Мелочи и исключения

***

— Мистер Питерс, прекрасно выглядите. Рада вас видеть. Здорово, что выбрались. Малышку взяли с собой?       Вдова шерифа улыбается. Враньё приторное, как джем, и обидное, как небрежный шлепок по щеке. Хайдигер смотрелся в зеркало утром, пока брился, и выглядит он по обыкновению паршиво.       Городская летняя ярмарка — место всех нежеланных встреч. Ехать не хотелось до жути, но Рори просила посмотреть на фейерверки. — Вы мне льстите, миссис Пфайер.       Главное, улыбаться. Даже плевать, убедительно ли получается. — Отнюдь, — щебечет вдова. — Конечно, есть пара нюансов, если позволите… Рубашку бы вам другую, честно говоря. Знаете, сейчас в моде песочный. И стрижку… Муж моей кузины раньше, как вы, зачёсывал волосы, а последний раз, когда гостил, приехал, знаете, с таким античным пробором. Вам бы пошло. Но… Это всё, конечно, идея Маргарет. Без женской руки мужчина упускает много деталей. Желаю вам непременно встретить достойную женщину. Ну а пока… Да… Выглядите отлично.       В конце концов он же не обращает внимание на лай дворняги. Главное, не подвела бы интонация. Хайдигер прочищает горло — отработать нужную реплику и попрощаться: — Спасибо за высокую оценку, миссис Пфайер. — Я ему постоянно твержу, — вклинивается из-за спины Доберман, — а он не верит. Видишь, миссис Пфайер со мной согласна. Выглядишь отлично. Ты бы смотрелся потрясно даже в какой-нибудь дурацкой рубашке с розочками. Шучу. Конечно, лучше ходить голым, чем в такой ужасно безвкусной дряни, но… Ты уловил суть.       У вдовы блузка кораллового цвета, вышита мелкими гладкими розочками, и брошка — грустный алый цветок, теряющий лепестки. На секунду лицо ее деревенеет, а потом расцветает благодатью пуще прежнего, с ноткой вежливого удивления, будто внезапно среди белого стекляруса в наборе рукоделия нашлась чёрная трубочка. — Алекс, и ты приехал. Тебя тоже приятно видеть.       Как можно не заметить человека позади инвалидного кресла, который это кресло и катит, Хайдигер не знает. Зато уже примерно представляет дальнейшее. — Врёте, — беззастенчиво говорит Доберман. — Рори! Иди сюда! — Сходи за ней, — торопливо просит Хайдигер.       В городском парке на аллеях, как грибы после дождя вырастают десятки прилавков, украшенных флажками. Пахнет свежим хлебом и кофе. Семьи с детьми устраивают пикники на траве. Рядом с прилавком фермерских продуктов — инсталляция селянина с упитанным толстобоким ослом. Рори висит, обхватив ослиную шею и раскачиваясь что есть силы. — Рори! Или оторви ему уже башку с концами или иди сюда, я сказал! — Странно, что ты ей не свистнул погромче, — едко замечает вдова. — Мистер Питерс, если нужна будет няня, обращайтесь. У меня есть знакомая. Я дам вам номер. Чудная девушка — аккуратная и вежливая. Рекомендую позвонить, пока ваш брат не научил ребёнка отрывать головы… Поверьте моему опыту — дурное влияние быстро впитывается, к сожалению.       Верит ли она в легенду, будто Доберман — его младший брат, Хайдигер не знает, а спросить не может. Но отговорка нужна, потому что правда — слишком сложная для умов домохозяек из пригорода. И слава всевышнему, что Рори не зовёт Добермана отцом — только Алексом. Но едкое замечание злит Хайдигера, будто его подловили на лжи. — Может, и стоило бы нормальную. Алекс, попросил же! — Оторвать голову не сложно, — тянет Доберман, — только крутануть по-сильнее. Разве этому надо учить? — Алекс! — Ну, вы уловили суть, мистер Питерс, если что… — вдова прожигает Добермана пристальным взглядом, — обращайтесь.       Доберман скалится, толкает коляску вперёд — резко, так, что Хайдигер хватается за подлокотник. Вдова еле отскакивает в сторону, но колесо всё равно прокатывается по носкам её туфель. — Алекс! Ну знаете!..       Не оборачиваясь, Доберман катит коляску дальше. Сзади раздается новый недовольный вопль: Рори на бегу едва не врезается во вдову. Догоняет родителей и вприпрыжку бежит рядом. — Алекс! Ты свихнулся? Что это было, потрудишься объяснить?       Вместо ответа Доберман внезапно разворачивается к Рори: — Сколько раз говорил, далеко не отходить? — Алекс! — Или мозгов не хватает делать, что говорят? — Алекс! Не смей срываться на ребёнке!       Рори низко опускает голову. Хайдигер зло дёргает Добермана за руку: — На меня смотри!       Доберман вырывается, явно хочет огрызнуться, но кривится и только поджимает губы. — Ты что, мать твою, устроил? У самого-то мозги на месте? — Прости, я тебе помешал болтать с этой сукой? — Эта… — Хайдигер косится на Рори. Дурное влияние Добермана, как угарный газ — выбраться живым шансы минимальны. Рори пять. Запомнит новое слово? Глупый вопрос. Запомнит с потрохами. — Миссис Пфайер живёт рядом с нами. Хочешь переругаться со всеми соседями? Хватит кидаться на людей. — Я могу послать их на хер, Йен, и не бояться, что обо мне думают. А ты молча глотаешь это дерьмо, хоть самому противно. — «Это» называется вежливость. Обычная человеческая вежливость. И я хотя бы умею держать себя в руках. — Брось. Ты свою рожу видел? Тебя от их вежливости блевать тянет. Я же знаю. А эта тварь старая ещё и вечно лезет вынюхивать. Думаешь, она просто так подвалила поздороваться? — Я сказал, хватит кидаться на людей! Ты больше не на арене. — Хватит мне говорить, что делать! Ты больше мне не хозяин. Ты вообще теперь непонятно кто. Хайдигер осекается: — Я…       Рори виновато жмётся к коляске и быстро переводит взгляд с одного на другого. — Ты, — сбривает Доберман. — Да ради бога, Йен. Даже Слизь перед «титанами» так не трясся, как ты перед этими… — А ты чуть не сбил её с ног. — Коляской? Вот этой грёбаной…       Доберман раздражённо встряхивает коляску. Хайдигер цепляется, чтоб не упасть, ощущение беспомощности, как инъекция адреналина — в самое сердце. — Прекрати! — Простите, — хнычет Рори. — Я больше не буду убегать. — Какого хера, Йен? Почему я не могу на людях звать тебя Йеном? Почему мы вообще торчим в этой дыре? Ты из дома не выползаешь почти, сидишь печатаешь свои статейки. — А что — скучно? Достало таскать меня на руках? Хочется поразвлечься? Надоело сидеть рядом? Что тебе нужно, Алекс? — Хайдигер облизывает пересохшие губы. А страх сосёт под ложечкой. Права Пэм. А он — не хозяин, как ни посмотри. Гладиаторы таких называют «мясо» и сливают в бою, как балласт. — Ты всегда рычал на всех, кидался, связки гробил. Тебя каждый второй из твоей же команды пристрелить был готов. Раньше я тебе помогал не сдохнуть. А теперь ты с какой целью вообще сюда явился? — А не сдохнуть было уже немало, — шипит Доберман. Оскал у него не улыбчивый — злой, с пузырьком пены в уголке тонких губ, а это — край. В такой момент «пятнаши» уже доставали бы шокеры. — Это тебе, «пиджаку», хорошо смотрелось сверху, с блядской вип-ложи, пока мы умирали на ваших всратых шоу. Ты прикатывал на арену на гоночных тачках в дорогих шмотках, трахал меня, кормил и кидал обратно в боксы. И всё равно, знаешь, было лучше, чем… Что мне нужно? Нужен был Йен Хайдигер. А не хер-с-горы-Питерс, понял? А ты сейчас… Опять нашёл каких-то сук. Подмахиваешь им, как раньше своему папаше. Хочешь быть с ними заодно. Хочешь для них быть своим. Но не со мной. Не на моей стороне. — Может, потому что они — люди, — ядовито парирует Хайдигер. — А ты? За импланты цепляешься. Зачем? Без них ты кто? Недобитая списанная кукла. На имя отзываешься через раз. Был и остался — Доберман. Боишься, без имплантов голову оторвать не сможешь, станешь пустым местом. — Тебе оторву и без имплантов, — вырывается у Добермана, рука его дёргается, словно он хочет схватить за горло.       Хайдигер инстинктивно отшатывается, вжимается в кресло. Без ног захочешь — никуда не денешься. Чем позорно ползти по земле, уж лучше сдохнуть.       Доберман останавливается внезапно, будто спотыкается, лицо из злого становится растерянным, рука медленно падает. Хайдигер молчит, и Доберман молчит, только шарит взглядом вокруг, словно не понимая, как до этого дошло. Потом гладит заплаканную Рори по голове и говорит тихо, как обычно, когда уезжает по делам: — Ты за старшую.       Отворачивается и уходит, прежде чем Хайдигер успевает окликнуть. Не дожидаясь, пока Хайдигер соберётся с духом окликнуть.