Мелочи и исключения

Actum ne agas.

С чем покончено, к тому не возвращайся.

***

      Доберман приходит и садится рядом на пол. Не то чтобы вовремя — у Хайдигера работа, сроки, редактор оставляет по несколько сообщений на компе за день. — Йен? — Что?       Доберман молчит. Ковыряет пальцем колесо инвалидной коляски. Хайдигер кладёт ладонь ему на голову. — Алекс, что? — Тебе нравится? — Нравится?.. — Эта работа. — Не особо. — Задумчивый Доберман — не к добру. Хайдигер чувствует подвох и не понимает, где его искать. — Но за неё платят. По крайней мере, писать статьи — то, что я ещё могу. Нам нужны деньги. Рори спит? — Не знаю, — отрешённо бросает Доберман. — Я уложил, дал одеяло, выключил свет. Откуда я знаю, спит или нет. Мне что — сторожить? — Не веди себя как засранец. Она же твоя дочь.        Доберман дёргает плечом: — Мне достаточно того, что она твоя.       О чём-то похожем говорила Пэм. Что в душе Добермана нет места для Рори. Если конечно, добавляла всегда Пэм, у психа есть душа. — Алекс, в чём дело?       Доберман утыкается лбом в колени, и голос его звучит совсем глухо: — Тебе не нравится эта работа. Ты просто привык. Делаешь вид, что привык. А на деле всё равно каждый день ноешь. Таскаешься втихую по врачам, потом ноешь с удвоенной силой. Всё дерьмово. Знаешь, Атлас и Кинг, и Порезанный были бы счастливы оказаться на твоём месте, Йен. Пусть без ног, зато на свободе.       Хайдигер убирает руку с головы Добермана. — Ты серьёзно? Я виноват, что не радуюсь, став калекой? Слишком напряжно со мной возиться? Надоело меня таскать и слушать нытье? — Да, таскать тебя на руках точно больше не хочется, — серьёзно соглашается Доберман.       На душе гадко, но инвалидная коляска учит терпению. Хайдигер старается говорить спокойно, потому что привязать Добермана не выйдет всё равно: захочет — найдёт себе и новый дом, и нового любовника. Увольнительных у него больше нет. — И что собираешься делать?       А удивляться, пожалуй, нечему. Разве Доберман хоть когда-нибудь отличался верностью или на него можно было положиться? На арене никто кроме Дьюка не хотел работать с ним в связке. А ему, Хайдигеру, Доберман лгал регулярно. Подвёл под уголовное следствие и если вспомнить всё дерьмо, то удивительно, как вообще они держатся рядом. И непонятно, с чего вдруг Доберману вести себя иначе, разве когда-то семья, команда или чужое доверие для него хоть что-то значили?       Хайдигер чувствует себя идиотом, наступившим на всем очевидные грабли.       Доберман плавно встаёт, и Хайдигер может поклясться, что он под синхронизацией, непонятно зачем. — Пойду. — Куда? — Делать то, что я ещё могу.

***

      Вечером Йен работает на кухне. В небольшом доме нет комнаты под кабинет. Раньше у Йена был секретарь, юрист и поверенный. Теперь — только ноутбук и холодная бутылка пива в холодильнике.       Надо что-то ответить Бенни. Он ждёт и долго ждать не будет — я его знаю. Йену за его статьи неплохо платят. Иногда мне нравится думать, что у нас всё нормально. Но думать так — признак страха и слабости. — Йен? — Что?       Зачем я его дёрнул? Убедиться, что всё хорошо и необязательно подыхать?       Чужая ладонь ложится мне на голову. — Алекс, что?       Почему-то каждый раз, когда я слышу собственное имя, мне становится смешно. Хочется сказать, разуй глаза. У кукол нет имён. Насрать, свободный или нет, ничего не изменится только от того, что гладиатора спустят с цепи. И человеком он не станет. Надо быть тупорылым идиотом, чтобы не понимать.       А он — не гладиатор. Он должен быть Йеном Хайдигером. Но он больше не Йен. Потому что мы оба выбрали спасать меня. — Тебе нравится? — Нравится?..       Он не понимает, о чём я. Значит — нет. Когда чувствуешь радость или удовлетворение — сразу понимаешь, к чему вопрос. — Эта работа. — Не особо. Но за неё платят. По крайней мере, писать статьи — это то, что я ещё могу. Нам нужны деньги.       Мне нужны деньги. А я трясусь за свою шкуру. По сути, и не мою уже. Не отвечаю Бенни. Жалею себя, как сука. — Рори спит? — Не знаю. — Меньше всего меня сейчас беспокоит Рори. — Я уложил, дал одеяло, выключил свет. Откуда я знаю, спит или нет. Мне что, сторожить?       Вопрос — нормальный. А я срываюсь с нихрена, как сопливое мясо перед первым выходом. Ни выдержки, ни хладнокровия. — Не веди себя как мерзавец, она же твоя дочь. — Мне достаточно того, что она твоя.       Йен упорно верит в мою привязанность к Рори.       Целый год я думал, она — единственное, что от него осталось. А потом нашел Йена — на коляске в этом вонючем разваливающиеся старом доме, под чужой блядской уродской фамилией. Любопытные выблядки со всех сторон. Всё неправильно, наизнанку. На хер. Я понял, что оказался прав. Прежний Йен Хайдигер не жил так, не разговаривал так, не терпел надоедливых сук, как те, что теперь трутся по соседству. Он будто продал душу за меня. Превратился в Джека Питерсона и провалился в ад, где нельзя даже послать на хер или пальнуть в недоноска, который на тебя пялится или лезет с вопросами. А я позволил. — Алекс, в чём дело?       Я не знаю, как объяснить Йену, что такая жизнь не для него. А жизнь на воле — не для меня. — Тебе не нравится эта работа. Ты просто привык. Делаешь вид, что привык. А на деле всё равно каждый день ноешь. Таскаешься втихую по врачам, потом ноешь с удвоенной силой. Всё дерьмово. Знаешь, Атлас и Кинг, и Порезанный были бы счастливы оказаться на твоём месте, Йен. Пусть без ног, зато на свободе.       Но не он. Любому из нас хватило бы выползти из той выгребной ямы, которую называли боксами, сбежать от крематория, пусть даже без ног. Но Йен Хайдигер не может довольствоваться подобным. За мной должок.       Рука уползает с моей головы. — Ты серьёзно? Я виноват, что не радуюсь, став калекой? Слишком напряжно со мной возиться? Надоело меня таскать и слушать нытье? — Да, таскать тебя на руках точно больше не хочется.       Кажется, я говорю это вслух. А Йен даже не скрывает, что жалеет о своём решении. И я жалею. Тут мы мыслим одинаково. — И что собираешься делать?       У меня есть план. У меня есть шанс. У меня есть всё необходимое оружие. — Пойду. — Куда?       «Вернуть обратно Йена Хайдигера» — вертится в голове. — Делать то, что я ещё могу, — говорю я вслух. И в принципе, это одно и то же.