Мелочи и исключения

***

— Мы выиграли, — говорит Доберман. — Видишь, я умею хорошо работать.       Бенни кивает, суёт Доберману деньги. — Призовые. Твоя доля. — Мало. — А что хотел? — Хотел больше. — В этом-то цирке?       Бенни кривится. Доберман прячет деньги в карман. — Я могу работать на вечерних. — Тебя не допустят на вечерние.       Доберман молчит. Осмысливает. Потом осторожно уточняет: — Почему?       Многолетняя привычка мешает ему сорваться и наорать на хозяина. Но Бенни на всякий случай краем глаза проверяет, что дверь в кабинку ложи приоткрыта. — Честно сказать?       Честность от взбешённого Добермана не спасёт. Говорить надо то, что безопаснее. А что именно? Может, был бы на месте Добермана кто-то вроде Гатлинга или на худой конец Дьюка, Коллинз бы не притащился — трогательно заботиться о горе мышц ростом почти семь футов. Но Доберман не дотягивает даже до шести. И мускулов буграми у него нет. В свои биологические тридцать в глазах окружающих Доберман не выглядит старше двадцати.       Генетики лепили элитное «перо» — невысокого, поджарого, маневренного гладиатора, для которого скорость важней физической силы. А мешковатая гражданская одежда и взъерошенные отросшие волосы делают Добермана похожим на студента оболтуса, маменькиного сынка, который вместо лекций ухлёстывает за девчонками, и всё ещё безработный, бренчит на гитаре и не съехал от родителей. Добавьте такому жалостливую историю про больное сердце и, начинает казаться, у Коллинза не было выбора. Припёрся, сученыш, и…       Бенни жалеет только об одном: что мистер Коллинз — новенький на арене — не успел увидеть, как Доберман убивает. Может, после такого зрелища и не стал бы мешать тому подохнуть. Сова и остальные — порассказали бы. Кинг, которому Доберман вырвал половину трахеи, а потом добивал в голову хрипящего в луже собственной крови, харкнул бы от души добренькому мистеру Коллинзу в лицо. — Главный распорядитель считает, что ты не проходишь по медицинским показателям.       Доберман переваривает. — Всегда же проходил. Ни на одном шоу меня не дисквалифицировали. — А теперь не проходишь. — С какого хера? Если ты опять про сраный вес… — Сердце.       Доберман замирает с открытым ртом. — Главный распорядитель решил, что у тебя сердце может не выдержать, — добавляет Бенни. — Вес-то сгонишь и… — Почему? Полковник всегда меня допускал.       Бенни разводит руками. Хочет сказать, что Доберман не первый день на арене, мог бы и понять, что раньше никто никогда не интересовался всерьёз его сердцем. Разве что ждали, на каком рывке он грохнется. Никто не стал бы интересоваться и сейчас, если бы за Доберманом стоял кто-то влиятельный, вроде Йена Хайдигера. Но так вышло, что Доберман — сам по себе. Да ещё и с вольной. И дерьмо в трубах, если свободный человек скончается на арене от инфаркта, Коллинзу не нужно ни в каком виде. — Курить надо меньше.       Доберман кривится. Оба понимают, что это бы не спасло. — И чё делать? — Сам как думаешь? Заканчивать с этим цирком. И идти туда, где люди дело делают, а не ерундой страдают. — И где этот рай?       Бенни слышал, боится ошибиться, но ещё больше боится выглядеть неуверенным. Хуже нет, чем корабль без капитана. — В Шертоне, в десятом округе, в казино в пятом… — Там не рай, — говорит Доберман, — там подпольные бои. Не ты один умный. Мы все слышали.       «Мы». Гладиаторы. Смешно. Бенни не смеётся, наоборот старается выглядеть воодушевлённым. — Зато платят больше. — И калечат сильнее. — Ты на шоу с боевыми рвался, — напоминает Бенни. — Думаешь, там пристрелят нежно?       Доберман неопределённо пожимает плечами, наваливается на спинку кресла, горбится: — На арене — арбитр. Судейство. Обвесы плюс-минус одинаковые. На подпольных аренах всем плевать. Одному обвес, второму — нож. Или каждому только по три патрона. Или обоим только ножи и пусть кромсают друг друга. — А ты что, кромсать разучился? Зато призовые больше. Алекс, сынок. При-зо-вы-е. Или деньги уже не нужны?       Доберман неопределённо дёргает головой. — Или собрался жить вечно?       Народа на арене — битком. Дневные шоу заканчиваются. Впереди — настоящее зрелище. Один за одним зажигаются прожекторы. На табло мелькают лица гладиаторов, которые сейчас выйдут на арену. Гатлинг. Демос. Мемфис. Факел. Принц. Зевс. Свирепые лица. Мощь и сила. Толпа орёт, свистит, флаеры летают в воздухе. Вспышки камер. — Встречайте! — объявляет комментатор, и его голос, усиленный сотнями динамиков, прокатывается по арене как глас свыше. — Встр-р-ечайте! Впервые! Это! Яма-а-ато! Любите его!       Падают ворота. Толпа взрывается, когда новенький блестящий титан выходит из «стойла». — А если не хочешь, — повышает голос Бенни, стараясь перекричать шум, — то давай ко мне! Механиком в автомастерскую! Денег меньше, зато спокойно.       Доберман смотрит на титана, и у него горят глаза. — Плохая балансировка, — говорит он, — левый бок ниже. Готов поспорить, он заряд перегнал заранее в аннигилятор. Чтоб пальнуть, если чё, моментально. И управление стало расхлябанным. Стабилизаторы работают по тяжёлой половине. А лёгкая — болтается. Он её почти не контролирует. И пристяжным клинком может только махать как мухобойкой. Можно спокойно подходить вплотную с правого бока. Поднырнуть и… Всё. — Ага, — соглашается Бенни. Он плохо понимает, о чём речь. — Значит, всё? Договорились? С Дьюком выходишь в понедельник.       Доберман горбится ещё сильнее, словно подкат под титана прошел хреново, и железная рука давит и гнёт его к земле. Наконец он говорит: — Я подумаю.