Художник. Возвращение.

***

декабрь, 1944.

***

Алексей Костенко сидел в кабинете. В кабинете, где он раньше с Ефимычем и Сазоновым сидел и ел картошку с хлебом. Где с Агной игрался, да изучал новые команды, за которые ему отпадало, порой, от Пульнера. Он был единственный, кто не сдал ксиву, продолжал работать, когда «Мертвая голова» орудовала по Москве. Ему до сих пор было трудно поверить, что Сашка, его друг, брат, был художником, а Кривцов Вагнером. Мысли не могли уложиться в голове, это буквально чувствовалось не только в изменившемся характере Костенко, а даже просто в обычном взгляде. Он стал тверже, холоднее, чем обычно. Неудивительно, но самой тяжелой потерей была Агна. Его верная собака, преданный дружок, спаситель… Было жаль и возлюбленную Сазонова, Свету Акимову. Совершенно случайно попала под пулю, хотя не должна была. Светлая девушка, светлый характер. — хах, а потеря Тихона Степаныча еще тяжелее, — произнёс в пустоту Леша и взглянул на, когда-то, рабочее место майора, — как он там? со своей Ксютой, наверняка, увиделся давно, да отчитал за наивность.

***

Трудно сказать, что чувствовал этот человек, который потерял всех, кого можно было потерять. Какое опустошение было в его сердце, когда он узнал о смерти Саши, когда на коленях смотрел на уже мертвое тело Ефимыча. Полгода прошло, а все эти отрывки звоном проходили в его голове. Война никого не пощадила.

***

— старший сержант Костенко, Геннадий Фёдорович вызывает Вас. — зайдя в кабинет, протараторил рядовой и смирно встал, гордо подняв голову вверх. — молодец, рядовой, гордишься своей работой, — слегка улыбнувшись, сказал Костенко. — продолжай в том же духе, до капитана дослужишься. — так точно, старший сержант Костенко. Алексей коротко кивнул, закрыл дело какого-то воришки с рынка и направился к выходу из, уже, своего кабинета.

***

Он шел по коридорам отдела, вспоминая, когда из чайной он вернулся с Агной и какими-то чудаками, которые воевали с ним на фронте. Казалось, что мир настолько огромен, что даже не встретишь того, с кем в тылу лежал, да раны заматывал, песни под гитару пел. Всё это настолько дорогие и счастливые моменты в этой войне, что дорожишь каждой секундой, проведенной в улыбке, а не в грязи и страхе.

***

Перед тем, как зайти в кабинет подполковника, Костенко поправил рубашку, в которой уже было холодновато, пусть и под ней была тёплая кофта, поморгал глазами, чтобы настроится на, казалось, серьезный разговор, и постучал. — войдите, — пронесся достаточно приятный тембр голоса в кабинете, и Алеша открыл дверь. — о, Костенко, что-то долго ты. — простите, засмотрелся на картинки от детей, которые развесили в коридоре к Новому году, — с улыбкой произнёс старший сержант и присел на стул. — что-то случилось? Пульнер улыбнулся Алексею в ответ и потер руки, заглядывая тому в глаза. Костенко встал со своего рабочего места и отошел к окну, разглядывая как детдомовские детки бегают по улице, смеются и играются. — я вот что спросить хотел, ты Новый год то праздновать будешь? А то я уже подумываю пригласить тебя к себе, раз ты, так сказать, один. Иль всё ж не один уже? Такой неожиданный вопрос, конечно, застал Костенко врасплох. Конечно он был один, никого у него не было, даже каких-то дальних родственников. Да и он уж не помнит, когда в последний раз праздновал этот чудесный праздник. — ну, нет у меня никого, но вынужден отказаться от вашего приглашения. Я не люблю праздники, уж сто лет не праздную ничего, даже свой день рождения. — а пора бы тебе обзавестись девушкой, мой дорогой друг, пора. Сразу тепло тебе станет на душе, да праздники справлять начнёшь, — протараторил подполковник, — Пригласишь хоть меня разок куда, а то знакомы давно, надо хоть развеяться нам. Костенко усмехнулся, внимательно осмотрел Пульнера и настойчиво заговорил, делая грустную гримасу. — ай, это всё ерунда. Сейчас не время находить себе человека по душе, семью заводить, веселиться… — да сколько можно блоху подковывать, заработался уже! — огорченно перебил того Геннадий Фёдорович, да обиженно взглянул на него. — ты единственный! Единственный, кто остался под моей опекой, так дай же мне позаботиться о тебе, хоть последние года моей жизни. Взгляд Алеши смягчился, а уголки губ дрогнули в грустной улыбке. Он поднялся со стула, медленными шагами преодолел расстояние между ним и подполковником, протянул руку и тяжело вздохнул. — хорошо. Будете моим покровителем. — внятно сказал тот и пожал руку Пульнеру. — хорошо. — вот, Костенко, дорожишь рабочим местом. Ладно, у меня дело тут есть для тебя, уж куда интереснее, чем воришки с рынка. Стоило услышать слово «дело», как глаза светловолосого загорелись, а на лице появилась задорная ухмылка, предвкушающая что-то интересное. Мужчина, отпустив руку Костенко, подошел к своему рабочему месту и открыл ящик. Оттуда он достал достаточно толстую папку с тем заветным, для Костенко, делом. — помнишь ведь Люсю-не женюсю эту. Стало известно, что она с некой бандой снова взялась за старое, а точнее, помогает им. — протягивая дело, говорит тот. — у меня есть предположение, что Сазонов наш выжил, сейчас в Ленинграде с Люсей и Ливером. Здесь адрес младшей сестры Люси, Агнии Чекер. Поди, да узнай побольше про Люсю, Ливера. Наверняка должна знать. Алексей выслушал Геннадия Фёдоровича внимательно, переваривая то, что ему рассказали. Простояв с делом в руках минуту, тот быстро кивнул и, буквально, выбежал из кабинета.