И безумие шепчет

Я решусь убить себя однажды, Может осенью, но скорее зимой, Когда ветер зазвенит тревожно, Когда в душе расцветёт беспокойства прибой... Я решусь убить себя кроваво, Чтобы слезы и боль рекой, Чтобы ночью в объятья нирваны Унес меня безмятежной рекой Не рассвет и не жизнь в убежденьях, Не любовь и не шепот звёзд, А холодный свет поднебесья, Ледяных лезвий жалобный вой... Я избавлюсь от своего тела, Закопаю в лесу средь могил. Я избавлюсь от своего тела, Руками тех, кто, быть может, когда-то меня любил... Я раскрою эмоции миру, Быть может я даже смогу покричать... Я избавлюсь от бренного мира, Изничтожив свет в своих глазах... Может быть я скончаюсь завтра, Просто отдав тело железным путям. Или свет от фар слепящих, Уведет меня в астрал. Я живу и как будто даже не пытаюсь выжить. Я живу и плачу по ночам. Может кто-то и хотел бы выслушать, Но я никому свое не отдам. Я умру может в среду или в субботу, Может воскресенье заберёт меня... Я умру скорее всего ночью, Или с наступлением утра… От автора…

      Его мысли одна большая черная дыра. Его чувства бездонная дыра под ребрами. Он разваливается, разлагается по кускам, рушится и выцветает в пыль и пепел, в грязь под прохудившимися осенними кроссовками. Его ноги тоненькие спички, его руки слабы и беспомощны... Здесь, в этом гниющем мраке у него лишь одно преимущество – верткость. Даже не скорость, какая скорость может быть у вечно голодного ребенка? А вот верткость ему не раз помогала, хотя частенько и сменялась детской неловкостью. Чудом вывернуться из чьих-то сулящих неприятности рук, протиснуться сквозь узкую щель и беззвучно глотать кровь из в очередной раз расквашенного носа. Холод, голод и запах разложения, как привычно, как знакомо… Какая-то накуренная шлюха за углом, кажется получила по щам и обиженно заскулила. Мимо бесшумно прошагал опасный громила. Наверное кто-то из подручных теневых боссов Готэма. Слишком опасные у него движения, хотя... почём ему знать. Здесь в трущобах все обманчиво.       Кажется, он не ел уже больше недели и сегодня ему снова досталось. Обнимая худыми руками выпуклые ребра, по которым сегодня изрядно прошлись ногами, Джейсон бездумно жевал губы. Тогда он ещё не знал, что переломы бывают разные, что его кости слишком быстро ломаются. Весь следующий месяц он будет валятся на сыром матрасе в давно уже заброшенной и почти развалившейся пожарной части в горячке и едва слышно подвывать, перекатываясь с бока на бок. Джейсон не знал, что от отчаянья он будет жрать склизкий мох со стен. Тогда Джейсон и понятия не имел, что при каждом его движении сломанные ребра могли проткнуть лёгкие и он захлебнулся бы кровью. Сколь ему тогда было? Пять? Шесть? Нет, кажется семь. Тот год, когда не было лета, только осень и зима. Тот год, который был самым голодным и самым смертельным для жителей аллеи. Тот год, когда от голода в Готэме появилась банда людоедов, жравших трупы на улицах. Тот такой давний год…       Корчась на полу, маленький Джейсон даже не думал о том, что его такие хрупкие ребра навсегда останутся кривыми вогнутыми и выпирающими линиями под тонкой кожей. Когда он стал старше, он кажется даже считал выгнутые и тупо улыбаясь давил на особо заметные выпуклости. Они казались ему забавными. Так весело шатались под его руками. Кажется его качало и кто-то нежно перебирал его ломкие волосы... Мама? Нет она давным давно умерла… может он снова заблудился в своих воспоминаниях? Но у его мамы никогда не было таких теплых и больших рук. Они были тонкие и ледяные, с неровно обкусанными фиолетовыми ногтями, а когда она приглаживала его волосы, Джейсон всегда чувствовал ее дрожь, ее вечный страх, засевший даже в костях, и как он ее не любил, но рядом с ней он никогда не чувствовал себя в безопасности. Мама никогда не могла защитить его, а он как бы не пытался никогда не мог уберечь ее. Перед глазами проносились какие-то светлые размытые пятна, возможно звёзды... Так много равнодушных светлых огоньков… он, кажется, был во что-то закутан, кто-то теплый прижимал его к себе. С трудом вытащив руку, Джейсон устало потёр глаза и прислонился пульсирующим виском к ледяному стеклу, меж пальцев было влажно, а перед глазами расплывался мрак. В его голове кричала мама, в последнем отчаянном порыве прижимаясь к его хрупким плечам и царапая дверь такими же обгрызеными ногтями с фиолетовым отливом. Она кричала и, кажется, снова била его, а потом горько рыдала. Она шептала ему на ухо, что не хочет умирать, и что она обязана была так поступить, у нее не было другого выхода. А он, ослабевшими пальцами гладя ее щеки, оставлял кровавые разводы и пытался ей улыбаться. Женщина так часто врала даже себе, что он понимал, она хочет услышать ложь даже сейчас, чтобы её ребёнок сказал ей, что их спасут, что они выберутся, что всё будет хорошо... Но Джейсон почему-то никогда не мог врать ей… Он изо всех сил прижимал сломанным руками ее хрупкое тело к себе, и одними губами говорил ей, как сильно ее любит, что она самая красивая на свете, что он благодарен ей несмотря ни на что. Она просила прощения и всхлипывала. А он повторял и повторял, что она ни в чем не виновата, что ему нечего ей прощать, и в последние секунды он прикрыл ее своим телом, но почему-то, когда они упали, Джейсон увидел ее мертвые глаза. Такие пустые и тусклые Такие же как всю жизнь смотрели с ее лица, когда возвращался домой отец, такие, в которых иногда прятались задорные искорки или же это было отражение блеклых кухонных ламп. Огни, которые сейчас проносились за окном. Огни, которые никогда не грели даже если он прижимался к ней и охватывал своими тонкими ручками. Она всегда была так далеко, словно за толстым ледяным стеклом... Стеклом, которое он небрежно гладит и на котором безумно пытается поймать бледными дрожащими пальцами отражение огней за ним. Его голова кружилась и кажется болел живот… неужели отец вернулся сегодня пораньше и снова всыпал ему?