тумбочку стакан воды. Всё было чисто, почти стерильно, но в то же время уютно. Юнги стоял в центре комнаты и смотрел на аккуратно заправленную постель, осознавая, что Чимин будет спать здесь, в его квартире, и это было одновременно и странно, и страшно, и правильно. Однако Юнги не находил себе места. Гостевая комната была подготовлена идеально. Мин прикрыл дверь и бездумно пошёл в сторону кухни. Налил стакан воды, опустошил на половину и бегло бросил взгляд в сторону кошачьих мисок. Поменял свежую воду и для Тана, хотя в этом не было никакой необходимости. Звуки струящихся потоков из душа мягко заполняли пространство. Стараясь больше не думать ни о чём лишнем, Юнги вернулся на диван, составляя Тану компанию. Кот мельком повёл ухом, но не поднял головы. Чимин вышел из ванной через некоторое время. Футболка и шорты старшего были чуть велики — ключицы видно из-за широкой горловины, а шорты держались лишь на завязках. Щёки немного порозовели после душа, влажная чёрная чёлка спадала на глаза. Пак выглядел потерянным и беззащитным, словно ребёнок, который случайно оказался в чужом доме. Юнги взглянул на него и ощутил, как внутри разливается странное, почти болезненное тепло. Это всё ещё было неловко, но в то же время так понятно и привычно, что Мин боялся даже думать об этом. Он не хотел, чтобы Чимин чувствовал себя неуютно, поэтому пытался создать для младшего почти идеальный комфорт. Но в их ситуации такого понятия будто бы уже не существовало, оно стёрлось месяцами безмолвия. — Ты выглядишь лучше, — произнёс Юнги, и это было не совсем правдой. Чимин выглядел не лучше, он выглядел другим, более уязвимым, потерянным, но живым, и этого было достаточно. Пак усмехнулся, но в этой усмешке не было злобы или раздражения — только усталость. — Ты плохо врёшь, хён. — Не вру, — возразил Мин. — Тебе — никогда. Чимин промолчал. Он стоял под прицелом четырёх внимательных глаз, не зная, куда себя деть. Тан спрыгнул на пол, вальяжно обошёл диван, подошёл к младшему, потёрся о ноги. Чимин посмотрел на кота, затем на Юнги, что сидел на другом конце дивана, откинувшись на спинку головой. В комнате было тихо, только лёгкая музыка, которую Юнги включил, чтобы заполнить пустоту. — Ты не против, если я посижу тут немного? — стушевался Чимин, переминаясь с ноги на ногу. — Конечно, — ответил Юнги, и голос его был мягче, чем он ожидал. Младший сел на край дивана и хотел подобрать ноги к себе, но Тан, не церемонясь, сразу запрыгнул к нему и устроился на коленях, не стесняясь. Чимин усмехнулся и медленно провёл рукой по его спине от холки до кончика хвоста. Кот зажмурился, заурчал громче. Юнги уставился на них: на чёрную шерсть, на бледные пальцы, которые трепетно её перебирали. Он чувствовал, как тишина между ними становится почти осязаемой — тёплой, плотной, как ткань старого пледа. Старший не знал, сколько времени прошло. Минута. Пять. Может быть, больше. Было слышно, как кот урчит, и как иногда тихо усмехается Чимин, умиляясь. В этом звуке было что-то такое, чего не было уже очень давно — спокойствие, которое не нужно было объяснять словами. — Он быстро привык, — вдруг заговорил Юнги, чуть кашлянув от смущения. — К тебе. — Кошки чувствуют, кому можно доверять, — ответил мягко Чимин. «Или кому нужна помощь», — пронеслось в миновых мыслях. Он хотел было озвучить это вслух, но передумал. Вместо этого просто сидел рядом и смотрел. — Ты знаешь, — заговорил Чимин после долгой паузы, — я уже не помню, когда в последний раз чувствовал себя так спокойно. Юнги смотрел на него и не находил, что ответить. Он хотел бы сказать что-то важное, ободряющее, а может просто «я тоже», но боялся спугнуть момент ненужными сантиментами. — Наверное, это просто кот, — ответил Юнги наконец. — Так влияет. — Может быть, — Чимин пожал плечами и снова опустил взгляд на Тана. Тот уже начал посапывать, прижимаясь к его бедру, и Пак, не раздумывая, продолжил чесать кота за ухом и в районе шеи — медленно, аккуратно. — Ты ещё куришь? — спросил Юнги, вновь нарушая тишину. — Электронные сигареты эти. — Почему ты спрашиваешь? — Чимин поднял голову, удивлённый вопросом. — Не знаю, давно не видел, как ты это делаешь, — старший ощутил очередной прилив неловкости. — Стараюсь реже, — Пак задумался, вспоминая, когда в последний раз курил. — Влияет на голос. И голова от них чаще болит. Младший рассуждал об этом обыденно, словно бросил читать неинтересную книгу, и Юнги вдруг понял, что Чимин действительно начал замечать, как его тело реагирует на то, что он с ним делает. Это было похоже на заботу о себе? — Голова чаще болит, — повторил Юнги, анализируя и мягко подбираясь к триггерной теме. — Может, болит не из-за этого? «А из-за того, что ты моришь себя голодом?» Чимин не ответил, рука, что ласкала кота, замерла. Мин понял, что не стоит поднимать эту тему и разрушать то хрупкое, что они смогли выстроить этой ночью. — Не важно, — мотнул Пак головой. — В любом случае болит. Юнги хотел спросить ещё что-то, но передумал. Вместо этого он просто кивнул и снова перевёл взгляд на Тана, который мирно посапывал у Чимина на коленях. Безопасные темы для разговора иссякли, да и не нужны были уже. Они сидели так ещё некоторое время, затем Пак, широко зевнув, аккуратно переместил кота с коленей на диван. Тан, естественно, проснулся, недовольно мявкнув. — Извини-и, засыпаю, — протянул младший, задабривая животное прощальной лаской. — Пойду спать. —Хорошо, — оживился Юнги, понимая, что сам уже начал клевать носом. — Гостевая напротив ванной. Зарядка в нижнем ящике тумбочки. Чимин кивнул и направился к дверному проёму, но вдруг остановился и взглянул на старшего. Помялся несколько мгновений, топчась на месте. В нём будто копошились тысячи слов, а он не мог выцепить что-то определённое, чтобы достаточно правильно выразиться. — Спасибо, — опустив глаза, проговорил Пак. — За это… всё. — Я тут, — ответил Юнги слишком быстро и обеспокоенно, в очередной раз смутившись этому. — В смысле… рядом. Буквально. Через стенку. Если что-то понадобится — постучись. Чимин смотрел на него несколько секунд как-то внимательно, с тёплой усмешкой, так, что по затылку пробежали мурашки, затем быстро скрылся в дверном проёме. Юнги остался сидеть на диване, глядя ему вслед и чувствуя, как в груди продолжает разрастаться что-то новое, всё ещё не названное. Младший долго ворочался в постели. Он лежал на спине, глядя в потолок, и размышлял о том, чтобы пойти в туалет. О том, что он мог бы немного подождать, прошмыгнуть в ванную, погромче включить воду и легко, почти беззвучно очиститься. Но тогда зачем всё это было? Чимин не вставал. Просто лежал, чувствуя, как тишина давит на уши, и ждал, когда сон навалится, поглотив его. Он думал о Юнги, о том, как тот смотрел на него всё это время. В его взгляде не было жалости — только что-то другое, неназванное или давно забытое. Чимин думал о том, что впервые за долгое время ему не хотелось бежать. Он хотел остаться. Для него это было так страшно, что он почти заплакал, но сдержался. В какой-то момент Пак закрыл глаза и мысли сами собой растворились в темноте гостевой спальни. Юнги тоже не спал, лежал в постели и прислушивался к тишине за стеной. Там, в соседней комнате, засыпал Чимин. В его квартире. В его доме. Прямо как раньше. До того, как они отдалились, до того, как между ними выросла стена, которую никто не заметил, пока она не стала слишком высокой. Тогда, в общежитии, они тоже спали рядом — через стенку, через коридор, через комнату, но всегда с ощущением, что кто-то есть рядом. Это чувство близости, которое не требовало слов, было единственным, что удерживало их от полного и беспросветного одиночества, а потом всё исчезло. Сколько бы Юнги ни старался, он не мог вспомнить наверняка, когда это произошло. Не знал, кто первый перестал слушать. Но сейчас, лежа в своей кровати и чувствуя, что Чимин здесь, Мин думал о том, что, возможно, они всё ещё могут вернуть это. Не всё сразу, не навсегда, но хотя бы на эту ночь. Хотя бы эту тишину, в которой есть кто-то ещё. Когда движение за стеной прекратилось, Мин выдохнул и позволил себе закрыть глаза. Чимин был здесь, сытый, в тепле, с ним всё было хорошо. Этого было достаточно, чтобы уснуть, но Юнги всё равно зачем-то оставил дверь спальни открытой.

***

Утро было серым. Дождь за окном стих, но небо оставалось низким и тяжёлым, серые облака висели над небоскрёбами, и только редкие просветы обещали, что день может стать чуть светлее. Юнги проснулся первым и долго лежал, глядя в потолок, прежде чем решился встать. Прислушался — ни звука, только Тан шуршал силиконовым наполнителем со стороны ванной. Юнги накинул футболку, пригладил взъерошенные волосы, проведя по ним пальцами, и бесшумно заглянул в гостевую спальню. Дверь была открыта. Постель прибрана — простынь аккуратно разглажена, подушка лежала ровно, одеяло сложено в ногах рядом с футболкой и шортами. Стакан воды на тумбочке был пуст. В комнате тихо и чисто, будто никого в ней и не было вовсе, — только слабый запах собственного шампуня ещё витал в воздухе, напоминая, что это не было сном. Чимин ушёл. Ни слова, ни записки, ни сообщения. Просто исчез, будто его здесь и не было. Юнги стоял в дверях, и какое-то время просто смотрел на пустую кровать. Тан подбежал, извиваясь у ног хозяина и требуя завтрак. Юнги где-то глубоко внутри знал, что Чимин уйдёт, и это тоже почему-то было правильно, даже ожидаемо. Он всегда уходил, и Мин не мог винить его за это. Вопреки всему внутри всё равно было странное, тянущее чувство — не разочарование, а скорее понимание того, что они оба ещё не научились оставаться, и по-другому быть не могло. Юнги отправился на кухню. Тан последовал за ним, мягко ступая по паркету, и запрыгнул на один из стульев, когда Юнги начал готовить завтрак. Кофе был крепким и горьким, Мин пил его медленно, глядя в окно на серое небо над Сеулом. Дождь почти кончился, но капли всё ещё стекали по стеклу, оставляя на нём мокрые дорожки, за ними город казался размытым, будто нереальным. Мин отправил пару рабочих сообщений и отложил телефон. Наполнил и поставил перед Таном миску с кормом. Кот принялся есть, издавая довольное урчание, а Юнги быстро сполоснул после завтрака посуду, оставляя только недопитый кофе. Промокнул руки вафельным полотенцем, с немой надеждой снова взял телефон. Чимин не писал. Ни утром, ни ближе к обеду — ничего. Юнги открыл чат и долго смотрел на пустое поле ввода, размышляя, стоит ли писать первым. Потом взглянул на кота, будто искал одобрение, но, встретившись с мало заинтересованным взглядом жёлтых глаз, понял, что животному во время приёма пищи глубоко плевать на его переживания. Чуть помедлив, Юнги решился и напечатал короткое: «Ушёл?». Отправил и замер. Ответ пришёл почти сразу. «Да». Через секунду ещё одно. «Прости». Юнги глядел на экран, и внутри него что-то надломилось. Чимин извинялся не за то, что ушёл, — он извинялся за то, что сбежал, что не смог остаться, что сделал это так, как умел только он: тихо, незаметно, оставляя после себя только аккуратную постель и чувство вины. Юнги хотел написать что-то ещё, но не нашёл ни одного приемлемого ответа. Он перечитал сообщение несколько раз, потом быстро и решительно набрал: «Сегодня в 10 вечера, у меня в студии. Если сможешь». Отправил и отбросил телефон, чтобы не видеть ответ. Допил кофе одним глотком. Тан уже закончил есть и сидел напротив, уставившись на него взглядом, в котором не было ни вопроса, ни осуждения. Юнги протянул руку, погладил кота по голове, и тот зажмурился, заурчал. Время уже поджимало, задержись он чуть дольше — опоздает везде. Поспешно убрал чашку в раковину, отправился собираться по своим делам. Расписание было плотным до позднего вечера. Перед самым выходом Юнги взял ключи и бумажник, мимолётно глянул в телефон, на верхней вкладке висела куча уведомлений, но он выискивал глазами одно единственное. И нашёл. «Ок». Короткое, сухое, но такое, от которого на душе стало чуть легче. Юнги улыбнулся, сунул телефон в карман, закрыл за собой дверь и вышел в серый день, который всё ещё пах дождём и чем-то новым, что только начиналось.