Мелочи и исключения

***

      Лифты. Сигнал. Старт. А на «расчёске» ничего нового. Как и не уходил. Шершень неплохо работает, ловит мой темп, идёт в стык. По морде бы ему — за заботу.        Кобальт — тот понимает. Держится со стороны зрячего глаза, слепую зону подставлять боится. Шершень — нет. Мы плохо знакомы.       «Двое поверху».       Лезу. Верхний маршрут — поганый. Боевых нет, а тридцать футов пустоты под верёвочной трассой — есть всегда.       Мостики раскачиваются подпрыгивают как проститутки. Шершень сзади. Мы — долбанные макаки на верёвках.       Люди скрепляют знакомство стаканом виски. На арене вы не друзья, пока один не попробует убить другого.       Шершень пыхтит. «Двое на три часа».       Мне тоже тяжело. Тринадцать процентов синхронки охеренно мало.       Винтовка тянет плечо. Шершень рядом. Я могу легко его достать. Защитник блядский.       Упор. Прицел. Выстрел.       Первый — мимо. Второй — цепляет кого-то.       Сигнала нет. Значит, судья решил — не смертельно. Фигурки внизу под огнём бросаются врассыпную. Я давно так херово не стрелял. Я вообще давно не стрелял.       Шершень показывает оттопыренный большой палец и лыбится. Радуется. Вроде лучшего и не ждал. Сука.       Долбанная краска летит совсем не так же, как пуля или сгусток заряда дезинтегратора. Но Бенни сказал, сегодня без боевых. Ещё немного, и будет без призовых.       Я прыгаю через щели в навесных понтонах, цепляясь за тросы, до «гнезда». А там уже можно и отдышаться, и осмотреться. Обычно, гнездо — лежанка снайпера. «Перо» сюда никаким боком. Но Кобальт сказал мне лезть. Подальше от команды. И Шершня отдал, чтоб мне не скучно было. Кобальту с его последним глазом позарез надо быть полезным для хозяина. Победить, даже если ему самому ничего с этого не обломится. Тут Слизь сдурил крепко. Пока команда выигрывает, а хозяин доволен, гладиатор живёт. Это награда получше строчек рейтинга.       Нет, Кобальт — не дурак. Иначе столько бы на арене не продержался. Он убрал из уравнения все сомнительные переменные. Дал команде понятную цель, простой план, а меня отправил подальше и Шершня подсунул. Соседка так своей псине кинула старую куртку. Поиграться. Подерёт, погрызёт или нет — не важно и не жаль. Главное, чтоб не попортила ничего ценного.       Комм шипит: «На пять часов — двое».       Вижу. Целюсь. Кто-то выбывает. Держу в голове: «надо работать в команде». Стараюсь поменьше смотреть на Шершня — меньше соблазна.       А по сути… «На десять».       …какая разница. «На два».       И трепыхаюсь я больше по привычке.       Прострел слева с «гнезда» — отличный. Никогда не думал, что снайперам так легко. Главное, прислушиваться и обернуться вовремя. Чтоб разведчик сзади не подкрался, ножом по горлу не полоснул.       Перезарядить, скрутить прицел, упор. Выстрел. В грудак — чистая работа. Сигнал. Ещё один участник выбывает.       На арене самое главное — вернуться живым. У каждого из нас желание выжить въелось в подкорку. Кобальт потеет прямо сейчас. Шлёт координаты, шипит в компе, куда смотреть и что делать. Держится из последних сил. — Доберман!       А мне пора бы уже это отпустить. — Доберман, группу с тяжами зажали в клещи. Карьер, третий сектор. Можешь с тыла расчистить проход?       Могу. Перестёгиваю карабин страховки и по тросу соскальзываю вниз. На секунду закладывает уши. Тридцать футов… Тринадцать грёбаных процентов… Едва хватает, чтоб не бояться. Бегу, петляя по кустам, в глазах мешаются световые пятна. В груди печёт. Пару раз мимо пролетают шальные выстрелы.       Наверное, Кобальт ругался и пинал стену ногами, когда увидел меня в списке участников. Он не знал, до сих пор не знает, что вытащил золотой билет. Оказалось, из них всех только для меня выжить — не главное. Главное — победить.       За кустами — обрыв. Я еле успеваю затормозить, чтоб не скатиться по склону. А в низине, в импровизированном карьере среди врытых в землю толстых бетонных труб, оживлённая перестрелка и крики. Дроны носятся над местом стычки низко, как птицы перед дождём. На экраны идёт трансляция — двое из команды противника засели в бутылочном горле выхода из карьера и держат плотным огнём Кобальта и трёх наших тяжей. Я вижу сверху их потные сгорбленные спины в зелёных маскировочных обвесах на бурой сухой земле. Врал Кобальт: это пробка, а не клещи. — Доберман? Доберман! На позиции? Сейчас!       На позиции. Хреновый чужой обвес, паршивая дыхалка и сраные тринадцать процентов синхронизации.       Я срываю винтовку с плеча и прыгаю с разбега в карьер, за спину сукам, зажавшим наших, выкосить обоих одной очередью.       Среди всего дерьма остаётся один плюс — я всё ещё Доберман.

***

      — Неплох. Жаль, что списали.       Мистер Коллинз даже не издевается. Он вообще не похож на главного распорядителя. Скорее, на квотрбека студенческой футбольной команды: слишком много мускулов и слишком молодые, добрые глаза для человека, держащего в кулаке этот гадюшник.       Бенни кивает. И считает про себя: на какой секунде всё полетит к чёрту? На первый взгляд — волноваться не о чем. И даже зрительская ложа — пусть не VIP, но вполне удобна. Даже если кресло слегка протёрто задницами людей, сидевших тут до него, Бенни на удивление доволен поначалу.       Арена как на ладони. Трибуны забиты, комментатор орёт не прекращая. Всё как в старые добрые времена. Но с Доберманом только идиот может ждать счастливого конца. Доберман непременно всё испортит. А на что он, Бенни, надеется, даже не понять — вроде не идиот и всё равно думается: «А вдруг обойдётся». — Вы про?.. Добермана? Да, неплох.       Это так — для приличия. Сохранить лицо. А на деле — куда уж более жалко: надеяться, что не кто нибудь, а Доберман сработает чисто. Сработается с Кобальтом. Вообще сможет работать после такого перерыва.       Перед выходом у Добермана глаза ошалелые — это заметно без подсказок. Арена бьёт его как битой по голове. Доберман пытается влезть в прежнюю шкуру и не может — не помещается. Другой развернулся бы и послал всё к чёрту. Но Доберман сдирает наживо слой за слоем здоровой кожи, наращенной на воле, и в итоге уходит в Коптильню куском окровавленного трепещущего мяса с оголёнными нервами.       Бенни закрывает глаза, спрашивает сам себя: неужели и правда всё было так плохо, что он решился на такую авантюру? Автомастерская рентабельна. Вроде — не особо. Тогда зачем? Почему его так тошнило от жизни, что потянуло подойти к Доберману на сраном «Бойцовском ринге» и хлопнуть по плечу? И на сколько хватит Добермана? Внешне засранец почти не изменился. Каков шанс, что мозги починились? — Я про мистера Алекса Хайдигера. Он хорошо вписался в команду. Но всё же рекомендую обратить внимание.       Бенни берет медицинский отчёт из рук мистера Коллинза и сразу замечает, насколько он объёмнее по сравнению с обычными осмотрами гладиаторов. «Расходники».       КОКОН требовал медосмотр к каждой заявке на участие, но все понимали, какую бы заразу не нашли врачи — желание хозяина, чтобы заявленный гладиатор участвовал, всегда в приоритете. — На что обратить внимание? — Пятая страница. Там…       Бенни берёт «расходник». Не-расходник. Расписывать настолько подробно для обычного «пера», что отчет перевалил даже за три страницы — бумагу бы пожалели. — Кардиограмма? — И расшифровка. — Всё плохо. — А вы и не удивлены.       Бенни вздыхает. Почему-то сегодня всем не всё равно. — Доберман был моим гладиатором почти четыре года. Так что… Да, знаю как облупленного. — Мистер Хайдигер, — зачем-то поправляет его Коллинз. — Знаете и выставили на бой? — Разве это не его решение? Раз списали? Он теперь — птица вольная. А мы — люди маленькие… — Мы тоже.       Бенни удивлённо поднимает бровь. Мистер Коллинз зеркалит. Бенни хочет спросить: «Охамел — передразнивать?» Сдерживается. Уточняет, надеясь, что последствий не будет, если до открытой ругани не дошло: — Что вы имеете ввиду? — Алекс Хайдигер здесь — последний раз. Ещё раз увижу — дисквалифицирую.       А обвес стоил денег. Бенни не помнит точно цену, тогда ему показалось даже не слишком много, а сейчас всё это, сколько бы ни было, становится убытком, мелким, но убытком. Противно, как найти муху в заварном креме. А Доберман превосходит самого себя и портит всё одним своим существованием. — Подождите! Из-за сердца? Это же бред. Он же был гладиатором. Он с этим сердцем восемь лет телепался. И ещё побегает… Мне тоже, знаете, в своё время сказали — бракованный. А сколько продержался.       Глаза мистера Коллинза темнеют от гнева. Бенни читал о таком, а теперь видит в живую, хоть и не верил, что это не просто фигура речи. И весь гнев обращён на него. Становится неуютно. — Мне плевать, кем он был, мистер Филлиганн. Алекс Хайдигер по заключению врачей больше не способен выступать. Ему придётся найти другую работу. — Он же сам… — Доводы — все дерьмо. — Разве у нас не свободная страна? Если Доберман свободен, он имеет право выступать, если хочет. — А я имею право не дать ему себя угробить. Это даже больше чем право, мистер Филлиганн. Это моя работа.       Коллинз встаёт. Бенни тоже. — Может, мы… — Нет, не договоримся. И не подавайте, пожалуйста, новых заявок на участие. Все они будут отклонены. Не тратьте моё время.       На табло счёт: четыре — два. Доберман вовремя приходит на подмогу своим и расчищает тяжам путь до финального чек поинта. Даже без своих фирменных выкрутасов. Коллинз уходит, не оглянувшись. Бенни падает обратно в кресло, отчётливо понимая, что теперь всё будет зависеть от того, найдет ли он выход.