Мелочи и исключения

***

      Мышиные встрёпанные волосы. Худой, поджарый. Футболка застиранная, джинсы потёртые. Алекс Хайдигер. Новая звезда «Бойцовского ринга». Доберман. Уилл знает такой типаж. Такие как Алекс — щенки до старости. Кажется, им вечно двадцать пять. Даже в сорок.       Доберману тридцать, по крайней мере, так указано в id карте, которую сняли безопасники. Но выглядит он всё равно как студент колледжа старших курсов.       Мужчина в инвалидной коляске солиднее и от этого — старше. В тёмных волосах редкая седина. Голос твёрдый. Осанка прямая. Рубашка выглажена. Но повезло ему меньше — лицо изувечено, в грубых шрамах. Рука плохо слушается. Да и вся правая сторона тела, похоже…       Обычный человек, может, не заметил бы. Уилл привык оценивать врага быстро и подмечать слабые стороны мгновенно.       Доберман с ним — как белое с чёрным. И злятся они по-разному. Уиллу слышно плохо, но кое-что долетает. Особенно интонации.             Темноволосый в коляске внешне спокоен, металлически чеканит фразы, каждая как порез: точный, выверенный скальпелем опытного хирурга. Хладнокровный и расчётливый. Таким голосом удобно отдавать приказы подчинённым или командовать «к ноге». А Доберман взрывается. Словно кидает противопехотную осколочную себе же под ноги, готовый похоронить всех в радиусе семи футов с собой во главе. Голос хриплый, словно простуженный — совсем не подходит к лицу. Ухмылка — садистская. Больше оскал, чем ухмылка. Доберман фонтанирует яростью. В какой-то момент он дёргается вперёд, словно хочет взять мужчину в кресле за горло, и Уилл тоже напрягается — не придётся ли вмешаться, но Доберман тут же отступает. Плечи у него падают, и сам он как-то внутренне оседает. Потом отшатывается и уходит, не оборачиваясь, прямо по зелёному газону с надписью «не ходить по траве». Напролом.       Мужчина провожает Добермана загнанным взглядом, явно хочет окликнуть, но не зовёт. Вместо этого берёт плачущую рядом девочку за руку, гладит по голове и тихо утешает.        Уилл встаёт со скамейки. Шоу окончилось. Хорошо бы не упустить Добермана. Мужчина на своей коляске медленно катится по аллее прочь, с трудом проворачивая колёса одной рукой. Второй он продолжает держать девочку за руку. Та идёт рядом, вытирая глаза.       Уилл делает крюк, высматривая серые взъерошенные волосы в толпе.       Гуляющий народ тащит Добермана по парку как река поплавок. В какой-то момент он тормозит около тира и смотрит на посетителей аттракциона. В его лице пустота: ни мыслей, ни сознания, как у рыбы. Потом внезапно после очередного посетителя, безбожно мажущего по целям, Доберман «включается». Идёт к стойке и берёт ружьё. Если он и не гладиатор, то стрелок отменный. Пульки кладёт будто рукой. Зазывала ошарашен. Случайные зрители уважительно хлопают, зазывала тянется к доске, переписать чемпионские результат, предлагает выбрать приз. Доберман выбирает медведя. Огромного, пыльного, держит в охапке, явно не представляя, что делать дальше. С винтовкой он был уверен и спокоен. С медведем — растерян и не готов.        Разве есть что-то кроме арены? Разве может эта пальба просто взять и закончиться?       Уилл отлипает от стены и идёт к Доберману — знакомиться. Не зря же тащился час по пробкам. Чем читать досье, изучать и слушать чужие выводы, противника всегда лучше и проще быстро прощупать самому.             Взгляд цепляется за надпись на доске чемпионов — вторая строка: Уильям. Везение. Тоже неотъемлемая часть арены. — Вот это зверюга! Не тяжело?       Доберман дёргается. Он на взводе. Под синхронизацией, что ли? Сканеров возле тира нет.       Кто этот человек в инвалидной коляске? Кому предназначается медведь? Уиллу кажется, он знает. Знает, что девочка, которая ушла с темноволосым мужчиной, любит плюшевые игрушки. — …я призы не брал. Детей у меня нет, сам не увлекаюсь. Больше так… Из спортивного интереса. А у вас?.. — Дочь.       Это минус один. У гладиаторов нет детей. Бывают сбои, но по халатности. — …помогу дотащить зверя до вашей машины, а потом выпьем по кружке пива?       Он не откажется, Уилл уверен. Человек с таким пустым взглядом не откажется ни от помощи, ни от возможности выпить и поговорить. Пивная за углом. Остаётся надеяться, не настолько паршивая, чтобы Доберман захотел сразу сбежать.       Официант приносит две кружки с верхом — белая пена шипит, но не хочет оседать. Доберман делает сразу большой глоток — хорошее начало. — Где стрелять научились, Алекс? — В летнем лагере.       Уилл смеётся. Хочется сказать спасибо, что так тактично послали на хер. Все-таки «перо»? — А я знаете где? Нет, не в полиции. Там, конечно, пригодилось, но… Я был гладиатором, Алекс. Вот такой поворот. Простите за маленькую ложь.       Доберман смотрит стылым взглядом, и в его лице нет ни удивления, ни отвращения. Уилл ждёт реакцию. Если Доберман — гладиатор, он может расслабиться, может признаться. А человек скорее скомкано попрощается и убежит. Но Доберману похоже плевать. Может, недавняя ссора давит, но с признаниями он не спешит. — По вам не скажешь. Думал, гладиаторы парни поздоровее.       Не будет никакого признания. Но Доберман не уходит. И не гнушается пить с гладиатором. Никакой ясности. — Да. Меня списали. Десять лет назад. А потом… Много чего было. И я много где побывал. А ещё видел вас. На шоу. Вы пейте, пейте.       Пиво плохо развязывает Доберману язык. Может, стоило тащить его в какой-нибудь бар, накачивать чем-то посерьёзнее, но бар далеко. Не вариант. На случайное знакомство уже не потянет. Почему Доберман медленно пьянеет? Обычный человеческий адреналин после стрельбы и ссоры или генетически ускоренная ферментация в организме? Кружка пива — не бутылка текилы. Ничего определённого тут не скажешь. — Вам понравилось? — Не особо. Слишком страшно, честно говоря. Каждую секунду кажется — сейчас уроют головой в землю, и ни костей, ни зубов не соберёшь.       Ответ обычного человека. На первый взгляд, вполне ожидаемо. Но Уиллу не нравится. Слишком шаблонно. Стандартно. Опыт подсказывает, у простого парня, впервые очутившегося на арене, пусть даже на такой недо-арене, эмоции были бы куда ярче. — Всё время забываю разницу между нами и обычными людьми.       Присоединиться не получается. С Доберманом что-то не чисто, но он к себе не подпускает. Не расслабляется. Не позволяет себе забыться. Опыт полицейского говорит Уиллу, что так ведут себя те, кому есть что скрывать. Опыт гладиатора говорит, к такому нельзя поворачиваться спиной или брать в связку. — Нам не бывает страшно. Для нас бой — это игра. Адреналин. Понимаете, Алекс?       Гладиатор не поймёт. Человек согласится, потому что для людей арена — игра. Людям удобнее видеть лишь одну внешнюю «приглаженную» сторону. Шоу. Думать, гладиаторы созданы для арены, а значит всё в порядке. Но страшно всем. Уилл ждёт: возмутись. Скажи с уверенностью «нет». Опровергни так, как мог бы опровергнуть только знающий, прочувствовавший на своей шкуре. Злость затмевает рассудок. А Доберман, и это Уилл успевает увидеть лично, взрывается легко. Если не получилось вызвать доверия, почему бы не сыграть на злости.       Доберман не взрывается, не обижается, не бросается никого защищать. Лишь молча пялится и пауза перестает быть случайной. — Вообще-то я спрашивал про пиво. — Уилл улыбается. Доберман кивает, потом допивает залпом и встаёт. — Да. Понравилось. Пиво. А на самом деле, я вам тоже соврал, Уилл. — Соврали? И, пожалуй, лучшего конца не придумать, если… — На самом деле, это дочь моего брата, мистера Питерсона, а у меня нет дочери. Я так — никто.       Девочка и мужчина в коляске? Пожалуй, они могли бы быть родственниками, черты лиц похожи. А вот Доберман даже на дальнего родича не тянет. Не та порода. — Алекс, могу я?..       Доберман не слышит. Встаёт, протискивается между посетителями и уходит, как человек, которому даже в собственных мыслях не бывает неловко оборвать беседу лишь из собственного желания. А итога нет. Разве что странно вышло, почему Доберман назвал мужчину братом, хотя сам — Хайдигер. Разные фамилии. Ну, допустим, двоюродный… Или сводный…       Догонять Добермана — ни повода, ни возможности. Финиш. Только смириться и тащиться обратно в город. А Доберман так ничего толком и не сказал. Ушёл как скотина, свинтил в момент, и ничего ясного не нарисовалось. Вечер насмарку. Бензин. Время. Ладно.       Уилл улыбается, подперев щеку рукой и задумчиво рисуя круги пальцем на запотевшем стекле своей кружки. Ладно. Значит, нужен тест. Стресс-тест. На арене, когда обозначали лимит выносливости и скорости, всегда отправляли на стресс-тест. А Доберман мог бы посидеть и поболтать по-хорошему, но, сам того не зная, выбрал другой вариант. Ладно.       Уже дома, ночью, перед сном размышляя о прошедшем дне, Уилл обозначает для себя вторую странность, которую замечает не сразу: хоть на «Бойцовском ринге» Алекс Хайдигер — новичок, и кличка пришла к нему не сразу, он, Уилл, отчего-то в собственных мыслях всегда непроизвольно называл Алекса Доберманом.