Мелочи и исключения

***

— Проходите, — приглашает хирург, — ну, да… — Проезжайте, — поправляет Хайдигер.       Большой светлый кабинет — даже дышится легче — как часть психиатрической терапии? Поживёшь ещё, поползаешь… Не надо раньше времени хвататься за веревку. — А вы подождите снаружи.       Пэм поднимает брови, проходит к стулу и садится. — Разумеется, нет. — Если пациент против, врачебная тайна, мисс… — Я не против, — спешит вмешаться Хайдигер. — Ну, тогда… — хирург поправляет очки. — Тогда… Да. Тогда давайте к делу. Буду честен. У вас плохие снимки. Кости срослись, но нервы в спиномозговом канале повреждены. Чудо, что сохраняется базовая чувствительность на тактильном уровне. Нервные окончания сильно расплющены меж позвонков, долгое время было нарушено кровоснабжение сосудов и волокон, наблюдается частичное отмирание, к счастью, вовремя купированное. Вы перенесли травматическую кому, что сказалось… Всё это не способствует оптимистичной картине восстановления.       Хайдигер честно пытается вникнуть, ничего не получается: сознание скользит по поверхности, и голос врача звучит как белый шум. Пэм берёт его за руку. Вроде бы гладит, а на деле — больно вонзает ногти в ладонь. Шоковая терапия, мать её… Хайдигер трясёт головой. — Можно короче и проще? — Я не считаю, что новая операция поможет вам. — Вы не считаете или не поможет? — уточняет Пэм.       Хирург поправляет очки: — Я должен сообщить, мистер Питерс, что, к сожалению, ваш случай — неоперабелен. Мои коллеги со мной согласны. После взвешивания рисков, последствий и шансов — могу сказать: велика вероятность повредить ту единственную… ниточку, которая не порвалась. А если это случится, вы окончательно потеряете чувствительность в ногах. Зона паралича может распространиться выше. Вместо выздоровления вы рискуете заполучить проблемы с мочеиспусканием, эректильной дисфункцией, лёгкими…       Пэм щёлкает замком клатча так, что вздрагивают и врач, и Хайдигер. Раздражённо говорит: — Ничего нового. Вы могли бы не тратить наше время, а сразу прислать сообщение на комм. — Да, но, мисс… — И никаких «мисс». Йен?       Хайдигер пытается понять, надеялся ли он, или это дурацкий кабинет, больше похожий на бизнес-номер в отеле, сбил его с толку. Наверное, это называется «отпускать». — Да, идём.       Идём. Горло сдавливает. Это совершенно по-идиотски было — надеяться.       Колёса коляски не желают перекатываться через высокий порог. Пэм делает самое разумное, она не помогает. Медсёстры в коридоре смотрят с осуждением, но что они могут понимать? — Мы найдём другого хирурга. Я поговорю с отцом. Йен, почему ты не хочешь… вернуться? Было бы проще… — Меня там никто не ждёт. — Играешь. С перебором.       Пэм придерживает дверь. Почему-то помощь Пэм не так бросается в глаза, как от Алекса. Может, из-за того, что она женщина и по умолчанию слабее, даже сейчас? Хайдигер особо не вдумывается, понимает только, что ему не обидно. Когда Алекс берёт на руки, чтобы отнести в душ, или помогает сесть в пикап, или на любой резкий громкий звук мгновенно оказывается рядом, словно только и ждёт, чтобы увидеть как он, Йен, беспомощно барахтается на полу, словно рыба без воды, хочется взять нож и вырезать лично чёртовы импланты. … Брось, Йен, чё мнешься? Давай помогу. У меня обвес был тяжелей, чем ты.       Обвес «пера» с винтовками и запасными обоймами — тридцать шесть фунтов, Хайдигер помнит. До веса взрослого мужчины и близко не дотягивает. Но с этим весом Алекс спокойно крутил финты на соскоке. Если не надо бежать или уворачиваться от титана, сто шестьдесят фунтов живого веса он мог бы поднять и носить под жалкими двадцатью процентами гребанной синхронизации час или полтора, вообще не ощущая дискомфорта. Алекс не виноват. Просто для него это — мелочи… — Я однажды спросил Алекса, почему он не уйдёт с арены. А он ответил — уйти не проблема. Проблема — куда уйти. Уходить надо куда-то… Что мне там делать? Кормить газетчиков новостями, мол, сынок Хайдигеров воскрес уродом? — Обидно даже. — Не надо. И врачей новых — не надо. Не получилось и ладно. Сколько времени? Успеваем вернуться?       Хайдигер уверен, если Алекс приедет первым и не найдёт его дома, будет слишком много вопросов.       Пэм ждёт, когда он перелезет на сиденье машины и можно будет убрать кресло в багажник. — Шесть. Я пригласила няню до девяти, посидеть с Рори пока я с тобой.       Об Алексе она не волнуется, даже не думает. — Спасибо, — говорит Хайдигер. Не за то, что приехала, а что не добавила в конце: «нянчусь». — Сочтёмся. Присылай теперь всегда этого здоровяка вместо своего Алекса, и мы в расчёте. Век бы его не видеть… — Здоровяка? — Он Дьюком представился. Который привёз вчера Рори. Тоже гладиатор? А насколько из другого теста. Йен, не считаешь, что знакомых гладиаторов у тебя уже чересчур? Попробуй общаться с нормальными людьми, а? Для разнообразия. — Дьюк привез Рори? — Да. И её вещи. Нет, он, кажется, нормальный, лучше уж твоего Алекса. Вежливый. — Пэм тянется к кнопке зажигания, замирает, резко оборачивается: — Погоди. Не говори только, что Алекс тебе соврал, что это он. — Заводи. Голова болит от жары, —Хайдигер старается прогнать мерзкое сосущее чувство и говорить буднично, словно подозрения Пэм ничего не значат, так что даже летят мимо ушей. Но Пэм по-прежнему выжидающе смотрит, вздернув бровь. — Ради бога, ничего он такого не говорил и не врал. Не начинай. Я сам Дьюка попросил. Он к Алексу заезжает иногда. Вчера был, предложил помочь... Пожалуйста. Ты же мне веришь?       И Пэм, нехотя, сдается.