До костей

Дни после отправленной песни тянулись для Юнги, как резина, которую медленно растягивают, пока она не становится тонкой, почти прозрачной, готовой лопнуть в любой момент. Он не знал, сколько их прошло — два, три, четыре, — но каждый был наполнен одной и той же тягучей пустотой, которую Мин пытался заполнить работой, не оставляя себе ни секунды на размышления. С утра — съёмки. Сначала в студии, где Юнги позировал для нового контракта с брендом смартфонов. Белый фон, слепящий свет софитов, команда фотографов, которые говорили ему «чуть левее», «посмотри в камеру», «ещё один кадр». Он орудовал профессиональной улыбкой, которая не касалась глаз, и думал лишь о том, как на экране его телефона давно не высвечивалось уведомления о сообщении от Пак Чимина. Мин смотрел на своё отражение в объективе и видел человека, который пытается казаться нормальным, но внутри которого всё меняется, а к лучшему это или же к худшему — Юнги не знал. Встреча с продакшн-командой по сольному альбому, который вот-вот нужно было представлять руководству. Юнги переслушивал демки, правил аранжировки, спорил о звучании баса, вникал в детали и правки, которые привносила команда не менее талантливых людей. Он водил пальцем по нотам, выстукивал ритм по столу, вслушивался в каждое мнение — лишь бы не слышать своего собственного голоса. Потом — обсуждение кампейна с модным домом в Париже. Стилисты показывали ему эскизы, менеджер что-то рассказывал о расписании и индивидуальных съёмках, но Юнги смотрел на них и не видел. Он видел только телефон, который лежал на столе экраном вниз, и каждые пять минут его взгляд падал на край изогнутого экрана, ожидая, что он загорится уведомлением. Ни одного сообщения. Тишина, которая уже начинала злить. Вечерами Юнги сидел в студии и смотрел на чёрный экран монитора. Он хотел написать Чимину. Снова. Открывал чат, смотрел на последнее сообщение — свою ссылку на «Fill the Void», ответную ссылку Чимина на «Black Out Days», — и снова закрывал. Пальцы зависали над клавиатурой, и он прокручивал в голове возможные сообщения: «Как ты?», «Мы можем поговорить?», «Я не знаю, что делать». Но вовремя вспоминал, как Чимин сбежал из студии, бросив сухое: «Мне нужно побыть одному», — через плечо, даже не обернувшись. Отправил «Black Out Days» — песню о том, чтобы его оставили в покое. И всё, что Юнги мог сделать — это оставить его в покое. Так же, как он делал это раньше. Так же, как он делал это всегда. Идиот? Юнги убеждал себя, что так будет правильней. Чимин попросил время — если старший сейчас полезет, то сделает только хуже, ведь так? К тому же, ему самому стоило всё обдумать, и мысли приводили лишь к тому, что он не должен был поддаваться этому порыву тогда, в студии. Не должен был касаться младшего. Не должен был целовать, переходить все возможные границы дозволенного, чёрт, да просто стирать их настолько окончательно и бесповоротно. Мин снова и снова прокручивал в голове тот момент — как его пальцы скользнули по спине Чимина, чувствуя очертания позвонков. Как он прижал его к стеклу, и чиминов непривычный жар проник сквозь его собственную одежду, когда их тела соприкоснулись. Как Пак выдохнул в его губы, и этот выдох был горячим, влажным, почти отчаянным. Внутри разливалась тяжесть — не раскаяние, что-то другое. Желание повторить? И страх, что Юнги вообще думает об этом, захлёстывал с новой силой, и так по бесконечному кругу. В какой-то из дней Юнги начал ощущать, что становится одержим мыслями о младшем. Чимин был везде — в каждом звуке, который он слышал, даже в каждом запахе. Лёгкий аромат его парфюма, смешанный с потом и чем-то сладким, преследовал его даже в пустой квартире. Юнги бесконечно ловил себя на том, как невольно прислушивался к шагам в коридоре, ожидая, что это Пак. Просыпался посреди ночи с Таном под боком и смотрел в потолок, чувствуя, как его пальцы сами собой сжимаются, будто он всё ещё удерживает чиминову талию. Юнги не знал, было ли это тем самым синдромом спасателя, о котором говорил Намджун, да и не только он. Может быть, Мин просто хотел закрыть гештальт и спасти Чимина, потому что не мог спасти самого себя? Может быть, это было не какое-то светлое возвышенное чувство близости, а просто собственная зависимость? Может быть, он попросту не мог вынести мысли, что кто-то страдает, и должен был вмешаться? Внутри, глубоко, Юнги знал, что это на самом деле не так. Принимал, что это не было просто желанием помочь — это было чем-то более тёмным и глубоким. Или Мин просто бесконтрольно убеждал себя в этом? Чёрт его знает, поди разбери эти дурацкие чувства. Юнги их даже боялся, потому что они были слишком неконтролируемыми, норовили поглотить его целиком, и тогда он окончательно перестанет быть собой. Перестанет быть тем Юнги, который всегда контролирует всё — свои эмоции, свои поступки, свою жизнь. У него и раньше были отношения — глубокие, мягкие и романтичные, которые поглощали целиком, но, вопреки этому, голова всегда оставалась холодной. Он не позволял этим чувствам менять себя так яро, всегда контролировал ситуацию и влиял на неё. С Чимином же Мин не мог контролировать вообще ничего, и это пугало его до ужаса. За всей этой суетой и самокопанием Юнги даже не заметил, как пролетело время и наступил день отъезда в другую страну. Он стоял у входа в аэропорт Инчхон и ощущал, как его сжимает со всех сторон. Вокруг кипела суета — папарацци, поклонники, стафф, менеджеры с бесконечными списками, охранники с рациями. Корейские аэропорты были не просто местом отправления — это был ещё один выход на публику, ещё одна сцена, где каждый жест, каждый взгляд, каждая деталь одежды попадали под прицелы камер и потом разбирались на тысячи статей и постов в социальных сетях. Айдолы должны были выглядеть безупречно даже в шесть утра, даже после бессонной ночи, даже когда внутри всё рушилось. Юнги выбрал чёрную свободную футболку, широкие брюки и кроссовки — просто, удобно, незаметно. Маска скрывала половину лица, а бейсболка — глаза. Он хотел раствориться, стать частью фона, чтобы никто не смотрел на него. Но собственный взгляд ненароком искал Чимина. Мин знал, что не должен искать его глазами, но не мог остановиться, будто они двигались сами, независимо от его воли. Пока Юнги и стафф ждали выхода, остальные участники группы собирались неподалёку, и каждый из них был занят своим ритуалом перед появлением на публике у камер. Тэхён стоял чуть поодаль, поправляя воротник своей клетчатой рубашки — той самой, в которой они уже видели его, но которая всё равно выглядела как новая, потому что Ким носил её с той бережностью, которая присуща только ему. Он смотрел в телефон, быстро набирая текстовое сообщение, и его глаза под тёмными очками напряжённо бегали по строкам на экране. Младший всегда выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала, даже когда не пытался. Чонгук находился рядом с ним, в широкой чёрной футболке и похожих чёрных джинсах, а его образ, минималистичный до крайности, дополняли те же маска, закрывающая половину лица, и бейсболка, надвинутая на глаза. Огромный рюкзак с кучей оборудования он неизменно таскал с собой по всему миру. Чон выглядел как человек, который хочет остаться незамеченным, но его плечи, его осанка и все его движения выдавали младшего — собранный до предела, слишком сосредоточенный, чтобы быть просто одним из толпы. Хосок, как всегда, был в своём фирменном стиле — яркая футболка с нелепым принтом под лёгкой курткой, которая, казалось, была создана для того, чтобы её заметили. На плече небрежно перекинутая брендовая сумка. Он улыбался, махал фанатам, и эта энергия была заразительной даже на расстоянии. Сокджин стоял рядом с менеджером, держа в руках стаканчик с кофе, и выглядел так, будто только что проснулся. Его футболка была простой, почти домашней, но на нём она сидела так, что её хотелось сфотографировать. Старший смотрел на остальных с лёгкой апатией, будто нехотя изучал толпу. Намджун был одет в своей привычной манере — тёмные джинсы, простая рубашка, которую он закатал до локтей. Лидер стоял в стороне, разговаривая с менеджером, выражение лица оставалось серьёзным, сосредоточенным, но, когда Ким обернулся, чтобы посмотреть на ребят, его глаза на мгновение задержались на том месте, где должен был стоять Чимин. В них мелькнуло что-то — беспокойство, смешанное с надеждой. Юнги топтался рядом с ребятами, переминая в руках документы и ожидая, когда их отправят проходить паспортный контроль. Тэхён, закончив с телефоном, подошёл к Чонгуку и легонько толкнул его плечом. — Ты выглядишь так, будто собрался на похороны, — усмехнулся Ким, подтрунивая над младшим. — Расслабься, слишком нервничаешь. — Я расслаблен, — Чонгук фыркнул, но в выражении лица мелькнула тень улыбки. — Просто не выспался. — Заметно, — Тэхён закатил глаза. — Как всегда, не спал перед вылетом? — Чтобы вырубиться же, — парировал Чонгук, но в его голосе не было раздражения, только лёгкая усталость, смешанная с привычным бытовым диалогом. — Почти всегда работает. — Почти, — хихикнул Ким, снимая с себя солнечные очки. — Если же уснёшь и будешь как в прошлый раз храпеть на весь салон, я сниму сторис, забились? — Дудки! — встрепенулся Чонгук почти обиженно. — Ничего не забились! Я сейчас почти не храплю… — Почти, — повторил Тэхён и подмигнул младшему, но в то же мгновение зазвенел телефон, отчего Ким отошёл в сторону, оставляя Чонгука с почти детским возмущением на лице. Хосок тем временем подошёл к Сокджину, который всё ещё держал в руках стаканчик с кофе и задумчиво продолжал смотреть на толпу фанатов, собравшихся за ограждением. — Третья? — спросил Хосок, кивнув на кофе. — Вторая, — лаконично ответил старший. — Без этого не переживу полёт. — У тебя вроде никогда не было аэрофобии, — Чон опустил бровь, не совсем понимая старшего. — Её и нет, — Сокджин посмотрел на него с лёгкой усмешкой. — Я боюсь, что кто-то из нас не переживёт перелёт из-за того, что нажрётся в самолёте. Хосок тихо рассмеялся: —Ты же сам всегда заказываешь алкоголь, как только мы взлетаем. — Это чтобы нервы успокоить, — подхватывая хосоков смех, ответил Сокджин и отпил из стаканчика. — В этот раз лучше зальюсь кофе, чем баром. — Ты только не борщи, тахикардии на борту нам не хватало, — Хосок покачал головой, но улыбнулся, похлопав Сокджина по плечу. Старший фыркнул, но ничего не ответил. Получив сигнал менеджера, Намджун выудил из бокового кармана своего рюкзака документы и подошёл к ребятам, оглядывая группу. — Все готовы на контроль? — громко спросил лидер, получая в ответ немые кивки. Опять началась суета. Ребята двинулись к отдельному пропускному пункту с ускоренным контролем, и Юнги почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он знал, что Чимин будет там, в центре этого хаоса, но не знал, сможет ли взглянуть на него. Однако стоило поднять глаза и выцепить среди толпы младшего, как всё остальное перестало существовать. Чимин стоял в окружении персонала и выглядел безупречно, словно кадр из рекламного ролика. На нём была свободная белая рубашка от «Диор» из тонкого, почти прозрачного хлопка — та самая, с лёгкими полосами, которые струились по ткани, как вода, переливаясь в свете ярких ламп аэропорта. Ткань была настолько тонкой, что на свету проступали очертания его плеч, создавая эффект лёгкой, почти невесомой одежды, которая, как казалось Юнги, была создана только для того, чтобы снимать с чиминова тела. Две верхние пуговицы расстёгнуты, открывали взору ключицы и верхнюю часть груди, на бледной коже блестела тонкая золотая цепочка, которая спускалась вниз. Подвеска на ней слегка покачивалась при каждом движении, притягивая внимание, и Юнги не мог оторвать взгляд от того, как она скользила по чиминовой коже, касаясь впадины между ключицами. Чёрные брюки сидели идеально — не слишком узкие, но достаточно, чтобы подчеркнуть линию бёдер и ту самую округлость, которую Юнги уже однажды сжимал пальцами в темноте студии. Стоило отдать должное, несмотря на худобу, чиминовы формы никуда не ушли. Мин чётко помнил, как его пальцы впивались в ткань, чувствуя тепло тела под ней. Помнил, как ладони скользили по этим бёдрам, как ощущалась их форма, мягкость. Чёрные брюки облегали так, что Юнги мог видеть, как они расширяются и сужаются в самых разных местах. Каждая деталь — шов, ткань, то, как она натягивалась при движении — казалась старшему намеренной провокацией для целой Вселенной. Чего только стоили эти лакированные туфли с небольшим каблуком… На запястье блестели часы «Пате́к Фили́пп» из белого золота, на шее — подвеска «О́рикс», дизайнерское украшение от южнокорейского бренда, а в ухе — небольшая серебряная серьга. Волосы Чимина были слегка растрёпаны, уложены в ту небрежную причёску, которая выглядит так, будто он только что встал, но на самом деле требует пары часов работы стилиста. Пак не был в маске — только в тёмных очках, которые скрывали его глаза, но не скрывали линию скул, изгиб губ, который едва заметно поднимался в уголках, будто Чимин знал что-то, чего никто другой не знал. Юнги не мог оторвать взгляда. Он смотрел на Чимина и чувствовал, как внутри него снова закипает то самое — неуправляемое. Пытался убедить себя, что это просто профессиональный интерес — как айдол, он должен был оценивать образы коллег. Но все эти доводы были абсурдны, даже смешны, потому что Юнги знал, что это откровенная ложь. Он смотрел на младшего и в моменте забывал дышать. Бегло рассматривал руки, пальцы, чиминовы губы, которые Пак облизал в привычном жесте, когда отворачивался от фотографов. Мин поймал себя на том, как его собственное тело начинало реагировать, как сердце билось быстрее, как в груди становилось тесновато, а ладони потели. Он отвернулся. Заставил себя смотреть на терминал, на стафф, на охрану, но вот уже его обоняние ловило чиминов запах — смесь духов «Диор», чистого хлопка и чего-то ещё, чего Юнги не мог определить, но что заставляло его вдыхать глубже. И вот уже минов слух уловил знакомый голос, когда старший услышал, как Чимин что-то сказал своему менеджеру — низкий, хриплый, почти мурлыкающий тон. Пак был в каждом движении, в каждом жесте, в каждом взгляде, который Юнги бросал на него, прежде чем отвести глаза. Они прошли контроль, но Юнги даже не заметил, поскольку двигался на автомате. Показал растерянное лицо пограничнику, приспустив маску, а следующий размазанный кадр уже говорил о том, что все взошли на самолёт. Аэропортная суета закончилась, но Мин почему-то всё ещё чувствовал, что его по прежнему сжимает со всех сторон. Частный самолёт был просторным — салон с мягкими кожаными креслами, расположенными по схеме, где напротив каждого сиденья было другое. Освещение приглушённое, тёплое, создавало ощущение уюта, которое не соответствовало тому, что происходило внутри Юнги. Стены были отделаны светлым деревом, в углах стояли небольшие столики с цветами, которые покачивались в такт движению самолёта. В воздухе витал лёгкий запах дорогого парфюма и кожи — смесь, которая обычно успокаивала Юнги, но сегодня только усиливала его напряжение. Ребята, стафф, менеджеры, стилисты — все заняли свои места, салон начал гудеть от приглушённых голосов. Кто-то обсуждал фильмы, что будут просмотрены в полёте, кто-то говорил о расписании, кто-то листал документы и пил кофе из маленьких чашек. Юнги чувствовал себя чужим в пространстве, будто был не частью этой суеты, а наблюдателем, который смотрел на себя со стороны. Мин опустился в кресло, кто-то предложил напитки, но он качнул головой, вежливо отказываясь. Достал из кармана футляр с беспроводными наушниками, щёлкнул крышкой. Маленькие белые капсулы оказались в ладони, затем вставлены в уши — один, второй. Гул был перекрыт вакуумом. Лёгкое шипение, рандомная музыкальная волна из загруженных заблаговременно треков заполнила пространство, отрезая от внешнего мира. Юнги закрыл глаза, стараясь сделать вид, что спит или хотя бы пытается. Но он знал, что напротив него, слева через проход, сидел Чимин. Мин чувствовал это кожей — его присутствие, тепло, запах, который доходил до него даже сквозь работу кондиционера. Юнги не смотрел на младшего, не позволял себе, потому что знал, что если взглянет, то не сможет остановиться. Его пальцы напряжённо сжимали подлокотники кресла, и он ощущал физически, как собственное тело напрягается от осознания того, как Чимин близко. Всего в нескольких метрах, но в то же время ужасно недосягаем. Самолёт быстро набирал высоту, и Юнги притворился, что дремлет. Вибрация двигателей проникает в его тело, мягкое кресло обнимает спину, веки тяжелеют от усталости — настоящей, той, которая накопилась за последние дни. Гул двигателей был ровным, почти гипнотическим, и Мин позволил себе расслабиться, чувствуя, как напряжение постепенно покидает тело. Почти заснул, погружаясь в дрёму, но внезапно проснулся. Или, скорее, понял, что не спал — просто лежал с закрытыми глазами, пытаясь не думать. В этот момент Юнги почувствовал это. Взгляд, который ознаменовал начало конца. Тяжёлый, горячий, словно прожигающий его лицо. Мин не сразу открыл глаза, сначала просто лежал, чувствуя, как этот взгляд проникает под его веки, под его кожу, в самую глубину его сознания. Попытался убедить себя, что это просто бушующее воображение, навеянное дрёмой, потому что он слишком много думает о Чимине, а разум играет с ним злую шутку. Чтобы окончательно в этом убедиться, Юнги распахнул глаза. Чимин откровенно рассматривал его. Младший сидел, откинувшись на спинку кресла, его поза была настолько расслабленной, что казалась почти ленивой. Однако в этой лени была опасность — как у кошки, которая готовится прыгнуть. Одна его нога была мягко закинута на другую, и он смотрел на Юнги в упор, не отводя взгляда. Свет в салоне оставался приглушённым, и тени падали на чиминово лицо, делая его более резким, каким-то даже опасным. Младший медленно, не торопясь, провёл пальцами по краю своего кресла — кончиками, едва касаясь кожи, и это движение было таким же намеренным, как и его взгляд. Юнги ощутил, как сердце, пропустив парочку ударов, начало ускоренно грохотать. Он хотел отвернуться, сделать вид, что не видит, но не мог даже пошевелиться, словно олень в свете фар. Чимин смотрел на него так, будто Юнги был единственным человеком в салоне самолёта. В наушниках фоном играла какая-то музыка, голос певицы звучал тихо, почти интимно, создавая странный контраст с тем, что происходило между ними. Чимин медленно, почти вызывающе, перекинул ноги с одной на другую, и Юнги заметил, как ткань брюк натянулась на его бёдрах, обрисовывая форму. Это снова было намеренно. Игра. Юнги знал, что Чимин хотел, чтобы он это понял. Пак откинул голову назад, открывая шею, и старший видел, как двинулся его кадык, когда Чимин сглотнул. Провёл пальцами по вороту рубашки, по ключице, его пальцы дрожали, или это только казалось? Юнги не мог думать, совсем. Смотрел на Чимина и чувствовал, как внутри него закипает что-то, что он вообще никак не мог проконтролировать. Возбуждение — горячее, плотное, почти болезненное. Дыхание становится более прерывистым, пальцы снова сжимают подлокотники кресла, внутри затягивается узел.

Sam Short — Puppy

Юнги отчаянно пытался убедить себя, что это ничего не значит. Чимин просто играет с ним, слишком очевидно. Сам Мин не должен был вестись на это, но вот незадача: тело уже приняло сигналы от мозга и отвечало — пульс ускорился, в груди, как и в брюках, становилось тесно, по коже мурашки, что оставляли за собой горячий след. Ладони немели от напряжения, губы пересыхали. В наушниках продолжала играть песня. Голос певицы звучал тихо, но слова яростно врезались в сознание, как мантра: It's you, it's you who's right beside me (Это ты, ты рядом со мной) It's you, it's you who can't deny me (Это ты, ты не можешь мне отказать) And when I'm lost you come and find me (И когда я теряюсь, ты приходишь и находишь меня) Он чувствовал себя именно так — как щенок, который слепо следует за хозяином, не может отвести взгляд, готов на всё, даже когда над ним откровенно издеваются и изводят. Чимин не должен был нравиться ему — не в этом смысле, не так. Юнги всё равно неосознанно тянулся к нему, слепо, одержимо, как будто его тело не подчинялось собственному разуму. Мин не мог больше терпеть. Резко поднялся, почти не глядя на Чимина, и быстро направился в уборную. Один наушник выпал, когда Юнги рывком встал, и упал на кожаное сиденье — маленькая белая капсула осталась лежать там. Второй наушник остался в ухе, но Юнги не заметил этого. Шаги были быстрыми, почти паническими, будто он убегал, позабыв, что находится в запертом пространстве на высоте в десятки километров. Юнги зашёл в уборную и включил воду, пытаясь умыться и прийти в себя. Холод коснулся лица, слегка отрезвляя, Мин взглянул на своё отражение в зеркале — глаза были слишком затуманены, зрачки расширены, дыхание сбито. Пальцы дрожали, когда Юнги опирался о раковину, даже не заметив, что забыл закрыть дверь. Туалет тесный, как и всегда было в самолётах — зеркало, раковина, унитаз, едва хватало места для одного человека. Стены отделаны светлым пластиком, который казался тёплым на ощупь, внутри было душно, воздух плотный, почти осязаемый. Гул двигателей громче, чем в салоне, и Юнги ощутил вибрацию самолёта в своих ногах. Свет жёлтый, тусклый, отражался от стен, создавая ощущение замкнутого пространства, из которого нет выхода. Мин стоял, опёршись руками о раковину, и смотрел на своё отражение, пытаясь выровнять дыхание. Пальцы сжимали холодный край раковины, вода продолжала течь. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, плотная волна ворвалась в лёгкие. В левом наушнике продолжала играть музыка. It's me who's got you on a leash (Это я держу тебя на поводке) Дверь мимолётно щёлкнула. Закрылась, как клетка. Юнги резко выпрямился, повернулся и врезался взглядом в Чимина, что стоял у запертой изнутри двери, прислонившись к ней спиной. Младший смотрел на него с той же вызывающей улыбкой, что и в салоне. Глаза яркие, почти тёмные в тусклом свете уборной. Пак был так близко, а воздуха между ними так мало, что Юнги опять не мог вдохнуть. — Что ты делаешь? — хрипло, почти сорвано рыкнул старший. — Уйди отсюда. Чимин хмыкнул, ничего не ответил, продолжая смотреть на старшего, — медленно, почти лениво, касаясь одним только взглядом его лица, груди, рук, которые всё ещё сжимали край раковины. Взор был скользким, влажным, почти осязаемым, и Юнги понимал, что он проникает под его кожу, заставляя тело снова напрягаться. Слышно было только смешанное дыхание и гул двигателей. Вода в раковине продолжала течь ровной тонкой струйкой, но ни один не обращал на это внимания. Из наушника всё ещё доносилась песня — как насмешка, напоминание о том, кто кого контролирует. It's me who's got you on a leash (Это я держу тебя на поводке) Это была не просто музыка — это был голос, который говорил правду. Старший чувствовал себя именно так — на поводке, который держал Чимин, — и он не мог ничего с этим поделать. — Что ты делаешь? — повторил Юнги, но голос его звучал неуверенно, почти умоляюще. Чимин вновь усмехнулся. Он оттолкнулся от двери и сделал шаг ближе. Один. Теперь между ними было всего несколько сантиметров. Мин чувствовал чужое дыхание на своей щеке — тёплое, влажное, с лёгким привкусом мятных леденцов. Ощутил запах парфюма, смешанный с запахом кожи и того самого сладкого, что было только в чиминовом аромате. Младший смело поднял руку и провёл пальцами по миновой груди — медленно, почти невесомо, кончиками пальцев, едва касаясь ткани его футболки, словно разглаживая невидимую складку. Юнги вздрогнул, тело отозвалось на прикосновение, кожа покрылась мурашками. — Хотел убедиться, что ты ещё дышишь, хён, — произнёс Чимин едва слышно, с шершавой усмешкой в голосе. — Выглядел так, словно задыхаешься. Юнги громко сглотнул. Хотел оттолкнуть Чимина и взмолиться, чтобы тот прекратил, но слова застряли в горле. Руки продолжали сжимать края раковины, и он не мог заставить себя отпустить гладкую прохладную керамику, словно держался за спасательный круг в открытом океане. — Чимин-а… — подал голос Юнги, но Пак перебил, оказываясь ещё ближе, вплотную, почти касаясь его собственной грудью. Тонкие пальцы, украшенные несколькими кольцами, скользнули вниз по напряжённому животу, очерчивая пресс сквозь ткань футболки, и Юнги почувствовал, как его мышцы напрягаются от этого движения. — Да, хён? — спросил Чимин почти невинно, одним шёпотом, который щекотнул кожу лица. Юнги пытался найти слова, но единственное, что вырвалось дрожащим голосом: — Ты ел что-нибудь эти дни? Чимин замер на мгновение, а потом рассмеялся — почти беззвучно, но в этом смехе было столько иронии и издёвки, что Юнги ощутил, как внутри что-то надорвалось. Младший отстранился, но лишь на сантиметр, глаза встретились с глазами Юнги. Зрачки были расширены, съедали радужку, заливая взгляд чернотой. — Ты снова хочешь меня накормить, хён? — задал Пак вопрос, и в нём таилось столько неприкрытого вызова, столько голой провокации, что Юнги даже не успел подумать, что ответить. Чимин мгновенно нашёл его приоткрытые губы своими. Жёстко, голодно, вкладывая всё, что мог предложить в этой конкретной ситуации — не только желание, но и злобу, пустоту, которую пытался заполнить. Чиминовы пальцы впились в плечи Юнги, с напором прижимая старшего к раковине так, что он почти вписался затылком в зеркало. Поцелуй сразу стал глубже, настойчивее, почти остервенелым. Язык скользнул в минов рот, и Юнги распробовал вкус — мятный, острый, с лёгкой горчинкой. Это был вкус самого Чимина, его голода, его отчаяния. В наушнике гремело: When you kiss me (Когда ты целуешь меня) I've got blood in my mouth (У меня во рту привкус крови) Строчка прозвучала как предсказание в тот самый момент, когда Чимин прикусил его губу. Это была живая, острая боль, которая смешивалась с удовольствием, разливаясь по телу невыносимой опасной волной. Песня и реальность слились воедино, сознание начало размываться. Границы между музыкой и тем, что происходило здесь, в тесном туалете самолёта, стирались. Падало атмосферное давление и уменьшалась концентрация кислорода, но явно не из-за высоты в тысячи метров. Юнги прижал Чимина к стене туалета, а тот выгнулся навстречу, руки скользнули по миновой спине, сжимая ткань футболки, притягивая к себе так, что между телами не оставалось ни миллиметра пространства. Старший чувствовал, как его взбухшая ширинка упирается в чиминово бедро, твёрдость и жар ощущались даже через несколько слоёв ткани. Тело отвечало на каждое движение, внутри затягивался плотный узел, становился всё туже и туже. — Ты не должен, — прошипел Юнги в его губы, но руки уже сжимали чужие бёдра, притягивая ещё плотнее. — Не должен, просто беру, что хочу, — резко отозвался Чимин, а в севшем голосе сквозила та же одержимость, что и в прикосновениях. Губы скользнули по шее Юнги, зубы коснулись кожи в районе пульсирующей вены, оставляя влажный след. Мин задыхался, чувствуя, как чиминов язык проходит по его горлу и кадыку, губы смыкаются на коже, оставляя за собой обжигающий след, который тут же холодил воздух. Старший запрокинул голову, открывая шею, и Чимин воспользовался этим, опускаясь ниже, к ключице, оставляя ожоги остервенелыми поцелуями. Юнги запоминал, отпечатывал на подкорке каждое движение — губы на своей шее, пальцы, что юркнули под футболку и почти царапали короткими ногтями напряжённый пресс, кольца, холодящие кожу. Затем чужие ладони скользнули ниже, к штанам, уверенно расстёгивая пуговицу, и Мин понял, что собственное дыхание окончательно остановилось. Чимин опустился на колени перед ним — одно плавное, почти кошачье движение, и старший потерялся в пространстве от этого жеста. Щёки закипели, по лицу и шее вырисовывались пунцовые пятна. Юнги опустил одурманенный взгляд, Чимин смотрел на него снизу вверх, чёрные глаза блестели, пальцы касались штанов, расстёгивая молнию на ширинке. Чиминовы пальцы двигались уверенно, настойчиво, и в одно мгновение уже оттягивали резинку чёрных боксеров, высвобождая твёрдое и горячее возбуждение. — Чимин-а… — прохрипел Юнги сдавленно, но младший уже обхватил его член пальцами, прикосновение которых ощущались сухо, тепло и уверенно. Пак провёл ладонью вверх-вниз, медленно, чувствуя, как орган пульсирует в руке. Юнги же ощущал, как весь проваливается в пол, вываливаясь из самолёта, летит навстречу неминуемой гибели. — Остановись… — Мин попытался оказать последнее сопротивление, на которое только был способен, собрав угасающие крупицы разума, но их практически не осталось. — Не надо… — Тише, хён, — прошептал Чимин, обдавая дыханием головку. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали. Юнги позволил произойти всему этому безумию. Закрыл глаза, откинул голову назад, с силой впечатался затылком в стену. Сдался. Позволил Чимину делать то, что он хотел. Ладонь младшего коснулась кожи в районе косых мышц, вторая мягко обхватила основание члена, пухлые губы плотно сомкнулись вокруг, язык двинулся — медленно, намеренно, с тем самым вожделением. Мин ощутил, как чужой язык обводит головку, губы ещё плотнее смыкаются, рот опускается вниз, принимая его полностью, почти до основания. Юнги жалобно всхлипнул, чиминовы пальцы сжали его бёдра, и Пак начал двигаться вверх и вниз, а дыхание обрывалось, когда он ускорял темп. Старший хотел взмолиться всем существующим богам, но чётко понимал, что молиться богам, когда собственный член упирается в чиминиву глотку, будет максимально неуместно. Рот Чимина был горячим, мокрым, горло плотно обхватывало член стенками, создавая вакуум, который заставлял Юнги чувствовать каждое малейшее движение — от кончика языка до глубины, куда тот вбирал его. Мин видел, как голова Чимина двигается вверх и вниз в ровном, настойчивом ритме, как пальцы с остервенением впиваются в бёдра, оставляя следы и удерживая от лишних движений, которые могли бы сбить с темпа. Тут младший сменил положение, приподнимая голову, не отводя взгляда и не закрывая глаз, будто хотел видеть каждую минову реакцию, каждую эмоцию и нарастающее удовольствие на его лице. Заряд адреналина снова и снова заводил минового сердце, Юнги умирал и опять возвращался к жизни, но лишь на секунду. Это зрелище было таким грязным, таким неправильным, таким потрясающим. Именно тем, чего Мин не смог бы себе представить даже в самых смелых фантазиях. И, да проклянут его те самые боги, но старший мог бы честно признаться, что это был лучший минет в его жизни. Юнги не переставал ощущать, как язык скользит, обводя каждый изгиб, хлюпает, бережно вбирает в себя, почти касаясь губами паха. Каждый раз, когда Чимин поднимался, то задерживался на пару мгновений у самой головки, обводя её языком, а затем снова опускался вниз — быстро, но не грубо, старательно. Юнги не смог сдержаться, вцепился дрожащими пальцами в чиминовы плечи и понял, что собственные бёдра начинают двигаться навстречу губам, а тело трясётся от напряжения. Ладонь утонула в мягких чёрных волосах младшего на затылке, сжимая, притягивая ближе, ускоряя движения. Чимин застонал в ответ, и вибрация от голоса прошла через член, заставляя Юнги выгнуться дугой, заткнуть собственный рот свободной ладонью, чтобы не сорваться на крик. Слёзы повисли на ресницах Чимина, а слюна, срываясь с уголков губ, стекала по подбородку, капли падали на белоснежный ворот брендовой рубашки. Оргазм нарастал внутри, почти достигал пика, тело дрожало. В этот момент песня в наушнике тоже была на пике, голос певицы звучал громко, почти истерично, и слова ударяли по сознанию словно тупым лезвием: It's me who's on the edge (Это я на грани) With one foot off the ledge (Одна нога уже над пропастью) But still you haven't left (Но ты всё ещё не ушёл) It's you (Это ты) Юнги потерял контроль, он был окончательно сломлен, не в своём уме, и не мог остановиться. Кончил — глубоко, обильно, чувствуя, как спазмы проходят через всё тело, пальцы крупно дрожат, дыхание хрипит и срывается. Слышал, как Чимин принимает его, как губы смыкаются вокруг почти болезненно, он проглатывает всё до последней капли. На грани сознания Мин почувствовал, как чиминов язык массирует последнюю пульсацию на головке, собирая всё, затем рот последний раз обволакивает перед тем, как отпустить с характерным мокрым звуком. Когда Юнги открыл глаза, словно очнувшись от кошмара, Чимин уже поднимался с колен, возвращая резинку боксеров под пупок и мягко застегивая чужую ширинку. На его губах была та же вызывающая улыбка, и он медленно, почти театрально, провёл по ним языком, глядя прямо в глаза. Показывал свою власть, кичился победой. Сглотнул — показательно, намеренно, так, чтобы оглушённый и потерянный в пространстве Юнги видел, как двинулся кадык на шее. На губах осталась тонкая прозрачная влага, и Чимин собрал её кончиком, всё ещё не отводя взгляда от ярко-красного лица старшего. — До Парижа ещё пара часов, — с насмешкой произнёс Пак, поправляя брюки в районе паха и одним движением смазывая капли слюны с воротника рубашки. — Отдохни пока, хён. Чимин быстро покинул уборную, оставив ошарашенного Юнги в полном шоке, прислонившимся к стене, с сердцем, колотящимся где-то в горле, и с мыслями, которые были слишком громкими, слишком пугающими, слишком… Прошла минута, за ней другая, Юнги не мог прийти в себя и знал, что не сможет. Пялился широко раскрытыми глазами на дверь, за которой исчез младший, и не мог даже двинуться или моргнуть. Не знал, что чувствовал. Стыд? Восторг? Страх? Всё сразу и ничего одновременно. Закрыл глаза и позволил себе вздохнуть. В наушнике повисла тишина, но песня всё ещё звучала в сознании — пророческие слова, которые вдруг стали реальностью: It's you, it's you who's right beside me… (Это ты, ты рядом со мной…) …Like a puppy (…Как щенок)