Мелочи и исключения

***

      Дом, его дом — такой же потрёпанный и надломленный, как он сам. Второй этаж — крохотная спальня и чердак — запыленные и захламленные. Скрипучая лестница — рубеж: на коляске по ступеням не взобраться. На фасаде кое-где облупилась краска. Мебель — ещё от прошлых владельцев. Чужая. Даже по запаху.       Первое время Доберман ищет — рыщет по дому и ищет хоть что-то. Вспоминает бежевый ковёр с толстым мягким ворсом ручной работы в кабинете в штаб квартире арены. Простую, но элегантную гостиную в апартаментах на шестьдесят четвёртом этаже стеклянной башни с видами на парк. Тёмное дерево обеденного стола, плазменную панель во всю стену, дизайнерские светильники. Тихое жужжание кофеварки на ультра современной кухне, закатанной в светлый дуб и белую мраморную плитку. Запах живых цветов в вазах и натуральной кожи — от дивана.       Если бы ему завязали глаза и запустили в комнату: по сотне примет, на ощупь, запах и привкус, Доберман всё равно понял бы — тут живёт Йен Хайдигер.       В этом доме всё, что есть, пахнет безразличием. Временным жильём. Пережиданием еще трёх-четырёх десятков отпущенных лет.        Доберман узнаёт этот запах безошибочно. Такой же витал в каморке Порезанного. Хотя тому было проще: изменённый геном ущербен. Среди гладиаторов не водится долгожителей.       Дом бросает вызов. Доберман делает то же, что всегда — принимает бой. Как обычно, у него особо нет выбора. Как обычно в дуэлях — проигрывает с треском.       Йен ему рад, но странно не до конца. Первое время тушуется, хоть вида и не показывает, будто они плохо знакомы. Ложится спать с той стороны, где не видно шрамы на лице. Лёгкую помощь отвергает. А та, от которой не отказаться, потому что иначе — никак, словно мучает его, особенно если смотреть на нервную дрожь и линию плотно сжатых губ.             Доберман старается быть внимательнее. От лишнего внимания Йен начинает злиться.       Дом глотает новые вещи, как Дьюк тушёнку — не жуя. Даже новая кофеварка ломается не пойми с какой стати. Возвращается старая — с пригоревшим колечком ржавчины на донышке.       Врачи утешительных прогнозов не дают. Доберман поначалу не обращает на это внимания. Потом начинает замечать за Йеном странную привычку сидеть неподвижно, глядя в одну точку. В такие минуты ему можно говорить, что угодно: он уходит в себя и ничего не слышит. Добермана пугает не новая привычка, а то что сам Йен всё отрицает и даже не признаётся, о чём думает в такие минуты.       Поначалу всё складывается криво, как насильно прицепленные куски пазла, которые по задумке стыковаться не должны: гладиатор и свобода, старый дом и Йен Хайдигер. Со временем становится лучше. Но Доберман признаёт, заслуга Рори в этом несравненно больше. Её разбросанные игрушки, детская одежда в сушилке, её мультфильмы, орущие по утрам, работают лучше клея.        Рядом с ребёнком не получается не бриться, уходить в себя, довольствоваться доставкой из местной пиццерии и иметь одну чашку на всей кухне.       В самом начале, во время переезда, Рейгер предлагает присмотреть за Рори. Йен отказывается. Доберман во время их споров молчит: он не знает, как лучше.       Рори липнет к нему, ничего толком не понимая, но не желая спускаться с рук. В итоге Рейгер сдаётся.       Вечером, когда Доберман паркуется у дома, в кухонном окне горит свет. На звук ключа Йен выезжает в гостиную. На носу у него очки — что-то читал. — Опять поздно. Как работа? — Нормально. — Расскажи.       Йен делает паузу перед словом работа. Словно не может поверить, что Доберман способен на подобное.       Доберман запинается перед словом «нормально». Утром было шоу: с него в карман пришли две тысячи. Где он был вечером — Доберман не помнит. Включился в машине, посреди шестого округа, когда на часах было пять. — Дьюк грохнул радиатор об бетонный пол.       Врать — не впервой. Да и ложь — лишь наполовину. Бенни звонит сказать, что новый обвес будет со дня на день. «Вот тогда разгуляемся» — обещает он. Хочет ещё что—то добавить, но его прерывает грохот на заднем плане. Бедный Дьюк, бедный радиатор всмятку. — Будет теперь отрабатывать. — Не повезло, — без улыбки говорит Хайдигер. — Завтра Пэм вернёт Рори. Сходи с ней к врачу на укол. Она боится. Я пообещал, что если врач сделает ей больно, то ты под стопроцентной синхронизацией надуешь его, как воздушный шарик.       На кухонном столе — недопитый кофе и какие-то бумажки. На блюдце — надкусанный бутерброд с арахисовой пастой.       Задумчиво облокотившись на стол, Доберман вроде бы невзначай ушатывается в сторону бутерброда, жуёт его так, чтобы в поле зрения Йена не слишком часто мелькали дрожащие руки. Перегруженные после выступления импланты требуют глюкозу. — Но, заметь, мне при Рори говорить об арене нельзя. — Нельзя, — подтверждает Хайдигер. — Сейчас она рассмеялась. После твоих подробных рассказов как дезинтегратор делает в людях оплавленные дыры, она спала только со светом. Я сглупил, когда попросил присмотреть за ребёнком… ребёнка. — А вот теперь обидно.       На бумажке — печать. Кадуцей со змеёй. Доберман замечает краем глаза, пока быстро докидывает в остывший кофе три ложки сахара. От синего смазанного штампа дурное предчувствие ноет под рёбрами. — Тебе одиннадцать. И плевать, что в техпаспорте. Помоги. — Значит, трахаешься с одиннадцатилетним.       Обычно помочь Йен никогда не просит. — В душ? — Ну не подрочить же. — Йен Хайдигер, дамы и господа.       Йен кривится, но молчит. Иногда Доберману кажется, они проникают друг в друга куда глубже, чем при простом сексе. Спаиваются нутром. Перенимают привычки друг друга. Манеру говорить. На арене про такое говорят «сыгрались». А вся придумка с душем — отвлечь внимание, только вот врач подкачал, вывел приговор «неоперабельный» — жирным шрифтом. — Йен… — Что?       Врать — трудно. Видеть — невыносимо.       Отражение в зеркалах скалится: «не передумал?»       Сиамские близнецы, сросшиеся нутром, не могут жить друг без друга. Стоит умереть одному, второй — обречён. Доберман думает об этом, сидя за рулём в шестом округе. Он понятия не имеет, как тут очутился. Потом обрывает сам себя: все эти мысли — лишь страх и глупая жалость к себе. Всё будет нормально. Йен будет жить.