Мелочи и исключения

***

      Что этому Уиллу от меня надо? Я не знаю, гадать — тыкать пальцем в небо. Что он хочет мне втюхать? Страховку на машину? Газонокосилки оптом? Тонну удобрений для сада? Думает, я напьюсь и подмахну любую бумажку. Потом схвачусь за голову, но поздно будет. Пусть идёт нахер. Я не напьюсь. Странная штука, но гроблю свою жизнь я исключительно на трезвую голову. А пьяным со мной ещё никогда ничего плохого не случалось. Дьюк поймал один раз после самоволки. И то не сдал… — Шикарный медведь у вас, мистер.       Приходится прикусить язык, чтобы не послать заодно и официанта. — Шикарный, — со смехом подтверждает Уилл. — Где стрелять научились, Алекс? — В летнем лагере.       Шутка — дерьмо. А он опять смеётся. Немного нервно только. Точно хочет что-то втюхать. — А я — знаете, где?       Откуда мне знать, где он научился стрелять? Я что — долбанутый телепроповедник, один из тех, кому на ухо мертвяки шепчут свои тайны? — На самом деле — не в полиции. Там конечно, пригодилось, только всё началось гораздо раньше. На самом деле, я уже родился таким, понимаете, Алекс?       Официант приносит две запотевшие золотистые кружки с шапкой пены. Втискивает между нами и уходит. Выносной пластиковый столик — маленький, и сидеть приходится локоть к локтю, словно мы заговорщики.       На самом деле, я не понимаю. Я уже ни хрена не понимаю, кроме того, что пиво — холодное и правда высшего сорта. И не надо никаких откровений. Хочется, чтобы мир оставался таким же простым. — Я был гладиатором, Алекс. Вот такой поворот. Простите за маленькую ложь.       И всё это с нервной, ломаной улыбкой. Вроде как плевать, но не плевать. Кого он хочет обмануть? Чего хочу я, так это спросить, если он — гладиатор, то как умудрился промазать один из двадцати пяти.       А Уилл ждёт, пока я решу, что думать. Нервничает. Гладиатор — то ещё клеймо. Может, я бы и Йену в своё время не признался. Но тогда мне было плевать. Я собирался напиться, пустить себе пулю в лоб и закончить идиотский цирк. Мне было всё равно, кому и в чём признаваться. Ладно. Не всё равно. Почему-то, нахер, не всё равно. Я тоже нервничал. Я проверял. А может ли случиться такое, что человек посмотрит на меня не как на куклу? Что хочет проверить Уилл, вывалив мне под нос свою правду? — С виду не скажешь. Думал, гладиаторы — ребята покрепче.       По нему действительно не скажешь. Кем он был? Для «тяжа» мелковат, для «пера» — слишком здоровый. Для разведчика тем более. Пилот? — Да, — грустно подтверждает Уилл, — меня списали. Десять лет назад. А потом… Много чего было. И я много где побывал. А ещё видел вас. На шоу. Вы пейте, пейте.       Десять лет. Самое начало моей истории. И закат его. Вот почему мы не пересекались. Я мог в то время ещё торчать в Распределительном центре. Или только-только появиться на арене. У этого Уилла серьёзная фора. — Несколько дней назад, — беззаботно добавляет Уилл. — «Бойцовский ринг» — местная развлекалочка. Вы там отлично справились. — Спасибо. — Значит, на настоящей арене мы действительно разминулись. Отчего-то становится даже тоскливо. — Просто повезло. — Вам понравилось?       Я мог бы ему признаться, пожалуй. Без подробностей, ясное дело. Но шепнуть на ухо правду и, может, в здешнем болоте он — единственный, кто поймёт меня. Забавно получается. — Не особо. Слишком страшно, честно говоря. Каждую секунду кажется — сейчас уроют головой в землю, и ни костей, ни зубов не соберёшь. Больше и соваться не хочется. Вам, может, это кажется пустяком, но…       Я развожу руками. Да, люди не любят арены изнутри. Предпочитают только смотреть. Я соответствую легенде. А Уилл покаянно кивает. И вроде как у нас полная дружба и крепкое взаимопонимание. — Забываю про разницу между нами и обычными людьми. Простите, Алекс. Для гладиаторов каждое выступление — взрывная игра. Приток адреналина. Ощущение жизни. Смысл, если хотите… Нам никогда не бывает страшно. Но вообще-то…       Что ещё можно добавить после такой дикой сумасшедшей лжи? Слизь от страха блевал в сортире, бывало, между боями. А сколько народа ходило к Дьюку выведать, будет ли исход шоу хорошим. Почему-то по боксам считалось, у Дьюка дар. А дар у него был только жрать тушёнку, но ведь ходили же… Я не кидаюсь возражать Уиллу только потому, что в своё время Сова с бесконечными сказками про команду приучил не реагировать на сумасшедших. Сова… Бедный вечно усталый, вечно хмурый Сова. Как он хрипел с перерезанным горлом. Свалка крематория ему пухом. — Вообще, я спрашивал про пиво, — поясняет Уилл. — Вам понравилось? Вы даже заулыбались. — Да. Понравилось. Пиво. А на самом деле, я вам тоже соврал, Уилл.       Это очень просто: признавать правду. Да, я вас всех ненавижу. Да, я трахаюсь с Йеном Хайдигером, тем самым. Да, я совершил гигантскую ошибку, когда позволил ему себе помочь.       Тот другой, смеётся вместе со мной. Я чувствую. Перед концом всё ощущается острее. Верный признак проигранного боя. — Соврали? — озадаченно переспрашивает Уилл. — Да. На самом деле… Знаете, нет у меня никакой дочери. Это дочь моего брата. Мистера Питерсона. Подарю игрушку ей. А я — так. Никто. Спасибо за компанию, но мне пора.       И пива как раз остаётся на последний глоток. И страх, куда делся Йен — на максимуме. Всё сходится. Надо бежать. Остаётся только припечать купюру пустой пивной кружкой, двадцатка — пускай официант порадуется.       Уилл молча и недоуменно смотрит, как я встаю, и похоже даже не понимает: я — никто. Я сказал ему абсолютную правду.