Мелочи и исключения

***

      Поначалу Доберману на дом плевать. Он даже жить в нём не собирается: ходит за Йеном хвостом и настойчиво спрашивает, когда они наконец уедут. После нескольких коротких перепалок Хайдигеру надоедает, и он говорит: «Мой дом. Не нравится — уезжай». Возвращаться в город, говорить с отцом или оспаривать в суде собственную смерть он не собирается.       Доберман смотрит на дом как на врага, который держит их в заложниках. Потом слышит «мой» и смиряется. Перекрашивает стены, навешивает новую дверь на гараж, буксирует Дьюку в автомастерскую старый пикап. Выметает пыль со второго этажа, напевая себе под нос, пока хэвиметал грохочет в наушниках.       Через неделю Дьюк пригоняет тачку обратно. С Хайдигером он почтителен и насторожен, словно не уверен до конца, можно ли ему на равных говорить с бывшим хозяином. Но от общей картины: шрамов, инвалидной коляски и дрожащих рук — не отворачивается. Для них с Доберманом вид искалеченного человека так же привычен, как для прочих — собака в доме или шезлонг на веранде. Гораздо больше Дьюка смущает, когда Хайдигер просит звать себя не «мистер», а просто — «Йен».       Доберман ржёт и зовёт Дьюка на кухню. Усаживает за стол, кидает пачку томатных чипсов, ставит запотевшую банку пива из холодильника и падает на стул рядом. Теперь это и его берлога.       Когда Пэм предлагает забрать Рори до лучших времён, Доберман маячит за плечом как истукан и не говорит ни слова. — До лучших времён, — настаивает Пэм. — Йен, посмотри на себя. Ты же не способен сейчас заботиться о ребёнке. — Она — моя дочь, — говорит Хайдигер. — И останется со мной. — Она — ответственность. Йен, я не собираюсь забирать её у тебя. Я хочу помочь. — Давайте я помогу, а вы свалите на хрен, — встревает Доберман.       Рейгер фыркает, обращаясь к Хайдигеру: — Ты не мог бы посадить его на поводок? — А вы не могли придумать шутейку посвежее? — парирует Доберман.       Хайдигер хватает его за майку, не то чтобы опасаясь драки, скорее инстинктивно. Удержать гладиатора он и здоровый не смог бы. — Не надо, — говорят Пэм и Доберман одновременно. Иногда они слишком похожи. — Ты ведь понимаешь, Йен? Твоему дорогому Алексу нужна не эта девочка, и любит он не её, а… — Не надо, — соглашается Хайдигер. — Он будет заботиться о ней. Можешь не волноваться. Но я всегда тебе рад.       Пэм щурится, разглядывая злого Добермана. Потом нехотя соглашается: — Заботиться о твоей дочери? Да. Будет.       Дни текут, похожие друг на друга, как близнецы. Экономический журнал охотно берёт обзорные статьи Хайдигера по рынку ценных бумаг. Доберман слоняется без дела. Иногда приносит какие-то деньги с подработок, но чаще ждёт команды к действию.       Поначалу Хайдигер надеется на немыслимое чудо. Слишком многое складывается удачно: Алекс и Рори — рядом. Нормальный заработок, хоть отец и пророчил ему умереть в нищете и одиночестве. С пособием по инвалидности вполне хватает на самое необходимое.       У Добермана тоже социалка на первые три года свободы, как у бывшего гладиатора, а ещё способность жрать любую дрянь, «чтоб не пропало», даже заплесневелые чесночные хлебцы.       Поэтому первое время Хайдигер позволяет себе надеяться на счастливый исход. Невзирая на осторожные комментарии хирургов, продолжает верить, что сможет выйти сухим из воды. Подшучивает над своими увечьями и в хорошем настроении едет на приём врача, хотя запах больницы не выносит.              Но дальше надежд дело не идёт. Доберман пожимает плечами, будто хорошего и не ждал. Очередная ступень, которую надо перешагнуть, осторожно глядя под ноги, потому что упав с такой высоты несбывшихся ожиданий, сразу ломаешь шею. Хайдигер спускается с заоблачных высот и прочно усаживается в инвалидное кресло. Противно так, словно впервые. — И что будем делать? — осторожно спрашивает Доберман после медосмотра. На коленях у Хайдигера выписка из больничной карты с итоговым заключением. В выписке — приговор: неоперабельно. — Жить как раньше, я полагаю. — Голос подводит, приходится закашляться. Доберман делает вид, что купился. — Хватит уже больниц. И вообще маяться ерундой.       На парковке много людей, Доберман терпеливо ждёт, пока лишние свидетели уберутся прочь. В высокий пикап Хайдигеру перебираться с коляски неудобно, проще его перенести, но при посторонних выглядеть настолько жалко Хайдигер отказывается напрочь. — Раньше-то был полный шлак, Йен.       Наверное, в одиночестве он бы сошёл с ума. Хайдигер делает вид, что злится, а на самом деле благодарит бога за Рори, которая разбивает окно яблоком, и за Добермана, яростно отрицающего, что это он учил дочь на яблоках, как правильно закидывать светошумовые гранаты. — Что с тобой делать, Алекс? В карцер бы засадить, как раньше, чтоб не наглел, — вздыхает Хайдигер с наигранной обречённостью.       И Доберман скалится в улыбке, словно карцер — одно из самых приятных его воспоминаний.       После примирения в день драки Добермана с пьяницами около супермаркета Хайдигер резко просыпается посреди ночи от неприятного чувства, словно дёргает зуб. Ощупывает кровать рядом, но находит лишь скомканное одеяло. Добермана нет. Громкие крики разбудят Рори. Хайдигер ждёт молча минут десять, лёжа с закрытыми глазами, потом подтягивается, пересаживается в коляску и осторожно выкатывается в коридор.       На арене Доберман много лет выступал вечерами до поздней ночи, а если спал, то урывками между боями «марафона», под крики сокомандников и громкие команды распорядителей. Засыпать в тишине и темноте он так до конца не привык.       Полоска света пробивается под дверью, но не из гостиной, как ожидает Хайдигер, — иногда Доберман уползает засыпать на диван перед плазменной панелью под трёп ведущих ночных новостных каналов, — а из кухни. Хайдигер толкает дверь колесом.                    Доберман за столом что-то быстро печатает в ноутбуке, будто старается догнать собственные убегающие мысли. На столе перед ним — открытый блокнот и россыпь исписанных листов. Деловито сверяясь с пометками в блокноте, Доберман что-то черкает в листах, потом заносит в файл. — Что за дела? — Йен… Не спится? — Доберман подтягивает листы ближе к себе, аккуратно складывает их в стопку, слегка суетливо, как человек, застигнутый врасплох. — Что ты делаешь? — Работаю. — Работаешь? Что за ерунда. Ты? Так? Над чем? — Не твоё дело. Иди спать, Йен. Уже поздно. — Объяснить не хочешь? — Не хочу. Иди.       Хайдигер в замешательстве. Вырывать ноутбук у Добермана — глупо. Допытываться, кажется, бесполезно. Доберман замыкается, отворачивается, игнорируя Хайдигера и явный вопрос, повисший в воздухе. — А ты?.. Когда придёшь? Когда закончишь?       Доберман, не отрываясь от своего занятия, недоуменно поднимает брови, а потом тихо смеётся. Хайдигер готов поклясться, что мельком видит на листах схемы трансплантации имплантов гладиаторов. — Скоро. Надеюсь, очень скоро.