До костей

Вечер опускался на здание компании медленно. Свет становился приглушённым, выключались лишние лампы, тени на стенах удлинялись, становясь более вязкими; ветер слегка покачивал ветки деревьев во внутреннем дворе, за окнами уже начало смеркаться, но небо ещё хранило бледно-сиреневый оттенок — тот самый, который бывает только перед тем, как город окончательно погружается в ночь. В комнате отдыха было тихо. Увлажнитель воздуха, который обычно стоял на тумбе, был выключен, и в этой непривычной сухости воздух казался плотным, почти осязаемым. Пахло старой бумагой, остывшим чаем и ещё чем-то неуловимым. На столе стояло несколько пластиковых стаканчиков — на одном из них виднелся след от губ, оставленный бледной помадой, и это был единственный признак того, что сегодня в этой комнате кто-то был. Намджун сидел в низком кресле у окна, уткнувшись руками в подлокотники. Его пальцы были сцеплены в замок, и он смотрел на них, не поднимая глаз. Перед ним на столике лежала тонкая папка с распечатками — графики съёмок, расписание интервью, планы поездки в Париж. Но он не притронулся к ним ни разу. Они были просто предлогом, поводом сказать: «Я собрал вас, чтобы обсудить поездку». Поездка. Париж. Через неделю они должны были лететь туда на совместные съёмки, интервью, бесконечные встречи с местными продюсерами и рекламными партнёрами. Восемь дней в городе, который они знали уже наизусть, но который всё равно требовал от них быть идеальными, собранными, безупречными. Намджун думал лишь о том, хватит ли Чимину сил отправиться туда и там, в чужом городе, вдали от дома, в окружении незнакомых людей и бесконечных камер прятаться за улыбкой, которая всех обманывает. Ким чувствовал, как внутри него разрастается что-то тяжёлое, почти болезненное — он не хотел этого разговора, не хотел выносить чужую боль на обсуждение, не хотел говорить о Чимине за его спиной. Каждое слово, которое Намджун собирался произнести, было заранее продумано, но всё равно отдавалось в нём глухим, неприятным чувством, будто бы он предавал доверие младшего. Но Ким оставался лидером. Ответственность, которая лежала на его плечах с самого дебюта, не исчезла за пролетевшие словно миг годы успеха — она стала только тяжелее, глубже, въедливее. Он нёс её тихо, как привык, не жалуясь, не перекладывая на других. Но сейчас, когда Намджун в ожидании смотрел на пустые кресла, он чувствовал, как его пальцы начинают бесконтрольно дрожать, а в горле то и дело пересыхает. Он много думал о Чимине, много наблюдал. За тем, как тот смотрел в зеркало во время репетиций — не как все, не для того, чтобы поправить причёску, а как-то иначе, будто искал в своём отражении что-то, что мог бы исправить. Ким думал о том, как Чимин избегал обедов, как отодвигал тарелки, как говорил, что уже поел, хотя никто не видел, чтобы он ел. Думал о том, что всё это длится уже много месяцев, а может, и дольше, просто он не замечал раньше. И от этого осознания внутри разрасталась вина — едкая, как дым, который остаётся на одежде и не выводится с ткани даже после стирки. Намджун думал о том, как Чимин будет вести себя в Париже. Как младший будет стоять перед камерами и с натяжкой улыбаться, отказываться от еды на общих ужинах, искать оправдания, чтобы остаться в одиночестве. Выдержит ли он то привычное давление, будучи в таком истощённом состоянии? Дверь скрипнула, на пороге показался Чонгук. Он был одет в любимую серую футболку, которую носил уже несколько лет, когда оставался на работе допоздна — на плече виднелась затяжка и торчащая нитка. Его волосы были влажными после душа, и на висках ещё блестели капли воды, которые младший не высушил, потому что всегда торопился. Он держал в руках бутылку с водой и сразу же плюхнулся на диван — не на тот, который стоял ближе к окну, а в углу, где свет падал не так ярко. Он всегда садился в углу, когда чувствовал, что разговор будет серьёзным. — Хён! Что за срочность? — будто отвлечённый другими мыслями, спросил Чон, откручивая крышку с бутылки. — Я монтировал, засиделся. Думал, что мы завтра собираем консилиум по Парижу. — Решил сегодня, — мягко ответил Намджун, не поднимая глаз. — Подождём остальных. Чонгук посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Откинулся на спинку дивана и уставился в потолок, всё ещё углублённый в свои размышления. Тэхён влетел в помещение через пару минут, держа телефон у уха. Его голос звучал приглушённо, пока он быстро прощался с собеседником, посмеиваясь, а затем, сбросив вызов, плюхнулся на диван рядом с Чонгуком, закидывая на младшего ноги в привычной манере. На нём была светло-голубая рубашка с клетчатым узором, расстёгнутая на две пуговицы и открывавшая ключицы с тонкой золотой цепочкой, которую Ким никогда не снимал. Парень выглядел расслабленным, но Намджун знал его достаточно хорошо, чтобы видеть напряжение в плечах Тэхёна — он всегда был слишком чувствительным к атмосфере в комнате. — Я думал, что Сокджин-хён уже здесь, — произнёс Тэхён, оглядываясь. — Он придёт, — качнул головой старший. — Юнги-хён на съёмках, немного опоздает. Мы начнём без него. Хосок появился в дверях бесшумно, как всегда. Он двигался с той плавной, почти кошачьей грацией, которая была свойственна ему всегда, даже когда Чон уставал. На нём была чёрная толстовка с капюшоном, который он натянул на голову, хотя в комнате было тепло, — он делал так, когда хотел спрятаться от людей и усталости. По измученному виду было понятно, что он не особо настроен на весёлые приветствия и долгие разговоры ни о чём. Хосок сел в кресло напротив Намджуна, скрестил руки на груди и посмотрел на лидера долгим, внимательным взглядом. Сокджин пришёл последним. На нём была бежевая рубашка с закатанными до локтей рукавами, на запястье блестели часы. Старший аккуратно закрыл за собой дверь и прислонился к косяку, не садясь — просто стоял и смотрел на всех сверху вниз. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — понимание, смешанное с усталостью. — Все собрались, кроме Юнги-хёна, — объявил Намджун, поднимая глаза. — Я начну, а он присоединится. Лидер выдохнул — медленно, шумно, так, что его плечи чуть опустились. Он смотрел на друзей, на их лица, и внутри него что-то сжималось. Остатки сомнений маячили на задворках сознания, но, расцепив пальцы и сжимая челюсть, Ким решился заговорить. — Я хочу поговорить о Чимине, — осторожно начал Намджун, и его голос прозвучал глухо, будто он не узнавал сам себя. — О его состоянии. Я наблюдал за ним последние полтора месяца. Тэхён перестал крутить телефон пальцами. Бутылка с водой в руках Чонгука, из которой младший собирался отпить, застыла на полпути. Хосок медленно, будто через силу, стянул капюшон с головы, открывая лицо, на котором застыло выражение — не удивление, нет, скорее подтверждение того, что он уже знал, но боялся признать. — Я около месяца назад говорил с его тренером, — продолжил Намджун, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из самой глубины памяти. — И с диетологом. Хёны сказали, что у него нет никакой программы или диеты. Получается, что он просто ничего не ест, причём довольно давно… — Но он же ел, — неуверенно перебил Чонгук, голос звучал растерянно, почти испуганно. — Когда мы проводили трансляцию. — Да, но когда это было? — нахмурился Намджун. Его тон был ровным, но в нём звучала та особенная твёрдость, которая появлялась, когда старший не хотел, чтобы его перебивали. Чонгук замолчал. Он нервно переводил взгляд чёрных глаз с одного лица на другое, пытаясь вспомнить или дождаться, когда кто-то подтвердит его слова, но не нашёл поддержки у старших. — Кажется, давно, — неловко ответил Чон, сдавшись и опустив глаза. — Месяца два назад, наверное. Или больше. — А я помню ужин в начале февраля, — тихо подал голос Хосок, но в тишине он прозвучал как приговор. — Мы заказали мясо, Чимин-и взял только воду и какой-то микс из зелени. Когда я спросил, он сказал, что уже ел. Но я-то был с ним весь день и не видел, чтобы он ел… — Он всегда уходит, когда все начинают есть, — произнёс Тэхён, и его голос дрогнул на последнем слове. Ким смотрел в одну точку, осознавая ситуацию. — Я всегда думал, что он по делам сбегает, хотя почти всегда это было поздним вечером. — А я думал, что он просто худеет, держит форму, — отозвался Сокджин, с виду ровно, но в интонации прослеживалась какая-то горечь. — Мы все худеем перед съёмками и графиком. Это же нормально. — Нормально, — повторил Намджун, и его голос сорвался на смешок — короткий, задумчивый, почти неслышный. — Чёрт, какое же это "нормально"? Наступила тишина. Она была такой плотной и тяжёлой, что, казалось, каждый ощутил тяжесть на собственных плечах. Слышно было только, как где-то за стеной гудит вентиляция, и как нервно тикают настенные часы. Каждый осознавал что-то своё. Чонгук смотрел на свои руки и невольно вспоминал, как совсем недавно они стояли на сцене в Лос-Анджелесе, когда Чимин упал, и все думали, что это просто усталость. Как Пак смеялся, поднимаясь и отшучиваясь, говорил, что всё в порядке, просто нога затекла. Все поверили. Вспоминал, как Чимин держал его за руку в машине, когда у Чонгука началась паническая атака перед выступлением, и как не отпускал, пока тот не успокоился. Каким Чимин был сильным для всех, и как никто не заметил, что он перестал быть сильным для себя. Тэхён смотрел в стену и думал о том, сколько раз они смеялись вместе. Сколько раз Чимин обнимал его, когда тот был на грани срыва. Сколько раз Чимин был тем, кто молча ставил перед ним чашку кофе, когда видел, что Тэхён не справляется с загруженностью и плохо спит. И как Ким сам ни разу не спросил, что у Чимина внутри. Как сам отмахивался, когда тот отказывался от еды, думая, что он просто капризничает; как никогда не видел того, что происходило за чиминовой улыбкой и усталостью. Хосок уставился на свои колени и чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Это всегда было рядом. На репетициях Пак всё чаще сбивался, его выносливость уменьшилась, иногда он выглядел так, словно вот-вот рухнет замертво. Но Хосок думал не об этом, он вспоминал, как они были трейни — семеро подростков в тесной комнате, которые мечтали о том, чтобы их услышали. Как они делили еду, когда денег не хватало даже на рамен. Как Чимин отдавал свою порцию старшим, когда те были голодны, и говорил, что уже поел. Никто не замечал, что он сам голодал. Сейчас, спустя столько лет, он делал то же самое — только вот никому отдавать еду уже не надо, Чимин мог позволить себе всю пищу мира. Сейчас он оставался голодным по своей воле. Сокджин стоял у двери, всё ещё опираясь плечом о косяк — лицо оставалось непроницаемым, но внутри всё дрожало. Старший вдруг вспомнил, когда он только заселился в общежитие, у него произошёл крупный конфликт с руководством, а Чимин единственный тогда пришёл к нему в комнату и произнёс фразу: «Знаешь, хён, я всегда буду на твоей стороне, мы же за тебя горой. Я — точно». И он был. Всегда. Через все их ссоры, через все их разногласия, через все их победы и поражения. Чимин был тем, кто держал их вместе. Был тем, кто собирал всех за одним столом, кто находил слова, когда никто не мог говорить. И теперь, когда Пак сам молчал, они не знали, что ему сказать. Намджун долго смотрел на ребят и чувствовал, как внутри него что-то разрывается. Это всё не было какой-то великой трагедией, они проходили через тяжёлые времена и раньше, но он видел Чимина на сцене — его улыбку, его танцы, его голос. Ким видел, как младший преображается, когда выходит к тысячам людей и ловит их восхищённые улыбки. Так же наблюдал, как Чимин угасает, когда остаётся один. Намджун точно знал, что подводит его, потому что должен, обязан был заметить раньше. Должен был спросить. Должен был быть рядом. Они все были тесно и навсегда связаны с две тысячи двенадцатого года. Десять лет. Почти десять лет они шли бок о бок, держа друг друга за руки, когда мир рушился. Они видели худшие дни друг друга, видели лучшие. Делили сцену, делили славу, делили боль. Стали друг другу больше, чем просто коллегами — они были единой семьёй, которую так хорошо знали. И сейчас, когда один из них падал, они не представляли, что делать, чтобы поймать его. — Надо что-то предпринять, — первым заговорил Хосок, и его голос невольно сорвался на хрип. — Мы не можем просто… — Я знаю, — перебил Намджун, который выглядел устало, но в нём была решимость. — Поэтому я и собрал вас, чтобы… Не дав лидеру договорить, дверь издала звук щелчка, открываясь, и в комнату ввалился Юнги, перенимая всё внимание на себя. Парень выглядел так, будто его конкретно выжали. Уложенные волосы, которые Юнги обычно собирал в хвостик, свободно падали на лицо, и на них виднелись липкие отблески лака для волос. Под глазами залегли тени, которые не скрывал даже плотный слой макияжа. На лбу блестела испарина, которую он не вытер, потому что торопился. В руках Мин сжимал чёрный рюкзак, который небрежно бросил на пол у входа, и его рубашка, чёрная, хлопковая, была почти расстёгнута, удерживаясь всего на паре пуговиц. В сторону брюнета устремилось пять пар глаз. Он взглянул на парней, на их напряжённые, даже испуганные выражения лиц, и уже знал, что пропустил что-то важное. — Простите, что задержался, — пробормотал Юнги с лёгкой сипотой. — Переснимали один кадр из-за света, это заняло больше времени, чем планировалось. Что за внеплановый консилиум? Он подошёл к свободному креслу — тому, что стояло у стены, в тени, — и с облегчением плюхнулся в него. Его руки легли на подлокотники, а Юнги устало переводил взгляд с одного лица на другое, чувствуя, как тишина становится слишком тяжёлой. — Почему написал всем лично, а не в общий чат? — вдруг спросил Мин озадаченно, обращаясь к лидеру и отвлечённо щёлкая костяшками пальцев. — Потерял его в диалогах? А я ведь тебе говорил, что можно закрепить… Намджун выдохнул, выдерживая его взгляд. Он знал, что этот вопрос будет задан, и знал, что ответ на него не будет лёгким. — Потому что Чимин в общем чате, — ответил Ким сдержанно. — Хотел поговорить с вами без него. Лучше, чтобы он вообще не знал. Юнги замер и нахмурился. Его лицо оставалось неподвижным, непроницаемым, но в глазах вопреки этому что-то мелькнуло — не удивление, а скорее подтверждение того, что он уже знал, но не хотел выносить на общее внимание. По миновой спине ощутимо прошёл холодок. — Что случилось? — натягивая маску безразличия, спросил Юнги на свой огромнейший страх и риск, прикидываясь идиотом. В голове лишь одна мысль: пожалуйста, только бы не то, только не сейчас. Рано. Намджун медленно, будто собирался с силами, пересказал то, о чём говорил несколькими минутами ранее. Обо всём этом они уже лично говорили раньше, и ведь именно Юнги стал зачинщиком всех тех подозрений. Он сам пару месяцев назад закинул удочку, пришёл с этими подозрениями к лидеру, и теперь уже все знали о чиминовой проблеме. Стоило признать: Юнги ошибся. Надо было сперва погрузиться в это глубже, поговорить с самим Чимином, а не бежать и жаловаться Намджуну. Идиот. Внутри всё подрагивало от каждого наблюдения и вывода, сделанного ребятами. Вопреки этому Юнги слушал. Его лицо оставалось неподвижным — ни одной эмоции, ни одного намёка на то, что он удивлён или встревожен. Но его пальцы, лежащие на подлокотнике, слегка побелели. Он смотрел на Намджуна, на его уставшее лицо, на его сжатые в узкую полоску губы, и внутри него что-то росло — тёмное, горячее, почти неуправляемое. Юнги злился. — Вы серьёзно? — минов голос был тихим, но почему-то в этой удручающей обстановке звучал громче крика. — Вы собрались здесь, чтобы обсуждать его за спиной? Без него? — Хён, мы же не хотим, чтобы… — начал Чонгук, но Юнги резко повернулся к нему, а его взгляд был острым, почти колючим. — Не хотите чего? — перебил старший, вскипая, что было совершенно ему несвойственно. — Чтобы Чимин знал, что вы обсуждаете его личные проблемы в тайне от него? Вы понимаете, как это выглядит со стороны? Как ошибка! Так нельзя. — Да что ты несёшь? — вскипел Хосок, но в его тоне вместо грубости послышалась защитная нотка. — Хватит искать в нас врагов — мы ведь хотим помочь! — А я говорю вам, что это нихера не поможет! — голос Юнги невольно сорвался, и он замолчал на мгновение, сжимая ладони в кулаки и тщательно обдумывая дальнейшие слова. — Вы не знаете, что у него внутри. Если сейчас подойдёте к нему и скажете: «мы знаем про твои проблемы и хотим помочь», то он закроется. Блять, да он просто захлопнется, как ракушка, и сбежит. Даже не вздумайте лезть. — Откуда такая уверенность? — смело задал вопрос Тэхён, сощурившись и с подозрением вглядываясь в миново лицо. — Ты меня, конечно, извини, хён, но ты тут не единственный, кому дорог Чимин. С чего ты решаешь, что для него лучше? Юнги сжал челюсть. Уставился в пол, потом на свои руки, которые лежали на коленях. Он не мог рассказать им всё. Не мог объяснить, откуда знает, и каких усилий ему стоило узнать, погрузиться в это, приблизиться хотя бы на крошечный шаг, при этом не спугнув Чимина. Он стал ближе, но всё ещё невыносимо далеко. Внутри всё кипело. Мин чувствовал, как слова застревают в горле, как произнесённое вслух имя Чимина каждый раз отдаётся в нём глухим вибрирующим эхом. Его губы, его руки, потерянный смятый взгляд, сбитое дыхание. Его хрупкое доверие. Юнги думал о том, сколько раз он сам отворачивался, когда Пак нуждался в нём, и как теперь, когда старший наконец решил быть рядом, он всё ещё боится сделать неверный шаг. Боится, что любой неправильный жест, любое лишнее слово — и Чимин закроется на сотню замков, выбросив ключи. Юнги хотел вывалить всю эту боль и сомнения наружу, окатить этим всех ребят, но вслух не мог произнести ни единого слова, будто оцепенел. — Потому что я видел, — ответил Мин наконец, голос выровнялся, стал тише, приобрёл толику спокойствия. — Я видел, как он закрывается, когда кто-то пытается вмешаться. Я просто знаю, если полезете — сделаете хуже. Намджун прищурился, всматриваясь в лицо Юнги. Он видел эту маску — ту, которую Мин надевал, когда хотел скрыть что-то важное. Слишком спокойную, слишком собранную. За годы, проведённые рядом, лидер научился читать каждого. — Просто «я знаю»? Серьёзно? Думаешь, этого достаточно? — нахмурился Намджун, опираясь локтями на колени и наклоняясь вперёд, чтобы поближе разглядеть миново лицо. — Ты утверждаешь так, будто знаешь больше нас. Вы с ним говорили? Юнги замолчал. В комнате было так тихо, что было слышно, как бьётся его собственное сердце. — Я знаю только то, что он не хочет, чтобы мы лезли. Вообще… чтобы кто-либо в это лез. Прошу вас, — ответил Юнги тихо, почти безжизненно, словно сдаваясь и умоляя. — Он сбежит от этой проблемы, если вмешаетесь все разом. Пожалуйста, просто… дайте мне время? — Тебе? — не понял Сокджин, задав вопрос спокойно, будто даже холодно. — Время на что? Юнги сглотнул. — Я нахожусь в процессе, — ответил он нерешительно. — Я знаю подход. Не могу объяснить, откуда, но знаю. Если не справлюсь, то дам вам знать. Клянусь, в тот же день соберу всех и скажу, что мне нужна помощь. Но пока что… просто дайте мне шанс решить это без рёва спасательных сирен, на которые сбежится всё руководство. Это последнее, что ему сейчас надо. Поверьте. Мин замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле, даются с огромным трудом. Ребята затихли, каждый обдумывал сказанное, тишина наполнилась тяжёлым грузом размышлений. По стеклу снова начал барабанить дождь, который всем уже до ужаса надоел. — Я стараюсь изо всех сил сейчас, — тихо заговорил Юнги, нарушая потоки чужих мыслей, в которых он начал захлёбываться и тонуть. — Хочу, чтобы он понял, что есть кто-то, кто не давит, кто просто рядом. Ему нужно дать возможность самому осознать проблему, иначе не выйдет ничего. Лидер смотрел на него долго, пристально. Увлажнитель воздуха, который стоял на таймере, вновь заработал, наполнив комнату шипением, отчего Юнги вздрогнул. — Хорошо, — ответил Намджун, его голос звучал устало, но твёрдо. — Ещё немного времени — окей, но, если что-то пойдёт не так, если ты увидишь, что не получается, хоть на секунду почувствуешь, что ситуация окончательно выходит из-под контроля — говоришь нам. Не диетологу, не менеджеру — только нам. То же самое касается всех. Это теперь наше общее дело. Юнги кивнул. В его глазах мелькнула благодарность, которую он не стал озвучивать вслух. Тэхён медленно выдохнул, опуская телефон на колени, и его пальцы перестали нервно крутить гаджет. Чонгук откинулся на спинку дивана и уставился в потолок, его взгляд был рассеянным, словно он пытался переварить всё, что услышал. Хосок опустил плечи, и в этом движении чувствовалась такая глубокая усталость, что казалось, он нёс этот груз не один вечер, а всю свою жизнь. Сокджин молча смотрел в окно, туда, где за стеклом уже опускалась дождливая ночь, и его лицо оставалось непроницаемым — только лёгкая складка между бровей выдавала напряжение. Они переглянулись. Коротко, почти незаметно, но в этих взглядах было всё: согласие, понимание, очередная общая тяжесть, которую они теперь разделяли. Они не говорили, что это не их дело. Они не искали оправданий. Они просто молчали — и в этом молчании было даже больше, чем требовалось. Никто не знает, как поступать дальше, придётся действовать наугад, доверившись Юнги. Но одно все знали точно: Чимин больше не был один. Даже если он сам этого ещё не знал.

***

После того невыносимого порыва они разошлись молча. Тогда, в студии, когда наваждение спало и воздух перестал искрить, Чимин неловко отступил первым. Он не помнил точно, что пробубнил, сбегая с места преступления — кажется, бросил заурядное «мне нужно побыть одному», весь красный и взъерошенный вылетел из студии пулей, не оглядываясь. Юнги не остановил его. С тех пор они не обменялись ни словом, ни взглядом, даже не пересекались. Чимин загрузил себя работой до предела, даже не заметив, как пролетела пара дней. С утра — репетиция с танцорами, где он отрабатывал хореографию к сольному альбому. Потом — запись вокала, где он переслушивал демки по десять раз, споря с продакшн-командой о звучании гитары, просил пересмотреть аранжировку, добивался того звука, который слышал у себя в голове, в котором тонул, чтобы не слышать другого — голоса Юнги, шепчущего его имя. Потом — примерка костюмов для предстоящей поездки в Париж, где он выбирал между двумя пальто одного цвета, потому что не мог решить, какое из них сидит лучше, хотя на самом деле ему было всё равно, просто нужно было занять руки, голову, не дать себе ни секунды на размышления. Потом — встреча с менеджерами, где он вникал в детали, которые раньше пропускал мимо ушей, задавал вопросы, на которые знал ответы, лишь бы не молчать, лишь бы не оставаться наедине с тем, что рвалось наружу. Пак был везде и нигде одновременно. Он действительно был занят — настолько, что мозг не успевал подкидывать ему те картинки, которые прятал в самый дальний угол сознания. Но дома, когда Чимин закрывал за собой дверь, когда вокруг становилось тихо, — воспоминания врывались в мысли, словно видеоряд яркого проектора. Губы Юнги. Его дыхание. Его пальцы на чиминовых бёдрах. Его шёпот: «Скажи, что не хочешь этого». Чимин убеждал себя, что Юнги избегает его, тогда как неосознанно делал это сам. Убеждал, что старший жалеет о том, что произошло, и хочет сделать вид, что ничего не было. Ведь именно так поступал сам Чимин — отталкивал, закрывался, делал вид, что ему плевать. И теперь Пак ждал, что Юнги поступит так же. Но внутри, где-то очень глубоко, он понимал, что ждёт совсем не этого. Если по-честному, то младший надеялся, что Юнги придёт. Снова коснётся его, напомнит, что это на самом деле произошло, и с присущей его голосу хрипотцой повторит чиминовы слова. «Это не ошибка». Но каждый раз, когда телефон пиликал, а на экране не было имени старшего, внутри разливалась холодная пустота, которую Чимин не мог заполнить ничем, как бы ни старался. Пак хотел, чтобы Юнги написал. Чтобы позвонил или даже пришёл. Но на деле Чимин до одури боялся совсем другого: что, если (когда) это случится, он сам не впустит старшего. Он боялся, что не сможет смотреть в глаза Юнги, не дрожа при этом. Боялся, что снова развалится на части, как только услышит его голос. Чимин вообще понятия не имел, что ему делать и что чувствовать. Не знал, что правильно. Он знал только, что не может думать об этом — и не может перестать думать одновременно. Бесконечная заезженная пластинка крутилась в его голове, и от этого уже тошнило. Только вот выблевать это, засунув два пальца в глотку и освободившись, попросту не получится. Это было хуже еды, от которой можно было легко избавиться. Поздним вечером Чимин лежал в своей ванне, весь покрытый густой пеной, и в очередной раз пытался освободить многострадальную голову. Вода была горячей, почти обжигающей, и пар поднимался над поверхностью, оседая на кафеле и зеркалах, затуманивая их до молочной белизны. Жидкость стала розовой из-за крашеной морской соли, а пена, плотная, как взбитые сливки, пахла клубникой — этот запах смешивался с влажным воздухом, делая его таким же густым, почти сладким. Ванна походила на большой молочный клубничный коктейль. Чимин погрузился в воду почти по подбородок, и пена касалась его губ, когда он вдыхал. Закрыл глаза, почувствовал, как вода обнимает его тело, проникает в каждую пору, смывая напряжение, которое он носил в себе весь день. Мышцы постепенно расслаблялись, но внутри, в груди, всё было сжато, как пружина, готовая соскочить в любой момент. В ушах стояла тишина, которую не нарушало ничего, кроме его собственного дыхания и всплесков остывающей воды. Чимин смотрел на потолок, на белые мраморные плиты, на то, как свет играет на влажных стенах — жёлтый, тёплый, почти интимный, как тот свет, что горел в студии, когда они, растворяясь в дрожи друг друга, прижимались к стеклу. Он сильно зажмурился, в очередной раз выгоняя картинку, но она упрямо отказывалась уходить. Хотелось вмазать себе по лицу, чтобы очухаться, потому что она была уже везде — в каждом отражении, в звуке, в каждой капле воды, стекающей по его телу.

The Weeknd, Lily-Rose Depp & Ramsey — Fill The Void

Телефон, лежащий на широком бортике, пиликнул. Чимин вздрогнул, едва не уронив его в воду резким движением. Схватил влажными пальцами, экран был прохладным и скользким. Пак, даже не глядя, щёлкнул на уведомление — сообщение от Юнги. Ни приветствия, ни слова, только голая ссылка на «спотифай». Чимин замер. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, сильнее, почти болезненно, отдаваясь в висках, в горле, в кончиках пальцев. Он проморгался и снова посмотрел на экран, ощутил, как внутри него поднимается что-то, что он так старательно закапывал. Хотел не открывать. Нужно было отложить телефон и сделать вид, что не видел, но большой палец уже касался вкладки мокрым нажатием. Ссылка автоматически перекинула в приложение, запуская песню. Чимин, зацепив взглядом лишь исполнителей, прикрыл глаза, возвращая гаджет на бортик. Звук был чистым, почти прозрачным, и женский мелодичный голос звучал так близко, будто исолнительница стояла рядом с ним, прямо у края ванны, и напевала, едва касаясь губами мочки уха, — тихим, почти шепчущим, и в этой тишине ванной проникающим внутрь, в те самые места, которые Чимин так старательно запирал. Лили-Роуз Депп начала петь о том, что не хочет принимать решения самостоятельно, что она наконец-то осталась одна, но в этом одиночестве она ищет того, кто станет её голосом, кто заполнит пустоту внутри. Её голос звучал хрупко, почти умоляюще: «Будь моим голосом, и я выбираю тебя, чтобы заполнить пустоту». В этих ярких строках Чимин узнавал свою неспособность справляться в одиночку, свою потребность в ком-то, кто скажет, что делать дальше, кто скажет ему, что он не один. Ванна вдруг стала плюшевым коктейлем из чувств и желаний. Потом вступил The Weeknd, и его голос был низким, хриплым, почти опасным. Он пел о том, как забыться, пока два голоса переплетаются воедино, о том, как физическая близость помогает онеметь, забыть о боли. Строчка о том, чтобы «выписать рецепт», звучала как метафора — принять дозу обезболивающего, только чтобы не чувствовать. Чимин понимал это слишком хорошо. Он сам искал способы не чувствовать — работой, голодом, танцами до изнеможения, — но ничего не помогало. Текст был о пустоте. О том, как ты пытаешься заполнить её чем угодно — работой, алкоголем, чужими людьми, — но ничего не помогает. О том, как смотришь на себя в зеркало и видишь только пустоту, кричишь в неё, но единственный способ заполнить — позволить кому-то войти. Позволить кому-то заполнить её собой. И в этой песне, в этих рвущихся внутрь словах, Чимин слышал голос Юнги. Пак чувствовал, как его тело начинает реагировать. Не на музыку — на воспоминания. На те руки, которые сжимали его бёдра, касались голой кожи, впивались, оставляя следы. Губы, которые касались его шеи. Тот голос, который шептал его имя, почти умоляя. Он чувствовал, как его дыхание становится глубже, как кровь начинает ускоренно курсировать по венам, как внутри разливается тепло, которое он не мог контролировать, в животе что-то передвигается, разрастается. Он представил, как Юнги касается его — не в том хаотичном, обезумевшем поцелуе у стекла, а медленно, намеренно. Как его пальцы, длинные и горячие, скользят по его груди, по животу, по бёдрам. Исследуя, испытывая. Как губы мокро касаются шеи, спускаются ниже, оставляя влажные следы, которые Чимин чувствовал кожей, даже когда их не было. Представил, как Юнги прижимается к нему, как их тела соприкасаются, как он слышит его дыхание, чувствует его вес на себе. Чимин прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержать звук, который рвался наружу, почти всхлипнул. Пальцы дрожали, когда он провёл рукой по своей груди — медленно, от ключиц вниз, чувствуя, как влажная кожа покрывается мурашками от собственного прикосновения. Ладонь скользнула по рёбрам, очертания которых легко прощупывались, и Чимин представил, что это не его рука — что это красивая ладонь Юнги. Что это его пальцы касаются тела, груди, чуть задевая соски, которые затвердели от возбуждения. От этого прикосновения по телу пробегает дрожь, и дыхание становится прерывистым. Пак закусил губу сильнее, до боли, когда его пальцы, подрагивая, скользнули ниже по животу, очерчивая выступающие под пупком вены. Кожа там была горячей, натянутой, и он чувствовал, как мышцы пресса напрягаются от каждого касания. Провёл ладонью по животу, под пальцами пульсировала кровь, дыхание окончательно сбилось, внизу живота затягивался тугой, горячий узел. Вода вокруг него плескалась, пена колыхалась, оседая на груди и плечах, и Чимин видел свой стыд: как член набух, поднимаясь из воды, головка пульсировала в такт сердцебиению, которое отдавалось в ушах. От мысли, как Юнги видит его в таком состоянии, стало дурно, а голова пошла кругом окончательно и бесповоротно. Он приподнял бёдра, с болью упираясь затылком в бортик ванны, опустил руку ниже, касаясь самого чувствительного места, и выдохнул — громко, почти со стоном, когда пальцы сомкнулись вокруг. Предэякулят уже выступил на головке, смешиваясь с водой, делая скольжение влажным и горячим. Чимин провёл пальцами вверх-вниз, медленно, чувствуя, как каждый нерв в его теле отзывается на это движение, как внутри узел затягивается ещё сильнее, как внизу живота нарастает напряжение, которое требовало выхода. Пена оседала на его животе, и Чимин видел, как его рука двигается, как вода колышется и плюхает от его движений, как его собственное тело отвечает на каждое прикосновение. Он закрыл глаза, и теперь это Юнги вновь касается его. Миновы пальцы сжимаются вокруг, двигаясь в том же ритме, что и его собственные. Что его язык касается чиминовой шеи, груди, его сосков, оставляя влажные полосы. Голос шепчет его имя — «Чимин, Чимин-а» — и этот голос звучит хрипло, сорванно, почти умоляюще. Чимин сжал пальцы плотнее, ускоряя движения, чувствуя, как оргазм нарастает где-то глубоко внутри, как его дыхание становится всё более прерывистым, как его бёдра начинают подниматься навстречу его собственной руке. Он кусал губу, сдерживая стоны, но они всё равно вырывались наружу мокрой липкой кляксой — тихие, почти жалобные, смешиваясь с плеском воды. Он ощущал, как его мышцы напрягаются, внутри узел завязался до критической силы, и когда Чимин уже почти не мог дышать, когда всё его тело вибрировало от напряжения, он выгнулся дугой. Оргазм накрыл его с головой, проходя через каждый нерв пульсирующим током. Щекочущие спазмы опускались волнами, и Пак чувствовал, как пальцы дрожат, сжимаясь вокруг собственного члена, вода вокруг которого становится мутной. Пульс отдаётся в висках, в горле, в кончиках пальцев. Песня подошла к концу. Чимин лежал неподвижно, тяжело дыша, чувствуя, как его тело медленно расслабляется, пульс постепенно замедляется. Вода в ванне остывала, как и тело, но внутри всё ещё тлело. Он открыл глаза и посмотрел на горящий экран телефона, где отображалась проигранная песня — «Fill the Void». Он не знал, что это значило. Знал только, что его тело запомнит, и это помнить будет невыносимо. Чимин больше никогда не прослушает эту песню снова, даже под дулом пистолета. Недолго думая, Пак схватил телефон мокрыми руками, открыл «Спотифай» и быстро нашёл другую песню.

Phantogram — Black Out Days

Чимин нажал на воспроизведение, ванную комнату заполнил голос Сары Бартель — холодный, отстранённый, почти безжизненный. Песня начиналась с приказа. Stay away (Держись подальше) Голос в ней просил спрятать солнце, чтобы не видеть, просил забыть чужое лицо. «Тысячи голосов воют у меня в голове». Чимин чувствовал это буквально, каждый день, каждую минуту. Песня была о том, как пытаешься стереть кого-то из своей памяти, как борешься с голосами, которые не дают покоя. О том, как хочешь буквально «вычеркнуть дни», чтобы не узнавать этого человека больше. В этой песне была такая отчаянная, почти агрессивная потребность в изоляции, что Чимин узнал в ней себя уже очень давно, заслушав композицию до дыр. Он отправил ссылку Юнги. Без слов. Без объяснений. Отложив телефон, медленно закрыл глаза, пытаясь снова забыться и раствориться в остывшей воде. Внутри, глубоко, Чимин знал, что забыться не получится, тело помнит. Он помнит. И не перестанет думать о Юнги, даже если заставит разум молчать.