Мелочи и исключения

***

      Психиатр — мужчина. Всегда мужчина. Уилл улыбается. Какой смысл? Разве этот — под сорок с сединой — сможет его сдержать, если что? Алекс Хайдигер, играючи, не так давно расправился с несколькими и помоложе. Но КОКОН всегда назначает в консультирующие специалисты мужчин. Все они знают, что имеют дело с гладиатором, и ни один не боится.       — Что вас тревожит?       Кому они больше верят: КОКОНу, который твердит, что гладиаторы стабильны и не опасны или пистолету в ящике стола? И то, и то — сплошной самообман.       — Уилл, в прошлый раз вы рассказывали о своих кошмарах. Они продолжают вас тревожить?       Что может тревожить гладиатора, который выгорел? Выгоревших не тревожит ничего. Они или сходят с ума и убивают, пока их самих не пристрелят, или замирают. Мертвеют. Ничего не чувствуют.       На арене он, Уилл, считался одним из самых надёжных. «Корень» шашечников — мул, способный вывезти что угодно. Может, с немного замедленной реакцией, но он — не «перо», уворачиваться и юлить под ногами «титана». Его работа — терпеть. Когда другие рядом горят, задыхаются, ломают кости. Истекают кровью, и синхронизированный чип ловит эту боль отголоском. Сглатывать и терпеть.       «Корень» шашечников — связующее звено. Тот, благодаря которому все четверо работают как единый организм, слаженный и синхронизированный.       Заменить остальных — можно. Их и меняли. Заменить «корень» — нельзя. Потому что это равносильно тому, чтобы заменить мозг.       Если бы он, Уилл, мог выбрать — он бы терпел дальше. Но он не выбирал. Его четверка сменилась. Он пережил смерть каждого как свою. Пережил и привык к новым сокомандникам. И ещё к новым. И ещё.              Он знал, что если сломается, то оставшихся спишут в рейтинговые бои без шанса. Их сила была в слаженности. По отдельности все они проигрывали элитным «перьям» и «тяжам», а синхронизировать их с другим корнем не вышло бы. Разве что делать каждому трепанацию черепа…       Но он, Уилл, не выбирал. И однажды психоскан не зафиксировал отклика. «Корень» выгорел. Хозяин сжалился — списал не на «успокоение», а в утиль. Арена осталась в прошлом.       И команда осталась в прошлом, на арене. И что с ними стало, он, Уилл, даже не попытался выяснить.       А кошмары… Если и накатывают порой, можно ли считать беспокойством? Мелочи. Привелегия для богатых — проснуться от кошмара в собственной спальне, а не в жилом боксе, иметь время отдышаться, прийти в себя, где никто не торопит и не гонит на шоу, неважно, готов ты или нет. Так можно ли сказать, что кошмары — мучение? — Когда вы это рассказываете, кажется, вы считаете, вам повезло, — говорит психиатр.       И Уилл «включается», внезапно, осознав, что все время говорил вслух.

***

— Как прошло?       Хлоя курит в машине редко. Только когда сильно волнуется. Почему? Не за него же? — Нормально. — Уилл пытается подобрать слова, которые выразили бы точнее ощущения, — неплохо. Продуктивно. Поговорили об арене. О моих кошмарах. Спасибо, что смогла подбросить до дома. — Обращайся. А то обычно из тебя слова не вытянешь, если нужна помощь. — Хлоя стучит пальцами по рулю, решается, перед тем как напрыгнуть. Уилл улыбается и ждёт, — Со мной ты про арену никогда не говоришь. Если что-то не даёт, покоя, знаешь, я тоже могу выслушать. — А что говорить? Арена… Есть. Никуда не делась. И не денется. Интересно — поезжай, посмотри. Ничего нового.       С Хлоей спокойно. Знакомо. Уилл расслабляется, напряжение не уходит, скорее его перестает штормить, разум проясняется. — И про кошмары не говоришь. А просыпаешься по ночам часто. Мне интересно…       Иногда Хлоя будто берет у него интервью. Наверное, это профессиональное. Как у него — присматриваться к незнакомым людям: кто человек, а кто… — Что нужно сделать, чтобы ты не вскакивал по ночам? Если прошлого не отменить… Если бы закрыли арену, тебе б полегчало?       Мозг отказывается думать, что ему плохо. Внутренний голос зло шепчет Уиллу, что он в порядке. Но если предположить… Чего бы ему хотелось?       Перед глазами картинка: Хлоя на арене. Бежит, визжит, может, обмочилась от страха, а сзади — догоняет «титан». И медлит — не убивает, потому что работает на потеху публике. Поговорила бы она потом об арене? Вряд ли смогла бы.       Пулю хорошо бы ей между лопаток, пробить лёгкое, сбить с ног, пока будет хрипеть — оттащить в сторону и подождать, как толпа решит: добить на месте или бросить подыхать медленно, до конца шоу. Медики будут спешить, но вряд ли успеют. А он посмотрит, как она заблюет все вокруг своей кровью и сдохнет, посиневшая, уже у медкоманды на руках. Когда спасение, казалось, было уже так близко. — Уилл?       Хлоя жива. Машина сыто урчит на светофоре, ждёт момента рвануть вперёд, как только погаснет красный.       Уилл сгоняет глупую улыбку с лица и машет рукой. — Вспомнилось смешное. Не обращай внимания.