До костей

Чимин проснулся, когда за окном стелился рассвет. Серый, тягучий, он пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, разливаясь по комнате молочным, безжизненным светом. Город только начинал просыпаться. За окном всё ещё моросил мелкий, настойчивый дождь, барабанил монотонно по стеклу, создавая ощущение, что время застыло. Чимин лежал неподвижно, чувствуя, как подушка под щекой пахнет чужим шампунем — резковатым, с нотками кедра и цитруса, — и это был запах, который он теперь не забудет. Или он всегда его помнил? Одеяло сбилось и запуталось в ногах, но Чимин не стал его поправлять. Голова была пустой, однако эта пустота не давила, не вызывала паники. Она была похожа на комнату, из которой только что вынесли тяжёлую, громоздкую мебель: свободно, просторно, но немного непривычно. Это ощущение, что прошедшая ночь была правильной, зародилось где-то в груди и медленно расползалось по телу, согревая. Пак лежал ещё несколько минут, прислушиваясь к себе. Кровь пульсировала в висках медленно, спокойно, и он чувствовал, как в груди больше нет того тяжёлого, вязкого кома, который душил последние недели. Чимин медленно сел на кровати, провёл ладонью по отёкшему после переедания и глубокого сна лицу, ощущая, как пальцы скользят по сухой коже. Поднялся, размял затёкшие плечи — мышцы ныли после вчерашних, казалось бы, совсем незначительных усилий — и аккуратно, почти церемонно прибрал постель. Расправил простыню, сложил одеяло и вещи, которые одолжил ему Юнги, в аккуратную стопку. Всё это Чимин делал с какой-то приглушённой, почти медитативной сосредоточенностью. На тумбочке оставил стакан из-под воды. Пустой, как и его сообщение, которое он написал уже позже. «Прости». Одно слово, в котором было всё — и ничего. Чимин не смог бы сказать, за что именно он извиняется. За то, что ушёл, не попрощавшись? За то, что втянул Юнги в свой хаос, а потом сбежал, оставив его одного с этим знанием? За то, что не сказал ничего важного, когда у него была такая возможность? Или за то, что просто боится. Ответа не было — он оставил этот вопрос висеть в воздухе, как остывший пар над чашкой, которую давно допили. Квартира Юнги была наполнена тишиной — не пустой, а тёплой, как если бы из комнаты только что вышел человек, оставив после себя только лёгкий шлейф присутствия. Чимин не оглядывался, а когда шагнул в лифт — позволил себе выдохнуть. День начался с привычного ритма, но Чимин чувствовал себя отстранённым, будто смотрел на всё через мутное стекло. Он потренировался на коврике в гостиной, считая движения, но мысли были далеко. Запах резины и пота в воздухе, глухие удары ног о коврик, тянущая боль в мышцах — всё это было физическим, настоящим, но не касалось его внутренних ощущений. Принял ванну, долго стоял под горячими струями, чувствуя, как вода разбивается о плечи и стекает по позвоночнику, смывая остатки вчерашней усталости. Долго распаривая кожу, проделал свои уходовые процедуры, скрупулёзно приводил себя в порядок перед тем, как отправиться по делам. Пар наполнил ванную комнату, оседая на зеркалах и кафеле мутной пеленой. Пак смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале — размытое, нерезкое, почти незнакомое. Чимин не думал о Юнги. Ну, почти. Разве что совсем немного. Он правда старался. Несмотря на загруженность в расписании, кучу людей вокруг и съёмочную суету, день всё равно тянулся чересчур медленно, цепляясь за каждый час. Пак будто застрял в моменте, когда вышел за порог миновой квартиры ранним утром, оставив после себя только запах чужого шампуня. Словно в тот момент мир замедлился. Чимин собирался, вкладывая в каждое движение привычную механическую тщательность: тональный крем под глазами, укладка, одежда, которую подбирали стилисты. Визажист поправляла его волосы, хореограф кивал одобрительно, менеджер что-то тараторила про расписание. Пак слушал, кивал, отвечал односложно. Слова были правильными, но эхо от них не возвращалось. Он был там, но не здесь. Всё его нутро будто застряло в моменте, когда он закрыл за собой дверь квартиры Юнги. Когда же день плавно перетекал в вечер, внутри бесконтрольно зарождалось беспокойство. Волнение, которое Чимин пытался подавить, разрослось до размеров, которые невозможно было игнорировать. Оно давило на грудную клетку, заставляя дышать чаще. Пальцы нервно теребили край белой футболки, в которую Пак переоделся после съёмок. Чимин стоял у окна в пустой комнате отдыха. Она была небольшой, с белыми стенами и серым линолеумом на полу, на котором виднелись потёртости. В углу увлажнитель воздуха тихо шипел, выпуская в пространство тонкую струю пара. Окно выходило во внутренний двор — серый, мокрый от дождя. Капли стекали по стеклу, оставляя за собой извилистые дорожки, и каждая из них словно что-то шептала, напоминала, давила. Чимин сжимал телефон в руке, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения, и наконец понял, что молчать дальше нельзя. Он должен всё обозначить. Джексону. И себе. Пак не хотел делать этого по телефону, но и тянуть дальше было бы жестоко. Чимин нажал на вызов, не успевая передумать. Гудки были мучительно долгими, вплетаясь в шум дождя за окном. Голос Джексона в трубке прозвучал тепло, с привычной лёгкой хрипотцой. — Здравствуй, Очарование. Чимин закрыл глаза, прижал телефон плотнее к уху. В груди неприятно кольнуло — совесть проснулась и начала свой отсчёт, напоминая о своём существовании. — Привет, — осторожно поздоровался младший, чуть прикусив губу от неловкости. — Извини, что не отвечал на сообщения. — Всё нормально, я рад тебя слышать, — по голосу можно было уловить, как старший улыбнулся. Вместе с этим ощущалась и тонкая грусть, навеянная чем-то неизбежным. — У тебя наверняка была тяжёлая неделя. Чимин сделал паузу, глядя, как капли дождя собираются в крупные струи на стекле и срываются вниз. — Я хотел поговорить, — замялся Пак, снова нервно начиная теребить край белой футболки свободной рукой. — Точнее, кое-что сказать. Джексон затих и слушал, не перебивая. Чимин чувствовал его дыхание — ровное, спокойное, и это почему-то делало всё только сложнее. — Я не могу продолжать общение в том же ключе, — набравшись смелости, резко проговорил Пак, невольно зажмурился, потирая глаз и перебирая сотню слов в голове. — Ты мне нравишься, хён. Очень. — Но? — Джексон был серьёзен, отчего по чиминовой спине пробежали мурашки, но он был настроен решительно. — Но сейчас… — Чимин обречённо выдохнул. — Я не в том состоянии, чтобы сближаться с кем-то, понимаешь? То есть… Я не могу быть тем, кого ты хочешь. Это не про тебя. Это про меня. Повисла тишина. Дождь барабанил по стеклу и где-то далеко гудела вентиляция. — Ты заинтересован кем-то другим? — осторожно спросил старший. В его голосе не было обиды, только лёгкое огорчение и констатация, словно он знал ответ, но должен был услышать его вслух. Чимин хотел сказать «нет», даже открыл рот. Хотел соврать, чтобы не обидеть Джексона, чтобы оставить ему хотя бы иллюзию. Но Пак так устал врать всем вокруг, а главное — самому себе, что невольно стиснул зубы. — Нет, то есть… — начал мямлить младший, запутавшись в собственных показаниях. — Не знаю. Может быть. Не уверен, что вообще хочу с кем-то сближаться. Джексон выдохнул. Не шумно, не тяжело — просто медленный, протяжный выдох, в котором не было злости. Только принятие. — Я это ощущал, — честно ответил старший. — На свидании, да и в целом. Сначала подумал, что это просто нервы или усталость. — Мне очень жаль, — выдохнул Чимин, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Правда жаль, хён. Я не хотел обидеть тебя. — Не извиняйся, Очарование, — голос Джексона стал мягче, звучал успокаивающе, но Чимин всё равно слышал отдалённое разочарование, приправленное тоской. — Ты остаёшься честным, и это уже больше, чем делают другие. Поэтому ты мне интересен, Пак Чимин. И я не хочу закрывать эту дверь. Не то чтобы буду ждать, — старший хитро усмехнулся, сделав паузу, но через мгновение снова стал серьёзным. — Но пиши и звони в любое время, если захочется поговорить. — Спасибо, хён, — шепнул Пак одними губами, зная, что Джексон точно услышит. — Береги себя, — заключительно прозвучало в трубке. «Береги себя». Чимин сбросил вызов и долго стоял у окна, глядя на серое небо. Внутри было пусто, но это была хорошая пустота, она означала, что Пак сделал правильный поступок. Не чувствовал сожаления. Только странное облегчение, будто с плеч упала тяжёлая ноша. Пак вышел из комнаты отдыха, и шаги его гулко отдавались в пустом коридоре. По бокам тянулись серые стены, редкие лампы горели тусклым светом. Где-то за углом кто-то смеялся — молодые трейни, наверное. Смех был звонким, беззаботным, но чуть усталым. Чимин шёл и смотрел на свои кроссовки. Впервые за долгое время его мир не казался ему невыносимым. Следующие несколько часов Пак провёл в студии с вокальным продюсером, записывая некоторые партии для будущих релизов. Комната была небольшой, с мягкими панелями на стенах, которые поглощали звук, создавая ощущение изоляции от внешнего мира. В углу стоял пульт, уставленный кнопками и регуляторами, а на стене висели фотографии в рамках — какие-то артисты, которых Чимин не узнавал. Дела шли неплохо, но не идеально — голос иногда садился, связки уставали, и приходилось делать паузы. Продюсер — молчаливый полный мужчина с усталыми глазами и смешными белыми усиками. Он терпеливо ждал, пока Чимин пил тёплый чай с лимоном, дабы голосовые связки немного отдохнули. Мысли всё время возвращались к вечеру. К Юнги. К тому, что будет, когда Пак войдёт в его студию и они снова останутся вдвоём. Чимин не знал, боится ли этого. Или ждёт? Далее по расписанию была репетиция, которая прошла напряжённо, но привычно. Хореограф — молодой мужчина с вечно озадаченным лицом и блокнотом в руках, гонял их по связкам снова и снова, пока ноги не начали гореть, а мышцы снова не заныли от усталости. Зеркальный зал, залитый белым холодным светом люминесцентных ламп, отражал десятки движущихся фигур подтанцовки. Пахло потом, освежителем воздуха и резиной от кроссовок. Кондиционер гнал по залу прохладный, но спёртый воздух. Чимин чувствовал, как дрожат колени, но не останавливался, двигаясь на автомате. Внутри уже не было той липкой тоски, которая сковывала его раньше. В конце репетиции Чимин остановился посреди зала. Танцоры уже разошлись, хореограф что-то увлечённо объяснял ассистенту у пульта, но Пак не слышал их голосов — только шум собственной крови, которая всё ещё пульсировала в ушах после интенсивной нагрузки. Пот стекал по вискам тонкими солёными дорожками, щипал кожу, смешивался с испариной, которая выступила на лбу и над верхней губой. Футболка прилипла к спине мокрым пятном, и каждый вдох давался с лёгким усилием — грудная клетка вздымалась, опускалась, и Чимин чувствовал, как работают лёгкие, как они наполняются воздухом, как этот воздух выходит обратно тёплым и влажным. Пак поднял голову и посмотрел в зеркало. Обычно в этот момент он отводил взгляд, потому что видеть себя — особенно после изнурительной репетиции, когда макияж поплыл, а под глазами проступили тени, когда кожа казалась рыхлой и неестественной, а волосы влажными прядями прилипали ко лбу, — было невыносимо. Когда Чимин смотрел на своё отражение, то чувствовал, как в груди поднимается тошнотворная волна отвращения. Он видел слишком широкие бёдра, слишком пухлые руки, слишком неровную кожу. Видел лицо, которое ненавидел каждую секунду, потому что оно было его собственным. Но сейчас, стоя в центре зала, чувствуя, как дрожат колени, как ноют икроножные мышцы от напряжения, как сердце постепенно замедляет свой бешеный ритм, Чимин не отвёл взгляда. Он заставил себя смотреть на собственное отражение в зеркале, которое не умело врать, не умело льстить, не умело скрывать ни одной морщинки, ни одной тени. Чимин смотрел на себя и видел уставшего человека. Просто человека. Не уродство, не того, кто должен был заслужить одобрения. В отражении стоял обычный парень. Его щёки были чуть впалыми, скулы заострились, в уголках глаз залегли крошечные морщинки — следы тысяч улыбок, которые он дарил миру. Губы были сухими, потрескавшимися, и на нижней виднелся след от прикуса — он часто делал так, когда нервничал. Волосы, выкрашенные в иссиня-чёрный, сбились в мокрые пряди, некоторые прилипли ко лбу, другие торчали в разные стороны, и Пак провёл рукой по голове, зачёсывая их назад, открывая лицо полностью. Без чёлки он выглядел старше. Чимин положил руки на бёдра и продолжил рассматривать: тонкие пальцы, чуть дрожащие после нагрузки, на запястьях, там, где всегда бился пульс, он видел, как под тонкой кожей движется кровь — ровно, спокойно, размеренно. Просто жизнь. Ритм, который не прекращался ни на секунду, даже когда глубоко внутри он молился, чтобы это всё прекратилось. Чимин поднёс руку к лицу, провёл пальцами по щеке, чувствуя, как подушечки касаются чуть шершавой от пота кожи. Он чувствовал тепло собственного тела, которое медленно остывало после тренировки, чувствовал, как под кожей пульсирует кровь, как бьётся сердце — глухо, ровно, упрямо. Это тело, которое он так ненавидел, дышало. Жило. Боролось. Держало его на ногах, даже когда он хотел упасть. И впервые за долгое время Чимин не хотел наказывать это тело. Не хотел изводить его, морить голодом и заставлять страдать. Он смотрел на своё отражение и не чувствовал привычного отвращения. Не чувствовал той тошнотворной волны, которая поднималась от желудка к горлу, заставляя отворачиваться, сжимать кулаки, чтобы не разбить зеркало. Вместо этого в груди зажглось что-то новое — слабое, хрупкое, почти невесомое, как пламя свечи. Оно не грело, не обжигало, но существовало. Словно напоминание о том, что Чимин, возможно, не так плох, как ему казалось. Он не мог назвать это любовью к себе, о которой они кричали в своих песнях. Это было слишком громкое название, слишком далёкое, слишком недостижимое. Но это было что-то похожее на принятие. На то, чтобы позволить себе просто быть. Не идеальным, не красивым, не достойным всех аплодисментов этого мира — просто живым. Уставшим, измотанным, но живым. Смотреть на себя в отражении и не искать недостатки, а просто видеть человека. Чимин отвернулся от зеркала, но не из-за какого-то негатива. Просто на сегодня ему уже хватило. Он знал, что это хрупкое, почти невесомое тепло в груди может исчезнуть в любой момент. Вопреки всему это было странное, почти забытое чувство — принимать себя таким, какой ты есть. После репетиции Пак отправился в ванную комнату для персонала, быстро принял душ, смыв с себя пот; переоделся в сменную одежду, тщательно высушил волосы и попытался чуть освежиться с помощью кремов, которые порекомендовал ему косметолог. Напоследок обильно смазав запястья и пространство за ухом масляными духами, Чимин отправился в кафетерий. Небольшое помещение с белыми стенами, пластиковыми столиками и окнами, выходящими на мокрые улицы. Тэхён сидел у окна, закинув ногу на ногу, из бутылки пил персиковый чай через трубочку и улыбался чему-то на экране телефона. Увидев Чимина, Ким помахал ему рукой и похлопал по стулу рядом с собой. — Чимин-а! Привет, — голос его звучал бодро, с лёгкой хрипотцой. — Выглядишь очень хорошо. — Не ври, — Чимин опустился на стул, ставя бутылку с водой на пластиковую столешницу, которая была чуть влажной от недавно пролитого кем-то персикового чая. — Просто… день будто бы прошёл нормально. — Ты уже как пару месяцев не говорил, что день прошёл нормально, — Тэхён поднял бровь. — Мы давно не разговаривали. Колись, что с тобой? Чимин усмехнулся — уголками губ, вяло, но искренне. Он не стал объяснять, что «нормально» для него сейчас означает, что он не хочет исчезнуть. Они некоторое время болтали о последних событиях, обсуждали предстоящие совместные съёмки. Тэхён долго пытался выудить информацию о Джексоне Ване, но на вопрос друга Пак лишь одарил его загадочной улыбкой. Ким не умел долго хранить секреты, слишком любил болтать с персоналом и другими артистами, а лишние разговоры и слухи никому не были нужны. Пока Тэхён распинался о новоприобретённой видеоигре, в которую его внезапно затянуло, Чимин просто сидел, слушал, пил воду и чувствовал, как внутри зарождается что-то хрупкое, нежное, почти невесомое. Он ни разу не подумал о том, сколько калорий и сахара в чае, который пил Тэхён, и это было удивительно. — Там есть постельная сцена с медведем! Ну, то есть с друидом, который принимает образ медведя, но не суть, это просто нечто, — рассказывал Ким, активно жестикулируя руками, но в какой-то момент заметил, что Чимин отвлёкся и мыслями совсем не здесь. — Эй, ты меня вообще слушаешь? — Юнги-хён хочет поработать над моей песней, — вдруг произнёс Пак, и слова прозвучали так, будто он уже давно хотел их произнести, но ждал подходящего момента. — Сегодня встречаемся в студии. Слишком нервничаю чего-то. — О как, — Тэхён удивлённо поднял брови, но ничего не спросил. Он взглянул на Чимина с понимающей улыбкой, той, в которой было больше снисхождения, чем вопросов. — Ты ведь как никто иной знаешь, что Юнги-хён профессионал в этом деле, да и работать с ним легко, без давления всегда. Чего нервничаешь? — Если бы я знал, — поджав губы, ответил Чимин и неловко отвёл взгляд. — Учитывая то, как Юнги-хён боготворит твой голос, переживать тебе явно не о чем, — Тэхён закатил глаза, выкатывая чуть обиженное выражение лица. — Остальных он вечно только критикует. — Чего это ты такое несёшь? — не понял Чимин, сощурившись и уставившись на друга. — Ой, да ладно тебе, не прикидывайся, — Ким вновь отпил персиковый чай через трубочку и задумался. — На совместных записях он хвалит только тебя, да и открыто много раз говорил, как ему нравится твой голос. А ещё помнишь, как сильно Чонгук хотел поучаствовать в «Тони Монтана»? Но кого по итогу выбрал хён? — Ну ты нашёл, что вспомнить, — Чимин искренне усмехнулся, но до конца не понимал, шутит Ким или говорит серьёзно. — Это было в две тысячи шестнадцатом году! Ты бы ещё среднюю школу вспомнил, надо же… — Какая разница? Разве это отменяет тот факт, что Мин Юнги-хён твой фанат номер один? — поддразнивая друга, Тэхён начал посмеиваться, получая в ответ лёгкий подзатыльник от явно смущённого Чимина.

***

Поздним вечером Чимин стоял у двери студии Юнги, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Коридоры здания давно опустели после напряжённого рабочего дня, лишь вдалеке слышались приглушённые звуки музыки — кто-то репетировал на верхних этажах. Дверь в студию была приоткрыта, изнутри доносился белый шум аппаратуры, тихое гудение, шипение проводов, гул вентиляторов, охлаждающих оборудование. Чимин толкнул дверь и шагнул внутрь. Студия встретила его полумраком. Основной свет был выключен, только тёплая подсветка по углам, мерцающие лампочки на аппаратуре и мягкое свечение мониторов. Запах был знакомым — старый кофе, остывший уже несколько часов назад, смешанный с пылью, бумагой и чем-то тёплым, почти домашним. В углу стоял бежевый диван с потёртыми подлокотниками, на стенах висели пластинки в рамках — редкие виниловые альбомы, которые собирал Юнги. На столе — раскрытая тетрадь в чёрной обложке, исчерченная его почерком, несколько ручек с погрызенными колпачками и пустой бумажный стакан с коричневыми разводами на дне. Всё было знакомым и одновременно новым, будто Чимин возвращался в место, которое уже давно позабыл. Юнги поднял голову от пульта. Волосы его были слегка взлохмачены, собраны в хвостик на затылке. На переносице очки, которые он надевал, когда работал с текстами. Старший посмотрел на Чимина поверх оправы, и в его глазах не было удивления. — Пришёл, — обозначил он без вопроса, просто констатировал. — Думал, передумаешь. — Не передумал, — Чимин закрыл за собой дверь и прошёл вглубь студии. Кроссовки мягко шуршали, но шум шагов заглушался звукоизоляцией. Младший опустился на край дивана, обивка чуть скрипнула под его весом. Положил руки на колени, сцепил пальцы. Они были холодными, и Чимин чувствовал, как кончики слегка покалывает от волнения. Между ними повисла тишина, но не такая, как раньше — не безразличная, не пустая, она была почти живой, дышащей, как третий человек в комнате. Юнги в кресле провернулся к нему всем корпусом, снял очки, положил их на пульт. — Как ты себя чувствуешь? — вдруг спросил Мин. Чимин не сразу нашёл ответ. Он знал, что мог бы соврать, сказать «нормально», «хорошо», «всё в порядке», но почему-то больше не хотелось. Да и не было смысла — Юнги всё равно всё видел. — Лучше, — ответил Пак, голос его звучал глухо, но искренне. — Чем вчера. Юнги кивнул. В его взгляде не было жалости, только принятие — спокойное понимание, от которого Чимину становилось тепло и больно одновременно. — Это хорошо, — начал старший. — Что ты здесь, — он уверенно, будто только что окончательно принял решение, повернулся к монитору, отыскал на экране папку, начал что-то кликать мышкой. — Я работал над кое-чем последние несколько недель, — продолжая увлечённо кликать, рассказывал Юнги. — Сольный материал. Для меня очень личный. Я бы хотел, чтобы ты послушал вступительный трек, задающий тон всему альбому. Чимин почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он вдруг понял, что это была не просто песня. Это что-то, чему Юнги очень долго не давал выхода словами. — Его ещё никто не слушал? — тихо спросил Чимин, уставившись на спину Юнги, на изгиб его плеч, на то, как старший напряжён. — Никто, — Юнги повернулся к нему. — Просто в какой-то момент мне казалось, что я пишу об одном… — он помедлил, словно собираясь с духом и пытаясь перебороть себя. — Но оказалось, что это совершенно о другом. Для другого. Мне бы хотелось, чтобы ты услышал это первым. Чтобы ты понял. «Потому что это для тебя», — несказанное осталось висеть в воздухе.

Agust D — D-Day

Чимин кивнул, чувствуя, как сердцебиение ускоряется, а ладони становятся влажными. Он перевёл взгляд на монитор, где светился аудиофайл, Юнги нажал воспроизведение. Музыка началась с низкого, глухого бита, который словно пульсировал где-то в основании черепа. Бит был тягучим, почти гипнотическим, и Чимин почувствовал, как он проникает в его грудную клетку, вызывая трепет, заставляя там всё шевелиться. Песня начиналась не с взрыва, а с предчувствия. Синтезаторы вплетались в ритм медленно, неохотно, словно боялись врываться в пространство, оставляя место для голоса, который должен был появиться позже. Чимин закрыл глаза, и в темноте за веками музыка рисовала образы: пустые коридоры, лица, которые он не мог разобрать, но отчётливо видел Юнги, теряющегося в толпе. Синтезаторы звучали как лучи света, пробивающиеся сквозь туман, а голос Юнги был отстранённым, будто старший смотрел на свою жизнь со стороны через эту песню. Музыка напоминала момент до старта: когда решение уже принято, и осталось только сделать шаг в пустоту. Потом зазвучал голос — ровный, спокойный, с той самой хрипотцой, которую Чимин слышал только в самые поздние часы, когда они оставались вдвоём в студии, и тишина между ними была важнее любых слов. Future's gonna be okay (Всё будет хорошо) Чимин вдруг замер, распахнув глаза, и тут же весь сжался под пристальным миновым взглядом. Он узнал эту фразу, вспомнил. Именно так Юнги прошептал ему в Пусане, когда они стояли на платформе и ждали выхода. Тогда страх ошибиться сковывал всё тело, поэтому Пак плохо запомнил подробные детали, но эти слова зафиксировал в памяти очень хорошо. Чимин вспомнил, что это было сказано именно по-английски, тихим голосом, который дрожал не от неуверенности, а от того, что он правда хотел, чтобы это было правдой. Пальцы Чимина дрогнули на коленях, он сглотнул, кадык на шее заметно двинулся. В припеве голос словно уплывал в реверберацию, создавая ощущение огромного пустого пространства. Это похоже на то, как если бы ты вышел из душной комнаты в чистое поле, где ветер заглушает все мысли. Текст звучал не как угроза или дерзкое заявление, а как облегчение. Когда так долго ждёшь финала — он перестаёт быть страшным. Мин прощается с чем-то, но это прощание не с жизнью, а с прошлой версией себя. С тем Юнги, который жил гневом, тревогой и бессонницей. Музыка и слова, в которые Чимин внимательно вслушивался, покрываясь мурашками от затылка до поясницы, были похожи на хирургический надрез, который позволял выпустить весь гной наружу. Это была невыносимо красивая по своей жестокости метафора: день освобождения становился днём боли, которая переставала быть бессмысленной. Песня текла дальше, и каждое слово отдавалось где-то под рёбрами, проникало внутрь, находило те самые тёмные уголки, где пряталась боль. Чимин слышал в ней надежду, тяжёлую, выстраданную — такую, которая появляется только после того, как ты прошёл через всё дерьмо и решил, что не сдашься. Строчки складывались в историю, которую Чимин узнавал, как историю Юнги, — теперь она была для него, и в ней была такая огромная сила. Самое красивое в этой песне — её двойственность. Мин Юнги из BTS и Agust D спорили, пересекались и наконец пришли к согласию. Это было не просто гневным монологом, а уставшим, но твёрдым разговором человека с самим собой. И в этом диалоге была невероятная нежность: согласиться принять свои тёмные стороны, как высший акт любви к себе. В какой-то момент Чимин ощутил, как от всех этих мыслей к глазам подступает влага. Он разомкнул губы, медленно выдохнул и сглотнул болезненный комок в горле. «D-Day» заканчивалась не финальным аккордом, а ощущением, что музыка продолжается где-то за горизонтом. Это трек, в котором Юнги не кричал, а шептал истину. Он позволял себе быть неидеальным, напуганным и одновременно бесконечно сильным. Это гимн для тех, кто решил жить, несмотря ни на что. Когда Чимин слушал эту песню уже снова с закрытыми глазами, она рисовала образ человека, что стоял на краю обрыва, но смотрел не вниз, а вверх — туда, где только что взошло солнце. И это, наверное, самое правильное, что можно было представить. Когда последний аккорд затих, в студии повисла тишина. Младший открыл глаза. Он не плакал, но в горле стоял ком. Чимин посмотрел на Юнги и увидел, как тот сидит, не двигаясь, глядя в монитор. Плечи его были напряжены, пальцы сжимали подлокотник стула. — Юнги-хён, это… — Чимин начал говорить, но голос сел и был тихим, почти неслышным. Младший прокашлялся и заговорил так, будто от этих слов зависело что-то жизненно важное: — Это просто потрясающе. — Правда? — неуверенно заговорил Мин. — Долго не мог с ней закончить, просрочил все дедлайны, но всё ещё не… — Хён, — перебил старшего Чимин. — Я давно не слышал ничего более потрясающего, ты и правда гений в этом деле, — чуть смутившись от сказанного, Пак сдержал себя от потока слов, который зародился от бушующих внутри чувств и эмоций. — Я рад, — Юнги заметно смутился, опустив глаза в пол, на щеках проступила краснота, и он будто не знал, куда себя деть, поскольку совсем не ожидал подобных слов, да ещё и от Чимина. — Очень рад, что тебе понравилось. Для меня это важно. Мин повернулся, пытаясь изобразить спокойствие и лёгкую непринуждённость, но Чимин знал его слишком давно, чтобы не заметить очевидного: старший нервничал и волновался, а после чиминовых слов в выражении его лица можно было проследить облегчение. Тишина, которая повисла между ними, не была неловкой, — студия будто задержала дыхание: аппаратура тихо вибрировала, где-то за стеной слышался размеренный гул вентиляции, но всё это было лишь фоном. Чимин смотрел на Юнги и замечал то, на что раньше не обращал внимания. На щеках старшего всё ещё держится лёгкий румянец, пальцы нервно проводят по краю пульта, будто Юнги не знает, куда деть руки; его взгляд мечется — от монитора к полу, от пола к своим коленям, но никак не решается остановиться на лице Чимина. Он был смущён. По-настоящему, почти по-мальчишески смущён, и это было так непохоже на того уверенного, собранного продюсера, которого все привыкли видеть. Чимину вдруг захотелось коснуться его пальцев, чтобы остановить это нервное движение, но младший не сдвинулся с места — не потому, что боялся, а потому, что хотел дать этому моменту пространство. В этой тишине он вдруг понял, что между ними произошло что-то важное. Не просто «Юнги дал послушать песню». Чимин впервые за долгое время почувствовал себя не объектом чужого беспокойства, не проблемой, которую нужно решить, не человеком, которого спасают. Он почувствовал себя равным. Тем, кому доверили что-то сокровенное, чьё мнение имело значение. Юнги наконец поднял глаза. В них всё ещё было смущение, но уже не колючее, под влиянием которого хочется спрятаться — оно было открытым, тёплым, почти уязвимым. Старший посмотрел на Чимина так, будто хотел что-то сказать, но мысль застряла где-то в горле. Пак понял это без слов. Он улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ, вопреки всему эта улыбка была до одури настоящей. Чимин хотел сказать что-то ещё, чтобы разрядить обстановку, но вместо этого просто кивнул. Один раз, медленно, этого оказалось достаточно, потому что Юнги выдохнул — долго, шумно, будто задерживал дыхание всё это время, а плечи его чуть опустились. Мин больше не выглядел смущённым. Прошло ещё несколько секунд. Тишина между ними стала чуть плотнее, чуть глубже, но не тяжелей. Она была похожа на глубокий вдох перед тем, как нырнуть в воду. Оба знали: должно было произойти что-то, что изменит их обоих, но никто из них больше не боялся этого. Юнги первым нарушил тишину, но сделал это не резко: сначала медленно провёл ладонью по лицу, будто собирался с мыслями, потом повернулся к монитору, и его пальцы замерли над клавиатурой, не касаясь её. Он будто колебался. Будто думал: стоит ли? Чимин видел это по его спине, по тому, как снова напряглись плечи, как он чуть наклонил голову, разглядывая что-то на экране. Но младший не торопил. Он просто ждал, чувствуя, как тишина снова начинает дышать. Когда Юнги наконец заговорил, голос его был непривычно тихим, почти неуверенным. Не как у того, кто привык командовать и принимать решения, а как у человека, который предлагает что-то важное и боится, что ему откажут. — Я бы хотел показать тебе ещё кое-что, — произнёс севшим голосом, чуть потирая правый глаз. — Только… не смейся, ладно? Я знаю, это может показаться странным. — Не буду, — ответил Чимин, улыбнувшись, и это было правдой. — Показывай. Юнги повернулся к монитору и открыл другую папку. На экране высветилось название: «Like Crazy (Eng. ver.)» и куча текстовых файлов вперемешку с файлами другого формата, предназначенного для специальных программ. Чимин почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Его песня. — Я не хотел тебе говорить, — начал Юнги, не оборачиваясь, будто ему было легче говорить, глядя в экран. — Казалось глупым. Думал, что посчитаешь это навязчивым или просто не поймёшь, зачем я это делаю. Но когда я слушал твою демку в ту ночь, то понимал, что не смогу просто оставить это как есть. Мне казалось, что я услышал в этой песне что-то, что ты сам не услышал и прятал даже от себя. Вдруг показалось, что я могу это показать тебе, если позволишь. Чимин молчал. Он не мог найти слов, лишь смотрел на монитор, на название своей песни, на кучу текста, который было не прочесть издалека, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Ему хотелось спросить: «Зачем ты это сделал?», «Почему ты вложил столько сил в мою песню?», «Зачем ты тратишь на это свои силы и время?», «Ты действительно так сильно веришь в то, что я могу быть кем-то другим?». Но все эти вопросы были не нужны. Потому что ответы были не в словах. Они были в том, как Юнги сидел, ссутулившись, и ждал его реакции. Они были в том, как он переживал, но всё равно говорил то, о чём думал. Они были в том, как он доверял Чимину то, что не показывал больше никому. Внутри что-то сжимается, а потом отпускает — медленно, почти болезненно, как спазм, который наконец отступал. Чимин медленно поднялся с дивана, сделал шаг к пульту, остановился рядом с креслом Юнги. Он мог видеть экран, видеть название файлов и текст, выведенный на экран, мог видеть руки Юнги, которые замерли над мышкой и клавиатурой. Чимин взглянул ближе. Длинные пальцы, пианистические — широкие у основания и чуть сужающиеся к кончикам. Ногти были коротко острижены, но не идеально, один явно обломан, на другом виднелась белая полоска, будто Юнги недавно ударился и ноготь начал отрастать заново. Кожа была бледной, почти белой, особенно заметно это было на костяшках, которые чуть выпирали, когда Юнги сжимал пальцы в кулак. На правой руке, на среднем пальце, младший заметил тонкое золотое кольцо — простое, без камней, которое Юнги носил, кажется, всегда, но Чимин никогда не спрашивал, что оно значит. Сейчас кольцо чуть поблёскивало в свете монитора, и Пак поймал себя на том, что рассматривает его, как будто пытаясь найти ответы в этом маленьком кусочке металла. Пальцы всё ещё висят над мышкой — не касаясь, не нажимая, просто замерев в воздухе, и это напряжение вдруг передалось Чимину, заставило его дыхание стать тише, а взгляд — прикованным к этим рукам с красивыми выступающими венами, которые умели создавать целые миры, но сейчас не могли сделать одно простое движение. Пак хотел сказать что-то лёгкое, снять напряжение, но слова не приходили. Вместо этого он просто протянул руку и положил ладонь на плечо Юнги. Легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы Мин вздрогнул и поднял на него глаза. — Покажи, — тихо попросил Чимин. — Я хочу увидеть, хён. Юнги смотрел на него секунду, другую, будто проверяя, правда ли Чимин хочет этого. Потом кивнул, повернулся к монитору и открыл файл. На экране высветился текст — на английском, с аккуратным переводом ниже, на корейском. Чимин заметил, что строки были разбиты не так, как в оригинале, — по-другому, иначе. Будто Юнги переписывал их снова и снова, пока не нашёл нужный ритм, нужное дыхание. Некоторые слова были выделены жирным, другие — подчёркнуты, и Чимин вдруг понял, что это не просто текст. Это черновик. И Юнги переписывал его много раз, вкладывая в каждое слово что-то своё. — Я её изменил, — тихо произнёс старший, всё ещё не оборачиваясь, будто говорил не с Чимином, а с экраном. — Много раз. Чтобы она звучала так, как ты её почувствуешь. Вот… минус. И текст. Я хочу, чтобы ты сам его прочитал. Старший нажал на воспроизведение, и из колонок полился ровный, пульсирующий бит — тот самый, который Чимин знал наизусть, но без вокала он звучал иначе. Пусто. Ожидающе. Как комната, в которой вот-вот появится голос, но пока её заполняет только тишина и этот глухой, мерный ритм, отдающийся где-то в груди. Чимин перевёл взгляд на экран. Строчки на английском — чужие, но в то же время до боли знакомые. Пак начал читать, и слова складывались в историю, которую он знал, но которая теперь звучала по-другому. Не как его собственная боль, а так, словно кто-то увидел её со стороны и пережил заново. Основное различие между версиями крылось в их смысловом центре: они рассказывали разные истории на одну и ту же мелодию. Корейская версия больше походила на личную, интимную историю о разбитом сердце и утрате. Лирический герой отказывался принять реальность и хотел остаться в мире грёз, где его любовь ещё была жива. В английской же версии проглядывалась более глубокая тема о бремени славы и страхе потерять себя. В центре внимания — давление публичности и поиск собственной идентичности на пути к успеху в попытках не утратить свою личность. Watch me go (Смотри, как я ухожу) Now, I sink down, all alone away (Теперь я опускаюсь на дно, совсем один) Where am I? (Где я?) A dark haze clouding up my eyes (Тёмная дымка застилает мои глаза) Чимин почувствовал, как внутри что-то сжимается, а потом отпускает. Пробежался по строкам ещё раз, потом снова. Слова пульсировали в такт биту, и он слышал их не только глазами — он слышал их внутри, в том месте, где всегда прятал свои страхи. И вдруг понял: Юнги не просто перевёл его песню. Он переписал её заново. Взял его историю и рассказал её так, как Чимин не мог рассказать сам. I can hear the voices listening (Я слышу голоса, которые прислушиваются) Don't know who they are (Не знаю, кто они) Trying to take the pressure off (Пытаюсь снять напряжение) Been reaching for the stars (Дотягиваясь до звёзд) Tell me, will I find myself again (Скажи мне, найду ли я себя снова) When I go too far? (Когда я захожу так далеко?) На экране, под английским текстом, был аккуратный перевод на корейский. Ровный, понятный. Но Чимин почему-то не мог оторвать взгляда от английских строк. Они казались ему более настоящими, более обнажёнными. Бесконечная рефлексия о том, как слава и успех могли отдалить его от самого себя. — Это не просто перевод, — обозначил Чимин, выпрямляясь и отрывая взгляд от экрана. — Это другая песня. Совсем… Юнги наконец повернулся к нему. В его глазах всё ещё была неуверенность, но уже не такая острая. — Да, — качнул Мин головой. — В этой иной смысл. Тот, который я уловил, когда слушал оригинальную версию. Они смотрели друг на друга, и бит всё так же пульсировал в тишине, заполняя пространство между ними. Чимин рассматривал напряжённое миново лицо, впервые за долгое время не отводя взгляда. Младший понял, что Юнги не пытается его спасти. Он просто говорит: «Я вижу тебя». Не дождавшись ответа, старший потянулся к краю стола, где лежала чёрная тканевая повязка — простая, без узоров, сложенная в аккуратный квадрат. Рядом с ней лежал лист бумаги — плотный, чуть помятый, исписанный поверх печатного текста аккуратным миновым почерком. Чимин узнал этот почерк — острый, чуть наклонённый вправо, буквы с резкими углами, без лишних завитушек. Таким почерком Юнги писал заметки в своей тетради, им же заполнял стикеры, которые потом клеил на аппаратуру, чтобы не забыть настройки. Старший взял повязку, подержал её в руке секунду, словно проверяя, правильно ли поступает, а потом протянул Чимину. Второй рукой он пододвинул к нему лист бумаги — распечатку текста, которую подготовил заранее. — Хочешь попробовать? — спросил Юнги с избирательной осторожностью. — Записать черновик? Только вокал. Просто чтобы понять, как это звучит. Чимин посмотрел на повязку, потом на лист бумаги. Текст был распечатан на принтере — чёрные буквы на белом фоне и поверх них, прямо на странице, карандашные правки Юнги. Где-то подчёркнуто слово, где-то вписана альтернативная строка, где-то стрелкой указан перенос. Чимин провёл пальцем по краю листа, чувствуя, что бумага слегка шершавая, чуть грязная от типографской краски и от того, что Юнги, наверное, держал её в руках, перечитывал, правил. На одном из полей была маленькая пометка, написанная тем же острым почерком: «дышать здесь». Пак снова пробежался взглядом по строчкам. Английские слова — чужие, но теперь, на бумаге, они казались более реальными, осязаемыми. Он мог провести пальцем по каждой строке, остановиться на том месте, где слова казались ему важными. Чимин снова начал читать текст про себя. Медленно, вдумчиво, позволяя словам оседать внутри. Он чувствовал, как английские фразы ложатся на язык — непривычно, но не чужеродно. Будто они всегда были его, просто ждали, когда он их произнесёт. Пак остановился на строчке, под которой стояла пометка «дышать здесь», и сделал глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом. Юнги ждал. Он не торопил, не спрашивал, не перебивал — просто сидел в кресле, давая Чимину время. Младший перечитал текст ещё раз, потом ещё. Он запоминал не слова, а чувство, которое они вызывали. — Что это? — вдруг спросил Чимин, отвлекаясь, поднимая взгляд на Юнги и чуть кивая на повязку, хотя ответ он уже знал. Старший помедлил, будто подбирал слова. Он немного помял ткань пальцами, и на его лице промелькнуло что-то — неуверенность, смешанная с надеждой. — Чтобы ты не видел своё отражение в стекле, — ответил Мин наконец, исступлённо выдыхая, будто сдаваясь окончательно. — Там, за микрофоном, большая стеклянная панель. Когда ты поёшь, то смотришь на себя. Я заметил… в прошлый раз, когда мы записывались вместе. Ты всегда отводишь взгляд, когда видишь себя в отражении. Это мешает тебе. Пытаешься контролировать каждое движение, выражение лица, мимику, а ведь нужно просто петь. Быть в музыке, без контроля. Юнги резко замолчал. Чимин заметил, как его пальцы всё ещё напряжённо переминают повязку. Воздух между ними стал плотнее, будто они оба задержали дыхание. — Я ведь здесь, — добавил Юнги тихо. — Ты будешь не один. Если запнёшься, то просто сдвинь и загляни в текст. Я не буду тебя торопить. Чимин потянулся, осторожно перенимая из миновых рук кусок ткани, которая была приятной на ощупь. Последние слова отозвались ему где-то глубоко внутри — не болью и не страхом, чем-то другим. Тем самым теплом, которое он начал замечать в себе. Младший снова посмотрел на лист, на строчки, которые Юнги переписывал для него, на пометку «дышать здесь», и окончательно осознал, что Юнги не просто подготовил текст. Он подготовил этот момент. Хотел, чтобы Чимин почувствовал себя в безопасности. Он хотел, чтобы Чимин смог просто петь. Недолго думая, Пак поднёс повязку к лицу, медленно, почти церемонно, и завязал её на глазах. Ткань плотно прилегала к коже, мягко давила на веки, и мир вокруг погас. Тьма была плотной, почти осязаемой — не чёрной, а глубокой, бархатной, как эта ткань, которая касалась его лица. Чимин чувствовал, как она обнимает его, отрезая от внешнего мира, оставляя только звуки и его собственное тело. В руке он всё ещё держал лист с текстом, теперь мог только чувствовать его. Чимин услышал, как Юнги отошёл от него, как его шаги зашуршали по полу, как он что-то нажал на пульте. Затем — шорох наушников, которые тот поднёс к нему. Мягкие амбушюры, прохладные и плотные, обхватили уши, и звук изоляции стал полным — посторонние шумы исчезли, осталось только его дыхание и тихое гудение аппаратуры. Он чувствовал, как сердце бьётся быстрее — не от страха, а от предвкушения. В темноте все его ощущения обострились. Чимин чувствовал, как стоит на полу, чувствовал вес собственного тела, чувствовал, как воздух касается его кожи. Он слышал своё дыхание, которое было ровным, спокойным. Старший аккуратно касается его запястья, тянет в сторону, направляет к микрофону. Стоило мимолётному прикосновению исчезнуть, как Чимин поймал себя на мысли, что скучает по нему. Мотнул головой, отгоняя наваждение.

Jimin — Like Crazy (English Version)

— Готов? — голос Юнги раздался прямо в наушниках. Близко, интимно, будто он стоял у него за спиной, на расстоянии выдоха. Чимин почувствовал, как мурашки пробежали по позвоночнику. Пак неловко кивнул, чувствуя, как повязка слегка сместилась на его глазах, и поправил её, касаясь пальцами края ткани. В наушниках зашипела тишина, а потом поплыла музыка. Чимин начал петь. Сначала неуверенно, почти шёпотом — слова рождались на его губах и тут же исчезали, таяли, будто он боялся, что их услышат. Английские фразы были чужими для его языка, и Пак чувствовал, как непривычно они складываются во рту, как скользят, не даваясь ему. Но он продолжал, медленно привыкая, чувствуя, как его голос дрожит на низких нотах и срывается на высоких, как вибрируют связки и гортань. Он слышал себя со стороны — хрипловатого, неуверенного, сбивающегося, но не останавливался. Потому что в темноте некому было оценивать. Не на кого было смотреть. Слова начинали литься свободнее, с каждым тактом всё более уверенно, без контроля, без страха быть осуждённым. Чимин перестал контролировать каждое дыхание, каждую ноту — он просто позволил музыке течь сквозь него. Юнги смотрел на младшего и не мог отвести глаз. Чимин стоял у микрофона, повязка закрывала его глаза, и в этом было что-то беззащитное и прекрасное одновременно. Тьма, которая отрезала его от мира, делала младшего таким уязвимым. Пак не знал, куда смотрит, не мог контролировать выражение лица, не мог спрятаться за привычной маской. И в этой уязвимости было что-то, от чего у Юнги по затылку то и дело проходила волна мурашек. Чимин пел. Сначала его голос дрожал — Юнги слышал это, чувствовал, как слова застревают в горле, как он борется с каждой фразой. Но потом младший начал отпускать напряжение и борьбу, Мин разглядел это — по тому, как чиминовы хрупкие плечи чуть опустились, как он перестал сжимать штатив микрофона, как его голос становился глубже, мягче, увереннее. Он перестал быть тем Чимином, который всегда контролирует каждый жест, каждую эмоцию и движение. Он стал просто собой, чего и хотел добиться старший. И этот голос — боги, этот голос — Юнги слышал его сотни раз. На записях, на репетициях, на концертах, когда толпа замирала, стоило Чимину открыть рот. Но сейчас, в этой тишине, без шума стадиона, без бэков и обработок, этот голос звучал иначе. Он был сырым, живым и таким настоящим. Юнги слышал, как вибрируют связки младшего, как дыхание проходит сквозь горло, как воздух выходит из лёгких и превращается в звук. Это было не просто пение — это было откровение. И в этом откровении была такая красота, что у Юнги перехватывало дыхание. Старший смотрел на Чимина и не мог поверить, что этот человек, который пел перед ним с повязкой на глазах, который доверял ему так безоговорочно, был тем самым Чимином, который отталкивал его множество раз. Юнги видел, как чиминов кадык двигается при каждом вдохе, как ключицы вырисовываются под тонкой тканью футболки, как его пальцы, зажавшие стойку микрофона, начинают расслабляться, а тело поддаётся ритму, покачиваясь в такт мелодии. Каждая деталь была прекрасна — от движущихся губ до того, как грудная клетка вздымалась и опадала в такт мелодии. Юнги чувствовал, как внутри него что-то ломается и собирается заново. Он смотрел на Чимина, на то, как свет от монитора падал на его лицо, выхватывая из полумрака изгиб скул, линию челюсти, россыпь веснушек под глазом, которую Юнги очень хорошо помнил. И в этом моменте было столько искренности, близости, что у старшего буквально сводило в запястьях. Прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, Мин поднялся, нерешительно сделал шаг, другой — Чимин не слышал, но Юнги знал, что он чувствует. Ощущает его присутствие. Осторожно подошёл сзади, почти касаясь грудью чужой спины, и медленно, давая Чимину время отстраниться, положил руку ему на затылок. Тёплая ладонь легла на линию роста волос, и Юнги почувствовал, как Пак с надрывом выдохнул, почти всхлипнул. Миновы пальцы слегка сжались, и он чувствовал, как под ними, в районе напряжённой вены на шее, бьётся пульс, заметно ускоряясь. Чимин не вздрогнул, не отстранился, просто продолжил петь, и в этом было больше ответов, чем можно было произнести вслух. Юнги стоял так, чувствуя, как музыка проходит сквозь них обоих, как их дыхание сливается в одном пространстве. Он не хотел, чтобы этот момент когда-либо заканчивался. Старший хотел остаться здесь, с Чимином, в этой студии и свете, под этот голос, который пропевал написанные им самим слова. Голос, который был самым прекрасным звуком, который Юнги когда-либо слышал. — I'd rather be lost in the lights, — продолжал петь младший с надрывом, его губы дрожали. — I'm outta my mind… Рука Юнги скользнула вниз — по затылку, по шее, по позвоночнику. Чимин чувствовал каждое прикосновение, каждое дрожащее движение — как горячие подушечки пальцев касаются его кожи через ткань футболки, осторожно исследуя. Пак ощутил, как собственное дыхание сбивается, как голос начинает садиться. Пальцы Юнги легли на его плечи, сжали их, мягко массируя напряжённые мышцы, и Чимин едва слышно выдохнул — не слово, просто звук. Пытался продолжать петь, но слова уже путались, и музыка протекала мимо сознания. Разум поплыл. — Let me have a taste… Рука Юнги скользнула на его талию, пальцы впились в ткань футболки, мягко надавливая в районе живота, притягивая ближе, и Чимин позволил телу поддаться слабости, соприкасаясь с чужим. Он невольно откинул голову на миново плечо, открывая шею, и в тот же миг губы Юнги коснулись его кожи — сначала невесомо, почти неощутимо, но Чимин задрожал всем телом, почувствовав это прикосновение как удар электрического тока. Младший не остановился, продолжил петь, но в тот момент, когда кожей ощутил прикосновение чужих губ к своей шее, голос предательски сорвался на стон. Чимин знал, что старший не только это слышит, но и видит. А самым ужасным было осознание, что Пак не хотел, чтобы Юнги останавливался. Как же это было невыносимо, хотелось сдёрнуть повязку, чтобы только взглянуть… — This will break me, — Пак задыхался, словно кислород выжгло одним секундным хлопком. — This is gonna break me… Губы Юнги скользнули выше, к месту за ухом, и Чимин понимал, что его дыхание становится прерывистым, собственное тело дрожит от каждого движения, по рукам проступают крупные мурашки. Он выгнулся навстречу, вжимаясь спиной в грудь Юнги, чувствуя его жар, его глубокое дыхание. Руки Юнги сжимали чиминовы бёдра, тесно притягивая к себе, и младший чувствовал, как они вжимаются друг в друга, словно срастаются, превращаются в одно целое под аккомпанемент его сольной песни. Миновы губы прокладывали путь от шеи к ключице, оставляя влажные следы, которые тут же холодил воздух. Чимин больше не мог, его колени предательски подкосились, но Юнги удерживал, не давая упасть. Сознание окончательно размылось. — I need a way we can dream on… Пропевая последнюю строчку, Чимин уже не слышал музыки, — только безумное биение собственного сердца, которое колотилось где-то в глотке. Младший одним резким движением сбросил наушники, забывая про повязку на глазах и тьму, что его окружала. Развернулся, не видя, но чувствуя, где находится Юнги, — и одним быстрым движением потянулся к нему. Наугад, но мгновенно нашёл миновы губы в темноте, обречённо целуя. Этот поцелуй с самого начала был исступлённым, в нём было всё, чего они не говорили друг другу на протяжении долгого времени. Чимин зацепился пальцами о плечи Юнги, чтобы не упасть в темноту. Ответ последовал мгновенно, руки старшего в ту же секунду сжали талию, притягивая ближе, словно вжимая в себя. Пак ощутил, как Юнги повело вперёд, и он невольно прижал младшего спиной к стеклянной перегородке, которая отделяла комнату записи от пульта. Стекло было холодным, почти ледяным, и этот контраст — отрезвляющий холод за спиной и жар тела Юнги, прижимающего его к этой стене, — заставил Чимина рвано выдохнуть в чужие губы. Сознание рассыпалось с каждой секундой, осколки разлетались по полу. Юнги вжался в него всем корпусом, и Чимин почувствовал, как миновы бёдра прижимаются к его собственным, как чужие руки скользят под его футболку в районе поясницы, касаясь голой кожи. Тело отвечало на каждое прикосновение: мурашки, дрожь, прерывистое дыхание. Миновы пальцы были горячими, шершавыми, оставляющими за собой почти болезненный след. Они скользнули по чиминовой талии к животу, немного вверх, к груди, и Чимин выгнулся навстречу, чувствуя, как его лопатки вжимаются в холодное стекло. Губы Юнги нашли его шею, спустились к ключице, оставляя очередные мокрые следы, и младший почувствовал, как каждое движение отдаётся в его теле уже болезненной дрожью. Внизу живота затягивается тугой узел, будто что-то вот-вот лопнет или взорвётся. Запустив пальцы в миновы волосы, Пак сжал их, с возмущением притягивая его голову обратно, чтобы Юнги снова целовал его сильнее, глубже. Чимин чувствовал, как поцелуи старшего становятся настойчивее, как его зубы слегка прикусывают нижнюю губу, и этот лёгкий укол боли смешивается с наслаждением, разливаясь по телу невыносимой горячей волной. Они слишком забылись. Обречённо целовались, прижавшись к холодному стеклу, будто это было последнее мгновение их жизней. Последнее, что они смогли себе позволить перед тем, как мир схлопнется, точнее гравитация преодолеет расширение, и Вселенная коллапсирует обратно. Пак не смог контролировать свои руки, пальцы скользнули по спине Юнги, сжали ткань чёрной футболки, притягивая его к себе ближе, хотя, казалось, куда ещё ближе? Мин приподнял его за бёдра, усаживая на узкий бортик, где стена переходила в стекло, и Чимин обхватил ногами его талию, не позволяя разорвать поцелуй. Но через мгновение губы Юнги снова переместились на его шею, и Пак откинул голову, ощущая, как из его горла вырываются тихие, прерывистые звуки мольбы, которые он даже не пытался сдерживать. — Чёрт, — выдохнул Юнги в его шею севшим хриплым голосом. — Ты… Чимин-а… Мы… не можем. Он уткнулся горящим лицом в плечо Чимина, тяжело дыша, и младший чувствовал, как миново тело дрожит, сопротивляется, как он пытается взять себя в руки, но не может. — Скажи, что не хочешь этого, — вымученно умолял Мин, не поднимая головы. — Лучше скажи, и я остановлюсь. Мы перестанем… Чимин не ответил. Вместо этого он сам потянулся к нему — вслепую, но уверенно, потому что чувствовал Юнги каждой клеткой тела — и поцеловал старшего снова. Не медленно, не чувственно. Грубо. Жадно. С ощутимым протестом. Вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось внутри него месяцами: злость, тоску, голод, страх, надежду. Всё, чему он не давал выхода. Всё, что он прятал даже от себя. Это был не вопрос и не ответ, это была капитуляция. Он прикусил губу Юнги, несильно, но достаточно, чтобы почувствовать, как тот вздрогнул, сжимая его бёдра так крепко, что ощущалось, как пальцы впиваются в кожу через ткань штанов. Чимин знал, что завтра на его бёдрах останутся следы, но вот незадача — он хотел, чтобы они остались. Чтобы знать, помнить, что всё это не было сном. Это всё было слишком быстро, слишком интенсивно, слишком неправильно — но именно таким и должно было быть. Тьма повязки окружала Чимина, и в этой темноте все ощущения были оголёнными до предела. Он слышал дыхание Юнги — сбитое, прерывистое. Чувствовал, как сердце старшего бешено колотится под его ладонями. — Это не ошибка, — выдохнул Чимин в поцелуй, словно убеждая самого себя. Голос был хриплым, чужим. —Только не это… Юнги не ответил, лишь слегка отстранился. Медленно, словно через силу. Коснулся края повязки, пальцы заметно дрожали. Стянул ткань вверх — рывком, словно боялся, что передумает. Свет ударил в глаза, заставив Чимина зажмуриться, а когда он открыл их, привыкая, то увидел старшего. Растрёпанного, раскрасневшегося, с припухшими влажными губами. Смотрящего на него так, будто Чимин был единственным человеком в мире. Они глядели друг на друга, тяжело дыша, и между ними не было ни слов, ни вопросов, ни ответов. Только дыхание и мгновение, которое невозможно было осознать, невозможно было проанализировать. Младший чувствовал, как внутри разливается что-то пугающее. Он не знал, что это. Не хотел знать. Только хотел, чтобы этот момент длился как можно дольше. Юнги медленно, осторожно поднял руку, коснулся его щеки — легко, почти невесомо, будто проверяя и убеждаясь, что Чимин настоящий. Пак же поймал себя на том, что боялся отпустить плечи старшего, не хотел отпускать. — Чимин-а, — произнёс Юнги одними губами. В этом шёпоте не было вопроса или ответа. Только имя. Только признание того, что это случилось, и теперь будет существовать. Младший не ответил, потому что хотел только одного — остаться здесь, в этом хаосе, который они вместе сотворили на свою голову. Чимин просто стоял, чувствуя прикосновение пальцев Юнги на своей горящей щеке, и позволял этому мгновению существовать. Хаотичному. Неосознанному. Неправильному. I think we could last forever (Я думаю, мы могли бы существовать вечно) I'm afraid that everything will disappear (Я боюсь, что всё исчезнет) Just trust me (Просто доверься мне)